Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"

Автор книги: Ева Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Галина спросила, о чём именно она собирается говорить. Зоя почувствовала желание рассердиться на недоверие, но вспомнила, что сама дала ему основание. Ответила, что скажет людям: подруга не признавалась ей в получении денег, разговор был выдуман. Администратор не улыбнулась и не поблагодарила. Только уточнила, точно ли она готова это произнести перед теми, кто слышал прежнее утверждение, и, получив ответ, записала её имя рядом с остальными.

В среду Зоя несколько раз порывалась подойти к Людмиле до встречи. Хотелось заранее сказать, что всё поняла, спросить, не станет ли хуже, если объяснить обстоятельства чуть мягче, узнать, можно ли обойтись без упоминания займа. Подруга прошла мимо её места, поздоровалась и задержалась у соседнего прилавка по рабочему вопросу. Зоя не окликнула. Она уже пробовала сделать признание безопасным для себя, оставив Людмилу разбираться с последствиями; ещё один такой разговор только повторил бы ночной визит.

К вечеру Людмила освободила стол в кабинете и принесла из соседнего помещения ещё два стула. Пришли Тамара, Лида, женщина с постельным бельём и мужчина, который показывал переписку с Геннадием. У двери остановился Павел Ильич, сказав, что послушает немного, пока ждёт машину. Галина разложила копии, отделив те страницы, которые относились к конкретным людям, чтобы не показывать всем чужие личные сведения. Зоя вошла, когда остальные уже устроились, и Людмила почувствовала, как напряглись плечи.

Она знала от Галины, зачем подруга собирается прийти, но довериться этому обещанию не смогла. В памяти слишком ясно стояла другая встреча, Зоина застёгнутая куртка, её взгляд в сторону и выдуманная подробность про чай. Сегодня подруга сняла пальто и повесила его у двери. Сумку положила на свободный стул, потом снова взяла, не решаясь занять место. Людмила собиралась предложить ей сесть, но Зоя сама попросила сначала дать ей сказать.

– Я на прошлой встрече соврала, – произнесла она. Слова прозвучали сухо, словно ей не хватило воздуха, и Зоя сглотнула, прежде чем продолжить. – Людмила не говорила мне, что получила от Геннадия деньги на содержание рынка. Ни в тот вечер, когда мы разбирали шкаф, ни в другой. Я придумала, будто она призналась мне наедине.

Тамара резко повернулась к ней, задев локтем соседний стул. Женщина с постельным бельём сказала, что не понимает, как можно придумать такое случайно, и Зоя ответила, что случайности не было. Геннадий попросил поддержать его слова, объяснив, что близкой подруге поверят охотнее. Она знала, что разговора не было, и всё равно назвала настоящий вечер в кабинете, чтобы её утверждение выглядело убедительнее. Людмила слушала, прижав ладони к коленям, и не смотрела на остальных.

– Ты мне после ещё сказала, что Люда всё отрицает со злости, – напомнила Тамара. Она уже не пыталась говорить негромко, но Зоя не отступила к двери. – Я ведь к ней на следующий день подходила, требовала объяснений. Ты стояла рядом и молчала. Зачем тебе это было?

Зоя рассказала о семидесяти тысячах на закупку. Сначала Геннадий выдал заём без условия выступать за него, а когда товар уже был заказан и получен, попросил подтвердить выдуманный разговор. Она согласилась, потому что боялась лишиться дальнейшей помощи и надеялась, что он даст больше времени на возврат. Слова давались трудно, хотелось добавить про сестру, про возраст, про пустые полки. Зоя начала было объяснять, что с деньгами было тяжело, но увидела Тамарино лицо и остановилась.

– У меня тоже не лишние были, – сказала Тамара. Она сдвинула к краю стола свою папку, будто теперь та мешала сидеть. – Я не просто так за год заплатила, я себе потом во всём отказала. А ты решила, что нам можно ещё и это рассказать, лишь бы тебе с закупкой помогли. Мы же тебя знали, Зоя.

Женщина рядом с ней спросила, почему теперь нужно верить новому рассказу. Может быть, Людмила обещала больше или пригрозила забрать место. Зоя ответила, что подруга ничего ей не обещала и личной помощи больше не оказывает. Оплаченное место сохранила ещё до того, как Зоя решила исправить ложь. Лида коротко подтвердила, что сама предлагала убрать её с рынка и получила отказ. Людмила подняла голову на эти слова, но не вмешалась.

– Геннадий позавчера снова предлагал деньги, – продолжила Зоя. Она наконец положила сумку на пол, потому что пальцы устали держать ручки. – И срок по старому займу готов был перенести, если понадобится. Я могла согласиться, он от меня не отказывался. Но тогда пришлось бы дальше молчать про то, что я выдумала.

Павел Ильич заметил, что они сначала ссорятся, потом мирятся, а остальным предлагают каждый раз менять мнение. Зоя сказала, что с Людмилой не помирилась. Она не знает, простит ли её подруга, и не пришла требовать этого при людях. Пришла исправить то, что сама сказала здесь в конце марта. После этих слов она повернулась к Людмиле, но та не улыбнулась и не подала знака, что всё закончилось.

Людмила чувствовала, как по телу проходит дрожь, которой не было во время визита покупателя. Там она могла остановить разговор, повторить отказ, уйти к делам. Сейчас оставалось слушать человека, который публично возвращал ей право на собственные слова, и не торопиться благодарить за исправление причинённого вреда. Ей было жалко Зою, стоявшую перед знакомыми людьми с красным лицом, но жалость не стирала того дня, когда подруга видела её растерянность и всё равно продолжала. Людмила медленно разжала пальцы на коленях и спросила, готова ли Зоя повторить это Наталье.

– Готова, – ответила та. Она кивнула несколько раз, словно хотела убедиться, что её услышали. – И тем, кому я потом говорила про тебя, скажу сама. Новых денег у Геннадия брать не буду, старые стану возвращать по расписке, из того, что заработаю. Я ему сегодня об этом напишу.

Тамара потребовала, чтобы Зоя не ограничилась этим кабинетом. По рынку уже разошлось, будто хозяйка получила все средства и прячет их от людей; некоторые пересказывали обвинение покупателям, не задумываясь, чем это обернётся для торговли. Зоя сказала, что поговорит с теми, кому рассказывала сама, и попросит исправить пересказ. Обещать, что к утру никто больше не повторит ложь, она не стала. Постояла ещё немного, затем села на свободный стул у стены, и в кабинете наступила неловкая тишина.

Людмила подвинула к себе приготовленные бумаги. Сначала ей пришлось найти нужную страницу заново, хотя перед встречей она несколько раз проверила порядок. Галина молча показала закладку, и хозяйка смогла начать с дат. Она объяснила, что Зоино признание касается выдуманного разговора, а происхождение и движение денег нужно рассматривать отдельно. Полной картины у них ещё нет, однако уже есть сведения, которые не зависят от того, кто с кем дружит и кому верит.

Каждый из присутствующих увидел копию собственной оплаты или запись, относящуюся к его месту. Они сверяли даты с сообщениями Геннадия, вспоминали, что именно он обещал и почему просил решать вопросы непосредственно с ним. Мужчина, прежде опасавшийся ссоры с бывшим хозяином, достал телефон без прежних оговорок. Нашёл сообщение, где говорилось, что Людмила согласна на годовой платёж и занята переездом. Женщина с постельным бельём долго искала свою переписку, потом призналась, что часть разговоров была по телефону и подтвердить их сообщениями не получится.

Галина показала записи о работах, которые действительно выполнялись до передачи рынка. Небольшой ремонт, на который ссылался Геннадий, закончили раньше февральских сборов, а обещанных после годовой оплаты работ в их проходе не проводили. Тамара подтвердила это, вспомнив, как сама освобождала место для мастера. Людмила попросила не смешивать отсутствие нового ремонта со всеми расходами рынка: охрана, свет и другие повседневные нужды оплачивались, и эти суммы тоже нужно учитывать. Ей было важно, чтобы теперь никто не заменил одну удобную версию другой.

На нескольких полученных страницах были видны распоряжения о переводах, сделанных ещё до того, как она приняла хозяйство. По датам они шли после крупных февральских поступлений, распоряжался средствами Геннадий. В этих записях Людмила не значилась получателем. Но названия и пояснения сами по себе ещё не доказывали, на что в итоге потратили всё выведенное, и Наталья отдельно предупредила её не делать поспешного общего вывода. Людмила передала это предупреждение присутствующим простыми словами: по части денег нужны дополнительные подтверждения, а некоторые объяснения бывшего мужа предстоит проверить.

– Значит, они ушли ещё при нём, – сказала женщина с постельным бельём. Она наклонилась к листу, сравнивая число с датой собственной квитанции. – А нам он потом говорил, что тебе передал на содержание. И я тебе тоже это повторяла, потому что Зоя сказала…

Она не закончила и посмотрела в сторону подруги хозяйки. Зоя сидела, опустив руки, и ничего не возразила. Людмила ответила, что именно поэтому попросила смотреть на даты и получателей, а не только слушать рассказы. Она не может показать людям деньги, которых не получала, зато может предъявить то, что удалось восстановить по доступным записям. Женщина ещё раз провела пальцем рядом со своей датой, затем попросила дать ей номер Натальи: у неё дома сохранилась бумага, которую Геннадий заполнял при изменении условий оплаты.

Мужчина у двери сказал, что готов передать переписку полностью, без вырезанных отдельных сообщений. Лида напомнила о другом торговце, которому в феврале тоже предлагали скидку, но тот отказался платить за год; возможно, у него остался разговор об обещанном ремонте. Галина записала имя, не обещая, что человек согласится участвовать. Павел Ильич слушал молча, потом сообщил, что ему пора, и вышел, так и не объяснив, изменилось ли его мнение. Людмила проводила его взглядом и вернулась к вопросам оставшихся.

Тамара сказала, что теперь иначе смотрит на историю с деньгами, но прежних Людмилиных обещаний это не отменяет. Она сама не один раз спрашивала про свет и воду, получала уверенный ответ, а потом снова ждала. Людмила согласилась. Рассказала, что снаружи уже сделано, чего пока нельзя требовать от непросохшей стены и когда Галина вместе с торговцами проверит результат после дождя. Обещать, что больше никаких неудобств не будет, она не стала. Тамара выслушала, уточнила день и записала его на обратной стороне своей копии.

Встреча закончилась позже, чем планировали. Людмила устала так, будто несколько часов стояла на холоде, хотя в кабинете было тепло. Люди забирали бумаги, договаривались, кто принесёт недостающее завтра, ещё раз спорили о датах. Женщина с постельным бельём задержалась у стола и сказала, что зря тогда поверила без подтверждений. Людмила ответила, что ей было тяжело слышать обвинения, и не добавила привычного «ничего страшного». Женщина кивнула, приняла эти слова и ушла вместе с Тамарой.

Зоя поднялась последней из торговцев. Взяла пальто, посмотрела на Людмилу, но не стала подходить с просьбой поговорить ещё. Вместо этого спросила Галину, когда можно связаться с Натальей, чтобы повторить признание и ответить на вопросы. Администратор записала её номер для передачи и сказала, что уточнит удобное время. Зоя поблагодарила, пожелала обеим доброго вечера и вышла. Людмила следила, как закрывается дверь, и чувствовала не прощение, а первую за несколько недель возможность не ждать от неё нового удара прямо сейчас.

Галина начала убирать стулья, но Людмила остановила её и помогла сама. Они молча отнесли лишние в соседнее помещение, протёрли стол, собрали забытые копии. Администратор спросила, оставить ли папку на завтра здесь или убрать в шкаф. Людмила выбрала шкаф и вдруг заметила, что больше не смотрит на его верхнюю полку с тем отвращением, которое появилось после выдуманного признания. Это снова был старый неудобный шкаф, где нужно освободить место для текущих бумаг. Фотографии из него она давно забрала домой.

На улице уже зажглись фонари. Людмила шла к остановке, чувствуя в сумке тяжесть папки для Натальи, и набрала Киру. Дочь ответила из магазина, попросила минуту, чтобы отойти от кассы, и мать впервые не стала говорить, что перезвонит потом: подождала, слушая шорох пакетов. Когда Кира смогла говорить, Людмила сказала, что Зоя призналась перед всеми. Дочь спросила, как она сама, и на этот простой вопрос оказалось труднее ответить, чем пересказать встречу.

– Я рада, что она сказала правду, – произнесла Людмила, остановившись у ограды, чтобы не мешать прохожим. Кира молчала, давая ей договорить. – Но пока не могу обрадоваться ей самой. Смотрела сегодня и всё вспоминала, как она тогда стояла в кабинете. Наверное, мне понадобится время.

Кира ответила, что приедет в воскресенье, если мать свободна, и спросила, не хотят ли они вместе приготовить что-нибудь кроме запеканки и супа. Людмила засмеялась тихо, неожиданно для себя. Предложила запечь рыбу, потом вспомнила, что дочь любит другую, и они несколько минут обсуждали ужин. О Геннадии в этом разговоре больше не говорили. Когда подошёл автобус, Людмила попрощалась, убрала телефон и заняла место у окна, не открывая папку до самого дома.

Зоя тем временем сидела за кухонным столом перед телефоном. Сообщение Геннадию она написала ещё на рынке, но отправить смогла только сейчас. Указала без объяснений, что рассказала торговцам правду о выдуманном разговоре, от дальнейших займов отказывается, полученные семьдесят тысяч вернёт по расписке. Она несколько раз перечитала сообщение и убрала из конца фразу о том, что он сам её вынудил. Нажав отправку, она положила телефон экраном вниз и открыла тетрадь с продажами.

Ответ пришёл быстро. Геннадий написал, что после такого на его помощь рассчитывать не стоит, и напомнил о сроке. Зоя долго смотрела на сообщение, испытывая тот самый страх, из-за которого согласилась солгать: теперь придётся закупаться осторожнее, откладывать на возврат, отказывать себе в лишнем и не рассчитывать, что кто-нибудь добавит недостающее. Затем она выписала сумму долга отдельно от денег, которые ещё оставалось вернуть сестре. Долго считала, сколько сможет откладывать при нынешней торговле, зачеркнула слишком смелую цифру и поставила меньшую.

На следующий день у её места остановилась Тамара. Не заговорила о покрывалах и не сделала вид, что всё забыто: спросила, сказала ли Зоя правду женщине, с которой обсуждала Людмилу после той встречи. Зоя ответила, что ещё не успела, но позвонит сегодня, и при Тамаре достала записную книжку, чтобы не отложить снова. Соседка кивнула без улыбки и ушла. Было неприятно понимать, что теперь проверяют её собственные обещания, однако возмущаться Зоя не стала.

Людмила пришла в проход чуть позже вместе с Галиной. Они осмотрели место у стены, уточнили у торговцев, не появилась ли новая влага, и договорились пока не придвигать запас вплотную. Когда Зоя попросила открыть помещение с коробками, администратор передала ей ключ и напомнила вернуть до обеда. Всё произошло так же, как накануне, до признания. Людмила не обняла подругу, не предложила чай, но и не прошла мимо её просьбы, будто та теперь должна терпеть любые неудобства.

К полудню женщина с постельным бельём принесла обещанную бумагу. Людмила забрала её в кабинет, сделала копию и вернула оригинал, договорившись передать сведения Наталье. За окном Надя показывала заказчице готовую юбку, у ворот остановился мужчина, расспрашивавший о выходной торговле, а Галина звала хозяйку уточнить, какое место можно ему предложить. Людмила закрыла папку и вышла во двор. Ей всё ещё предстояло вернуть деньги и заслужить доверие людей, но сегодня они обращались к ней с вопросами о работе, и она могла отвечать за свои решения, не оглядываясь на Геннадия.

: . В тексте около 4600 слов; однофразных абзацев нет.

Глава 8. Ты можешь уехать

Глава 8. Ты можешь уехать

Людмила позвонила человеку, который должен был заменить сломанную ручку на боковой двери, в половине девятого утра. Он удивился, но ответил терпеливо: с Галиной уже договорились на завтра, ручку он купил, приедет до открытия. Людмила уточнила, точно ли подойдёт замок, попросила предупредить за полчаса и только после этого заметила администратора в дверях кабинета. Галина держала два бумажных стакана с кофе. Один поставила перед хозяйкой, второй оставила себе и спросила, почему та снова звонит мастеру, если вчера они всё обсудили.

– Я хотела убедиться, что он не забыл, – ответила Людмила. Она убрала телефон, подвинула стакан подальше от бумаг и сняла крышку, чтобы кофе быстрее остыл. – Ты же знаешь, как бывает. Сначала говорят, что приедут, потом весь день ждёшь, а у них другой заказ.

– Знаю, – согласилась Галина и села, не расстёгивая лёгкую куртку. На улице уже было тепло, но в кабинете по утрам ещё тянуло от окна. – Поэтому я вчера ему сама позвонила. А сейчас он не понимает, с кем договариваться и кого предупреждать. Меня он уже предупредил, я записала время. Что мне ему теперь говорить?

Людмила хотела ответить, что лишняя проверка никому не мешает, но вспомнила предыдущий вечер. Галина показывала запись в журнале, называла стоимость, просила не заставлять уборщицу мыть пол у бокового входа до окончания работы. Всё было сказано при ней, и она сама согласилась. Утром ей просто стало тревожно, что кто-нибудь что-нибудь забудет. Позвонить показалось легче, чем несколько минут потерпеть собственное беспокойство, а теперь администратор сидела напротив и ждала, чтобы хозяйка объяснила, зачем поручила ей дело, которое тут же взяла обратно.

– Говори, что работаешь с ним ты, – сказала Людмила после паузы. Она попробовала кофе, обожгла губу и поставила стакан. – Я больше не буду звонить. Если что-то изменится, скажешь мне.

Галина кивнула, но уходить не стала. Напомнила, что накануне Людмила сама пошла переставлять стол во дворе, хотя договорились сделать это вечером с работником, а позавчера передала Наде другое время для вывоза ненужных полок. Надя потом полчаса выясняла, ждать ли машину утром или после обеда. Людмила слышала в перечислении почти упрёк в бесполезности всего, что делала с марта, и от этого хотелось защищаться. Однако Галина говорила о трёх конкретных случаях и не пыталась спорить с её правом управлять рынком. Она просила не менять уже принятые обычные решения без необходимости.

К концу мая в действующем проходе стало заметно теснее. Рядом с Надиной мастерской заработало небольшое место ремонта обуви, ещё в одном помещении принимали заказы на шторы и подшивали тяжёлые портьеры, за которые Надя не бралась. Два прежде пустовавших прилавка заняли продавцы, готовые платить помесячно. Во дворе на выходных торговали уже не всегда одни и те же люди: кто-то возвращался, кто-то пропускал неделю, но свободное место теперь иногда спрашивали заранее. Закрытый ряд по-прежнему оставался закрытым, и Людмила старалась не смотреть туда всякий раз, когда проходила мимо.

Новые поступления вместе с оплатой двенадцати прежних помесячных мест начали покрывать обычные расходы работающей части рынка. Восемнадцать торговцев, внесших годовой аванс при Геннадии, продолжали пользоваться оплаченными местами; с них Людмила ничего повторно не брала. Деньги от машины перестали убывать каждую неделю. Запас оставался небольшим, большого ремонта из него не оплатишь, но зарплату и ближайшие счета уже можно было закрыть из того, что зарабатывало само хозяйство. Галина показывала это в конце каждой недели, а Людмила всё равно задерживалась по вечерам, словно лишние часы в кабинете могли удержать удачное равновесие.

Она заново проверяла сообщения о поставках, пересчитывала занятые места во дворе и выходила посмотреть, убрали ли пустые ящики. Если по дороге встречала человека с просьбой, принималась решать её сразу, даже когда тот уже договорился с Галиной. Потом удивлялась, почему администратор всё чаще отвечала коротко и просила сначала прочитать записи. Людмила знала, как плохо раньше следила за собственными обещаниями, и теперь боялась повторить прежнее. Разница между вниманием и постоянным вмешательством оставалась для неё болезненно неясной.

Кира позвонила в тот день около полудня. Спросила, сможет ли мать вечером встретиться, и Людмила сразу уточнила, всё ли в порядке. Дочь ответила, что всё хорошо, просто есть новость. По голосу было слышно сдерживаемое волнение, но рассказывать по телефону Кира не стала: у неё заканчивался перерыв. Они договорились поужинать у Людмилы. Мать убрала телефон и ещё несколько минут пыталась угадать, о чём пойдёт речь, прежде чем вспомнила стажировку, ответа на которую дочь ждала с весны.

Кира пришла с небольшим бумажным пакетом, где лежали две булочки с корицей. Поставила его на кухонный стол, сняла куртку и спросила, не нужно ли помочь с ужином. Людмила предложила нарезать огурцы, а сама занялась сковородой. Дочь несколько раз начинала говорить и отвлекалась на обычные вопросы: куда убрать доску, есть ли чистая миска, не слишком ли крупно она режет. Наконец вытерла руки и положила перед матерью телефон с открытым письмом. Приглашение пришло окончательное, с датой начала, адресом и просьбой подтвердить участие в ближайшие дни.

Людмила прочитала первые строки, улыбнулась и обняла дочь. Кира прижалась к ней охотно, почти по-детски, но тут же отстранилась, чтобы мать могла снять сковороду с огня. Стали говорить о жилье, дороге и трёх летних месяцах. Часть расходов покрывала программа, остальное Кира собиралась оплатить из накоплений, которые откладывала ещё до развода родителей. Она рассказывала быстро, перескакивая с одного на другое, и Людмила старалась слушать так, чтобы не показать, как внутри уже начала считать недели до возвращения.

– Ты уже ответила? – спросила она, когда сели за стол. Кира положила телефон рядом с тарелкой экраном вниз и покачала головой. – А до какого числа нужно? Может быть, можно попросить, чтобы ты приехала немного позже, не с самого начала?

У дочери изменилось лицо. Не сразу, без резкой обиды: она просто перестала улыбаться и аккуратно положила вилку, которой только что разделяла кусочек рыбы. Сказала, что программа начинается для всей группы одновременно. Людмила кивнула, хотя услышала в ответе прежде всего невозможность отсрочки, и спросила, не бывает ли у них другого набора. Кира уточнила, почему мать об этом спрашивает. Пришлось произнести вслух то, что ещё минуту назад казалось всего лишь осторожным поиском удобного решения.

– Я думала, ты немного подождёшь, пока здесь станет спокойнее, – сказала Людмила. Она потянулась поправить салфетку под тарелкой и оставила её как лежала. – Не откажешься совсем. Просто сейчас столько всего ещё держится на честном слове. Ты уедешь на всё лето, а я даже не знаю, что будет через месяц.

– Мама, мне это письмо пришло позавчера, – ответила Кира. Она говорила тихо, и Людмила невольно наклонилась ближе. – Я два дня не отвечаю, хотя очень хочу поехать. Вчера открыла форму, начала заполнять и подумала, как тебе будет одной вечером. Потом закрыла. Я уже стыжусь, что вообще радуюсь приглашению.

Людмила хотела сказать, что никогда не запрещала ей ехать, но дочь напомнила, о чём они говорили только что. Просьба подождать означала пропустить этот набор. Другой может быть через год, а может вообще не оказаться подходящим; Кира не могла рассчитывать, что приглашение будут хранить для неё, пока в семье всё наладится. Мать слушала, чувствуя, как недавняя радость от хорошей новости превращается в неловкость за собственные вопросы. Она не собиралась отнимать у дочери стажировку, но именно к этому вёл предложенный ею выход.

– Я не прошу тебя всю жизнь возле меня сидеть, – сказала Людмила, и сама услышала, как резко прозвучало «всю жизнь». Кира отвела глаза к окну. – Ты же видишь, что последние месяцы происходило. Мне тяжело, я не могу притвориться, что спокойно тебя провожу и ничего не почувствую.

– Я не прошу ничего не чувствовать, – ответила дочь. Она взяла стакан, но пить не стала, только держала его ладонями. – Я тоже буду скучать. Но я устала каждый раз решать сначала, насколько тебе будет одиноко, а потом уже думать о своих планах. Я приезжаю, потому что хочу тебя видеть, а иногда ловлю себя на том, что боюсь не приехать. Даже если ты ничего прямо не говоришь.

Людмила отодвинула стул. Ей понадобилось встать, убрать сковороду, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть перед дочерью с лицом женщины, которую обвиняют в чрезмерной любви. Она начала собирать со стола, хотя обе ещё не доели, и Кира остановила её, придержала свою тарелку. Людмила замерла с пустым блюдом в руках. Никакого решения сейчас не было: ни обещания дождаться спокойного времени, ни уверенности, что после этих слов они смогут просто продолжить ужин.

– Ты думаешь, я нарочно тебя удерживаю? – спросила она. Кира покачала головой, но мать уже чувствовала, что ищет для себя слишком лёгкое оправдание. – Мне правда страшно. Здесь только-только стало получаться, с отцом всё ещё не решено, с Зоей я даже не знаю, как разговаривать. Иногда ты приходишь, и я впервые за день могу нормально вздохнуть.

– Я знаю, – сказала Кира, и от этого спокойного ответа Людмиле стало ещё тяжелее. Дочь убрала руки со стакана и посмотрела на неё прямо. – Но спокойное время может вообще не наступить. Сейчас рынок, потом ещё что-нибудь. Я не могу ждать, пока у тебя не останется ни одной причины нуждаться во мне.

Людмила не нашлась с ответом. Ей хотелось возразить, что дочь всё поняла слишком буквально, что они могли бы обсудить ещё, придумать иначе. Но Кира уже спросила, можно ли забрать оставшуюся булочку с собой, и начала складывать в сумку телефон и ключи. Мать предложила чай, однако дочь сказала, что сегодня поедет домой. В прихожей они попрощались без привычного долгого объятия, хотя Кира всё же коснулась её плеча. Людмила закрыла дверь и некоторое время стояла, слушая, как стихает лифт.

На столе осталось два недоеденных ужина. Людмила накрыла тарелки, убрала рыбу в холодильник и вымыла посуду, стараясь не трогать телефон. В голове возникало готовое сообщение: она не то имела в виду, Кира зря так остро отреагировала, можно ведь понять и мать. Несколько раз Людмила почти садилась его писать. Потом вспоминала, как в марте дочь отказалась сообщать отцу о её делах и пришла рассказать об этом сама, не дожидаясь, пока кто-нибудь узнает. Тогда Людмила пообещала не требовать от неё отказа от собственной связи с отцом; теперь пыталась распоряжаться уже не встречами, а целым летом.

Она достала телефон только перед сном. Открыла пересланное приглашение, внимательно прочитала даты и впервые посмотрела на письмо не как на известие о предстоящем одиночестве. Кира ждала этого несколько месяцев, собирала документы, откладывала деньги, строила планы ещё тогда, когда мать была занята разделом имущества. Людмила знала обо всём и всё-таки спросила, нельзя ли подождать. Она написала дочери, что завтра хотела бы продолжить разговор, если той удобно, и не добавила объяснений. Ответ пришёл через несколько минут: после работы Кира будет дома.

На следующий день Людмила ушла с рынка вовремя. Галина проводила её удивлённым взглядом, но ничего не спросила; только напомнила, что ручку заменили и всё закрывается нормально. Людмила кивнула, не отправившись проверять дверь. По дороге к дочери она зашла в магазин за хлебом, затем вышла, вспомнив, что не знает, нужен ли Кире хлеб и вообще ждёт ли та продуктов. Позвонила, спросила, что принести к ужину, и услышала просьбу купить помидоры. Взяла несколько спелых, не стала добавлять полный пакет еды и приехала в оговорённое время.

Кира открыла в домашних брюках и старой футболке, на плече которой остался след от влажных волос. В квартире пахло шампунем и разогретым рисом. Людмила отдала помидоры, сняла обувь и прошла на кухню, где дочь уже поставила две тарелки. Некоторое время они занимались обычными делами, слишком осторожные друг с другом. Потом Людмила попросила сесть на минуту, пока ужин ещё греется, и сказала, что вчера была неправа.

– Я просила тебя отложить то, чего ты добивалась, потому что сама боюсь остаться одна, – продолжила она. Кира села напротив, не перебивая. – Это не было просьбой помочь мне один вечер. Я понимала, что речь о трёх месяцах, и всё равно стала искать, как оставить тебя здесь. Прости меня.

Дочь опустила взгляд к столу и долго ничего не отвечала. Людмила выдержала паузу, хотя хотелось немедленно объяснить, что она всё осознала и теперь можно перестать сердиться. Кира сказала, что вчера по дороге домой несколько раз собиралась отказаться от стажировки, а потом злилась на мать за собственную готовность это сделать. Ей не хотелось уезжать с ощущением, будто она бросает близкого человека в тяжёлое время. Людмила придвинулась чуть ближе и положила руку на стол, не пытаясь сразу взять дочь за пальцы.

– Ты можешь уехать, – сказала она. Кира подняла голову, и мать поспешила пояснить, прежде чем это прозвучит как выданное разрешение. – Я имею в виду, что со мной можно не оставаться из страха за меня. Я буду работать, общаться с людьми, у меня есть квартира, есть на что жить. Мне будет тебя не хватать, но с этим я справлюсь сама.

Кира спросила, что будет с рынком, если июнь окажется хуже мая. Людмила рассказала о новых местах, о поступлениях за выходные и о том, что ближайшая оплата работникам уже обеспечена. Запас небольшой, но он есть, и больше она не берёт каждую неделю из денег от машины. Закрытый ряд не станут открывать, пока на это нет средств, необязательные расходы можно отложить. Она говорила коротко, без тетрадей и попытки доказать полное благополучие. Дочь знала слишком многое, чтобы поверить в внезапное отсутствие трудностей, и Людмила этого от неё не требовала.

– Я могла бы оставить тебе часть накопленного, – предложила Кира после паузы. Она поднялась выключить плиту, затем вернулась, вытирая руки о полотенце. – Не всё, конечно. На первые расходы у меня останется, а там предусмотрена поддержка. Тебе хотя бы спокойнее будет, если что-нибудь срочное.

Людмила отказалась не сразу, сначала спросила, хватит ли дочери оставшегося, если понадобится сменить жильё или купить обратный билет раньше. Кира пожала плечами: вероятно, хватит, но точно она не считала. Мать ответила, что именно для таких случаев накопления должны остаться у неё. Рынок уже оплачивает повседневную работу, а большой ремонт всё равно нельзя начинать за счёт дочерней поездки. Людмила не хотела, чтобы согласие на отъезд превратилось в ещё одну цену, которую Кира заплатит за возможность заниматься своим.