Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"
Автор книги: Ева Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 2. За что я должна тебя благодарить
Глава 2. За что я должна тебя благодарить
В прихожей стояли три больших пакета, затянутых так туго, что из одного наружу торчал рукав Людмилиного кардигана. Она узнала его ещё с порога: тёмная шерсть, узкая кожаная полоска возле кармана, маленькая затяжка на манжете, которую всё собиралась убрать. Вероника открыла дверь в домашних брюках и светлой рубашке, с закатанными до локтей рукавами, и сразу отступила, указывая на приготовленное. Из кухни пахло кофе, в глубине дома негромко работал телевизор. Людмила задержалась на коврике, вытирая подошвы дольше, чем было нужно, потому что не могла отвести глаз от кардигана, зажатого между стенкой пакета и узлом.
– Я тут собрала, чтобы вы не тратили время, – сказала Вероника, прикрыв за ней дверь. Она посмотрела на сумку в Людмилиной руке, затем на пакеты и слегка сдвинула один ногой, освобождая проход. – Одежда в основном наверху была. Остальное тоже посмотрела, там много ненужного, но я пока не выбрасывала.
Людмила поставила сумку на знакомую скамейку и присела перед пакетом. Узел не поддавался, пришлось подцепить край ногтем и потянуть с силой, пока плотный пластик не растянулся. Под кардиганом лежали туфли, одинокая вешалка и светлая блузка, которую она оставляла в чехле, чтобы забрать отдельно. Теперь чехла не было, а на рукаве отпечаталась подошва. Людмила осторожно вытащила туфлю, поставила рядом с собой и подняла голову; Вероника наблюдала за ней с вежливым нетерпением, словно заранее выполненная работа почему-то не вызвала ожидаемой благодарности.
– Больше ничего не собирайте, – сказала Людмила. Она достала блузку целиком, расправила на коленях и попробовала стряхнуть тёмный след, хотя было понятно, что сейчас это бесполезно. – Я сама разберу свои вещи. Где чехлы, в которых висела одежда?
– Наверное, там, в гардеробной, – ответила Вероника и оглянулась в сторону кухни. Её голос стал холоднее, но она продолжала говорить так, будто обсуждали небольшое бытовое неудобство. – Вы могли раньше приехать. Мне тоже нужно куда-то положить своё, нельзя же бесконечно держать всё в сумках.
Людмила встала с блузкой в руках. Ещё вчера утром она хотела просто быстро забрать оставшееся и не задерживаться в доме, где теперь жила другая женщина. После разговора на рынке ей казалось, что самым трудным будет добиться ответа от Геннадия, а вещи можно собрать как-нибудь между делом. Теперь приходилось объяснять незнакомому человеку, почему её одежду нельзя бросать вместе с обувью. Она положила блузку на скамейку, сняла пальто и аккуратно повесила его на свободный крючок, прежде чем повернуться к Веронике.
– Я сказала, что приеду сегодня, – произнесла Людмила. Она старалась не повышать голоса, хотя от Вероникиной ровной любезности всё сильнее напрягалась шея. – Если что-то мешало, можно было позвонить. Пожалуйста, покажите, что вы ещё убрали.
Вероника пошла на кухню, и Людмила двинулась следом. На знакомом столе стояла высокая стеклянная ваза, которой раньше здесь не было; коробка с чаем переместилась к окну, а сушилка для посуды исчезла совсем. Возле двери в кладовую лежал открытый пакет с кухонными полотенцами и несколькими мелкими вещами. Людмила увидела среди них прихватки, старую деревянную подставку и небольшую синюю чашку, которую Кира привезла ей из школьной поездки. Чашка лежала боком, ручкой под свёрнутой салфеткой, и Людмила сразу вынула её, проверяя пальцем край.
– Это тоже вы собирались выбросить? – спросила она, подняв чашку так, чтобы Вероника её увидела. На донышке сохранилась маленькая неровность глазури, которую Кира когда-то пыталась стереть, прежде чем вручить подарок. Людмила провела по ней большим пальцем и почувствовала, что сейчас может сказать гораздо больше, чем собиралась. – Это моё. И вот эти полотенца тоже, я их сама вышивала.
– Я же сказала, пока ничего не выбросила, – ответила Вероника. Она стояла у столешницы, придерживая ладонью край открытого ящика, и уже не пыталась скрыть раздражение. – Здесь целые шкафы старого. Я не могу знать, что у вас за история с каждой чашкой.
Геннадий вошёл со стороны гостиной, держа телефон в руке. На нём был домашний джемпер, который Людмила помнила выцветшим на локтях, и от этого привычного вида на секунду стало совсем тяжело: она слишком много раз встречала его на этой кухне, чтобы сразу воспринимать как постороннего. Он посмотрел на чашку, потом на пакет у двери и коротко вздохнул. Вероника тут же закрыла ящик, словно его появление избавляло её от необходимости дальше объясняться. Людмила осталась стоять возле кладовой с чашкой в одной руке и сложенным полотенцем в другой.
– Ну забери, если тебе нужно, – сказал Геннадий, убирая телефон в карман. Он подошёл к столу, отодвинул стул и сел, даже не спросив, хочет ли Людмила присесть. – Зачем из-за этого начинать? Вероника не знала, что тебе оставлять, что нет.
Людмила положила полотенце на чистый край стола и поставила чашку сверху. Ей хотелось напомнить, как Кира вручала её после поездки, как сам Геннадий смеялся над кривоватой ручкой и говорил, что теперь у мамы будет отдельная посуда для хорошего настроения. Но тогда пришлось бы снова просить его вспомнить то, что он прекрасно помнил и без её помощи. Людмила придвинула к себе второй стул и села, оставив между ними незанятый угол. Её удивило собственное желание поправить лежавшую возле его локтя крошку салфетки; она сцепила руки под столом и не стала этого делать.
– Где деньги, которые люди заплатили за год? – спросила она. После сумок и чашки вопрос прозвучал резко, но Людмила была рада, что наконец произнесла его без длинного объяснения. – Вчера ты сказал при всех, что передал их мне. Я хочу знать, когда и каким образом.
Геннадий посмотрел в сторону Вероники. Та осталась возле столешницы и начала переставлять чашки, хотя две из них только что стояли в другом порядке и никому не мешали. Людмила ждала, что он попросит её выйти, но этого не произошло. Мужу было удобно говорить при ней: любая Людмилина вспышка подтверждала то, что он, вероятно, уже рассказывал о бывшей жене. Людмила заставила себя смотреть только на него и повторила вопрос, на этот раз назвав Зоину оплату и дату.
– Мы всё разделили, – ответил Геннадий. Он положил ладони на стол и чуть подался вперёд, принимая знакомый вид человека, которому приходится объяснять одно и то же. – Ты получила то, что выбрала. Теперь что, будем заново считать, кто за все эти годы сколько заработал?
– Я не про все годы спрашиваю, – сказала Людмила. Она вынула из сумки сложенную копию квитанции и положила перед ним, не подталкивая ближе. – Семнадцатого февраля Зоя заплатила за место до конца следующей зимы. В январе мы с тобой обсуждали другое, и в пятницу ты ничего об этом не сказал. На что теперь содержать рынок?
– Так содержи, – произнёс он, мельком взглянув на бумагу. Геннадий потёр ладонью щёку, словно разговор уже успел его утомить. – У тебя целое хозяйство. Земля, помещения. Ты же всегда уверяла, что знаешь, как там надо работать.
Людмила помнила, как уверяла. Это было не за один вечер и не в виде красивого обещания, которым теперь можно попрекнуть: она предлагала изменить часы, позвать мастеров в пустующие места, привести в порядок вход, спрашивала, почему откладывают простые вещи. Геннадий отвечал, что рынок сейчас приносит одни хлопоты и ей лучше заниматься заказами, где от её присутствия есть толк. В январе он сам предложил оставить ей «Старые ряды», напомнив, что она давно этого хотела. Людмила тогда впервые за несколько тяжёлых недель смогла представить себе работу после развода и потому особенно внимательно пересматривала сведения о действующих местах.
– Я собиралась работать с тем, что ты показал в январе, – ответила она. Людмила заметила, что Вероника перестала переставлять посуду и теперь слушает, опираясь на столешницу. – После этого ты собрал деньги вперёд. Люди больше не должны платить, а зарплату им никто не отменил, свет тоже. Почему я узнала об этом от Зои вчера утром?
– Потому что тебе удобнее сейчас изображать, будто ты ничего не понимала, – сказал Геннадий и отодвинул квитанцию краем ладони. Он не повысил голос, но в движении появилось раздражение, которое Людмила раньше принимала за признак собственной неправоты. – Не справляешься – продавай. Я тебе не запрещаю. И хватит делать вид, что я оставил тебя на улице.
Он перечислил квартиру, машину, рынок с землёй, задерживаясь на каждом слове, как будто Людмила могла забыть о полученном имуществе. Она слушала и постепенно переставала ждать, что после этого перечня появится ответ на заданный вопрос. Ему достаточно было говорить об общем разделе, чтобы любое её требование выглядело новой попыткой получить больше. Вероника подошла к окну и повернулась к ним боком, оставляя Геннадию весь стол и всё пространство разговора. Людмила посмотрела на квитанцию возле его руки и убрала её обратно в сумку.
– Я мог вообще оставить тебе меньше, – добавил Геннадий, заметив это движение. Он откинулся на спинку стула, словно наконец добрался до самого существенного. – А ты вместо спасибо ходишь по людям и выставляешь меня непонятно кем. Вчера на рынке уже всем устроила.
Людмила медленно подняла на него глаза. Вчера она не знала о предоплате, не созывала торговцев, не приглашала Веронику и не выбирала разговор у закрытого кабинета, но он уже рассказывал случившееся так, будто всё это организовала она. На кухне было тепло, у окна стояла новая ваза, за дверью продолжал работать телевизор, и среди этого обычного домашнего порядка ей вдруг стало совершенно ясно, что Геннадий готов говорить так сколько угодно. Ему не нужно было, чтобы она поверила. Он рассчитывал, что ей станет стыдно продолжать.
– За что я должна тебя благодарить? – спросила Людмила. Она держала ладонь на застёжке сумки и чувствовала под пальцами холодный металлический край. – За то, что ты вчера назвал меня воровкой перед Зоей? Или за то, что сейчас даже не отвечаешь, где деньги?
– Я тебя воровкой не называл, – быстро произнёс Геннадий. Он наклонился вперёд, и Людмила увидела, как охотно он ухватился за слово, которого действительно не произносил. – Вот не надо мне приписывать. Ты сама всё доводишь до крайности, а потом обижаешься.
Она ещё несколько секунд смотрела на него, потом встала. Стул задел ножкой плитку, и Вероника повернулась от окна, явно ожидая продолжения. Людмила взяла чашку, завернула её в полотенце и сказала, что пойдёт собирать одежду. Геннадий ничего не ответил, только снова достал телефон. Ей было больно именно от этой лёгкости: он мог закончить разговор одним движением, оставив ей и мокрые коробки торговцев, и Галин ожидательный взгляд, и необходимость объяснять всем, что она не получила никаких денег.
Наверху дверцы гардеробной были распахнуты, а её вещи сдвинуты на одну сторону. На освободившихся полках лежали аккуратные стопки светлого белья, висели несколько платьев в тонких чехлах; Людмила старалась не смотреть на них дольше, чем требовалось, чтобы найти своё. Она достала оставшийся плотный чехол, повесила в него блузки и жакет, отдельно сложила кардиган, который принесла из прихожей. Руки постепенно перестали дрожать от простых повторяющихся движений. Здесь ещё пахло знакомым средством для белья, и от этого временами возникало нелепое ощущение, будто она просто собирается в поездку и потом вернётся разбирать шкаф дальше.
В нижнем ящике нашёлся мамин платок, завёрнутый в тонкую бумагу. Людмила вытащила его, проверила, не зацепилась ли бахрома за край, и положила в свою сумку, поверх квитанций. Рядом лежала старая коробочка с запасными пуговицами, которую она оставила: часть вещей Геннадия ещё могла потребовать починки, и она вдруг рассердилась на себя за то, что даже сейчас продолжает об этом думать. Людмила закрыла ящик, взяла приготовленное и отнесла к лестнице. Спускаться с одеждой на плече было неудобно, но просить Веронику помочь она не стала.
В маленькой комнате возле кладовой стояли коробки с семейными альбомами и Кириными школьными вещами. Их перенесли сюда ещё до развода, когда разбирали верхний шкаф, и на одной крышке Людмила узнала Геннадиеву надпись про фотографии его родителей. Она открыла две коробки, убедилась, что сверху лежит то же, что раньше, и достала тонкий альбом со своими детскими снимками. Остальное принадлежало их общей жизни: Кира на школьных праздниках, старые поездки, родственники, которых давно не было. Увезти всё сразу, не спросив дочь и не разобрав, кому что нужно, Людмила не хотела, а в новой квартире пока негде было даже нормально поставить привезённое.
– Эти коробки мы с Кирой заберём после разбора, – сказала она Геннадию, позвав его к лестнице. Людмила нашла маркер и крупно подписала две крышки, чтобы их не приняли за вещи на выброс. – Здесь её школа, альбомы, ваши с ней фотографии. Пусть пока стоят в сухой комнате. Если понадобится переставить, позвони мне.
– Стоят и стоят, – ответил Геннадий, остановившись на нижней ступеньке. Он посмотрел на надписи и кивнул в сторону коробки со снимками своих родителей. – Только эту не увози. Там мои старые фотографии тоже, я потом посмотрю.
Вероника вышла из кухни с телефоном и спросила, долго ли ещё придётся держать здесь чужие вещи. Геннадий сказал, что альбомы можно оставить, они никому не мешают, и в его голосе наконец прозвучала та определённость, которой Людмила не смогла добиться для своей одежды. Она не стала спорить из-за слова «чужие», закрыла крышки и подвинула коробки к стене. Ей хотелось поскорее выйти на воздух, но оставалось собрать пакеты из прихожей и проверить, не забыла ли она что-нибудь наверху. Людмила прошла по комнатам ещё раз, уже без попытки задержать взгляд на знакомых местах.
Когда она несла последний пакет, Геннадий придержал входную дверь. Людмила остановилась возле порога, перехватила ручки поудобнее и увидела, что он ждёт возможности сказать ещё что-то без Вероники. На улице подмораживало, от ступеней тянуло холодом, и ей приходилось стоять боком, чтобы пакет не задевал косяк. Геннадий смотрел на приготовленные у машины вещи с недовольством, как будто их количество подтверждало, что она забирает слишком много. Потом он перевёл глаза на неё и заговорил тише.
– Ты хоть понимаешь, чего добиваешься? – спросил он. Геннадий потянул дверь на себя, прикрывая их от тёплого воздуха прихожей. – Если начнёшь из меня всё вытаскивать, мне самому жить будет негде. Тебе этого хочется?
– У тебя квартира есть, – ответила Людмила. Она уже поставила пакет на ступеньку и теперь смотрела на него спокойно, потому что эту часть их жизни знала слишком хорошо. – Та, которую ты ещё до свадьбы купил. Она никуда не делась, Гена.
Он недовольно дёрнул щекой и сказал, что Людмила прекрасно понимает, о чём речь. Она не стала уточнять, чем небольшая квартира хуже её нынешней, и не принялась перечислять, что у него осталось. Подняла пакет, дошла до машины и уложила его на заднее сиденье, рядом с одеждой в чехле. Геннадий вернулся в дом раньше, чем она закрыла багажник. Людмила несколько мгновений стояла, глядя на входную дверь, затем села за руль и положила руки на холодный обод, дожидаясь, пока сможет ехать без торопливости.
На рынок она приехала ближе к полудню. Галина встретила её у кабинета, заметила одежду на заднем сиденье через стекло машины и ничего не спросила, только придержала дверь, пока Людмила доставала сумку. На столе уже лежали новые копии квитанций и лист с именами тех, кому задержали оплату. Рядом Галина поставила чашку чая, не предлагая сначала рассказать о поездке. Людмила села и несколько минут просто пила, чувствуя, как горячая кружка постепенно согревает пальцы.
Они начали с того, что нельзя было откладывать: оплата людям, уборка, свет и содержание действующего прохода. Галина приносила отдельные записи, объясняла, что требуется каждый месяц, а что Геннадий несколько раз переносил под обещание большого ремонта. Людмила задавала вопросы, иногда возвращалась к уже названному и просила показать, почему одна сумма повторяется в двух местах. Постепенно перед ней возникало хозяйство, в котором можно было принимать небольшие, понятные решения. Оно не становилось от этого благополучным, но переставало выглядеть сплошным перечнем чужих требований, на которые у неё нет ответа.
Двенадцать торговцев продолжали платить помесячно, и эти поступления закрывали значительную часть обычных расходов. Восемнадцать человек уже внесли деньги за год; требовать с них заново Людмила не собиралась. Дорогие работы в закрытом ряду пришлось отложить, а на ближайшее время оставить только то, что позволяло людям безопасно торговать в действующей части. Они с Галиной нашли несколько свободных помещений, где хватило бы уборки и небольших исправлений, чтобы показать их новым арендаторам. Людмила записала, с каких мест начнут, и впервые за утро почувствовала, что может закончить хотя бы один разговор конкретным решением.
– На первые недели всё равно не хватает, – сказала Галина, придвинув к ней лист. Она говорила осторожно, будто боялась разрушить то небольшое облегчение, которое появилось между ними во время работы. – Даже если все двенадцать заплатят вовремя. А люди уже ждут.
Людмила посмотрела в окно, откуда был виден край её машины. На заднем сиденье лежал чехол с одеждой, светлая ткань чуть выступала из-под тёмного пакета. Ещё утром машина казалась последним удобством, которое помогало спокойно переносить вещи из одного дома в другой и не просить никого о помощи. Теперь она мысленно сопоставила её возможную цену с тем, что лежало на столе. Оставаться без транспорта было страшно, но продавать квартиру, в которой она только начала устраиваться, Людмила не могла даже заставить себя всерьёз обдумать.
– Машину выставлю, – сказала она после паузы. Людмила вернулась взглядом к Галине и придвинула лист ближе, чтобы ещё раз проверить ближайшие расходы. – Сначала узнаю, сколько за неё дадут. Если продам на этой неделе, сможем начать рассчитываться с задержанным и сделать необходимое в проходе.
Галина ничего не ответила сразу. Потом спросила, на что сама Людмила собирается жить, пока рынок не начнёт приносить больше, и от этого простого вопроса та почувствовала неожиданную неловкость. Она уже успела мысленно отдать сюда всю возможную выручку, как будто еда, квартира и собственные обычные расходы перестали существовать. Пришлось взять ещё один лист и записать то, что до этой минуты казалось почти неприличным учитывать рядом с чужой задержанной оплатой. Они договорились, что часть денег Людмила оставит себе, а в хозяйство внесёт определённую сумму, которую потом сможет вернуть, когда это станет возможным.
К вечеру она выгрузила вещи в квартире и поставила чашку из школьной поездки Киры на пустую полку. На блузке всё ещё темнел след от подошвы; Людмила замочила её в тазу, развесила то, что можно было убрать сразу, и оставила остальное на диване. Она успела только переодеться, когда в дверь позвонила дочь. Кира вошла с хлебом, яблоками и контейнером еды, который держала прижатым к груди, чтобы крышка не открылась. Увидев пакеты, она остановилась и спросила, кто так сложил одежду.
– Вероника помогла освободить шкаф, – ответила Людмила. Она хотела произнести это без раздражения, но на последнем слове голос всё-таки сорвался. – Обувь туда же положила. Я сейчас разберу, ты проходи, у тебя руки заняты.
Кира поставила покупки на кухне и вернулась к дивану. Она достала кардиган, узнала его, посмотрела на мать, но вместо расспросов начала освобождать пакет дальше. Людмила присела рядом, подавая ей вешалки, и некоторое время они молча раскладывали одежду. Дочь приехала прямо после работы, на блузке возле воротника осталась складка от ремня сумки, волосы были небрежно собраны на затылке. От этой обычной усталости Людмиле стало особенно трудно начинать разговор: ей хотелось накормить Киру, спросить о её дне и хотя бы на вечер оставить всё остальное за дверью.
– Мам, что случилось на рынке? – спросила Кира, повесив очередную блузку. Она села на край дивана и посмотрела на мать уже внимательнее. – Ты вчера ответила так, будто очень не хотела говорить. А сегодня я спрашиваю про вещи, и ты опять сразу начинаешь что-нибудь убирать.
Людмила рассказала сначала про Зоину квитанцию, потом про остальных торговцев и про то, что Геннадий сказал у кабинета. Дочь несколько раз переспросила о сроках, взяла лежавшую на столе копию и долго смотрела на сумму. Людмила заметила, как Кира перестала поправлять съехавший рукав и замерла в неудобной позе, словно движение могло помешать понять услышанное. Когда пришлось повторить слова о базарной бабе, Людмила отвела глаза и начала расправлять пустой пакет. Кира забрала его из её рук, сложила и положила на пол, чтобы мать наконец перестала занимать пальцы.
– Он при Зое так сказал? – спросила дочь. Голос у неё стал низким и напряжённым, совсем не похожим на тот, которым она только что здоровалась в прихожей. – И при других людях? А Зоя что?
– Зоя думает, что я деньги получила, – ответила Людмила. Она смотрела на край дивана, где светлая нитка выбилась из шва, и не сразу смогла продолжить. – Она у сестры заняла на эту оплату. Вчера прислала расписку, написала, что за меня поручилась. А я даже не знала, что он им год вперёд предложил.
Кира поднялась, сходила на кухню за водой и поставила стакан возле матери. Людмила поблагодарила, но пить не стала; ей было стыдно, что дочь уже смотрит на неё с тревогой и, наверное, пытается понять, как можно было не заметить такого. Она сама весь день задавала себе этот вопрос. В январе проверила то, что ей показали, поговорила с Галиной о пустующих местах, а в феврале слишком охотно согласилась, что на рынок пока ездить не надо. Ей хотелось закончить раздел без новых унижений, и теперь об этом предстояло сказать вслух.
– Я последние недели не проверила, – призналась Людмила. Она взяла стакан обеими руками и почувствовала, что вода холоднее, чем ожидала. – Поверила, что ничего не изменилось. Он всё время торопил с вещами, с передачей дел, говорил, что опять я за старое хватаюсь. Мне уже хотелось просто уйти и перестать каждый день выяснять, что со мной не так.
Дочь села ближе, осторожно положив ладонь ей на предплечье. Людмила не сразу посмотрела на неё, потому что боялась услышать утешение, после которого станет ещё стыднее. Но Кира не сказала, что мать всё сделала правильно, и не принялась объяснять, как давно сама не доверяет отцу. Она спросила, какие сведения есть сейчас, и Людмила показала январскую папку, новые копии и записи Галины. Пока они раскладывали листы, рассказывать стало легче: у каждого неприятного вывода появлялся свой день и свой конкретный разговор, вместо одного мучительного ощущения, что её удалось обмануть во всём сразу.
– Ты сегодня у него спросила? – тихо уточнила Кира, вернув квитанцию на стол. Людмила кивнула и коротко пересказала разговор на кухне, уже без попытки смягчить сказанное. Дочь прижала губы и некоторое время молчала, потом провела ладонью по раскрытой папке, выравнивая листы. – Я не понимаю, как он может говорить, что ты должна его благодарить. Он же знает, что ты этих денег не видела.
– Знает, – ответила Людмила. Впервые за день она произнесла это без объяснений, и оттого стало особенно больно. – Он там сидел напротив меня, на нашей кухне. Даже не пытался разобраться, что я спрашиваю. Как будто главное, чтобы я наконец замолчала.
Кира обняла её неловко, сбоку, потому что между ними ещё лежала папка. Людмила прижалась щекой к дочериному виску и почувствовала знакомый запах шампуня, тёплые волосы, край воротника под ладонью. Слёзы пошли внезапно, без того напряжения, которым она удерживала их у Геннадия, и несколько минут Людмила не могла ничего сказать. Кира не торопила её, только подвинула папку, чтобы та не упала, и сидела рядом. Когда мать наконец выпрямилась, дочь протянула ей салфетку и спросила, где можно разогреть принесённую еду.
За ужином они говорили уже не только о рынке. Кира рассказала о затянувшемся рабочем дне, о человеке, который трижды менял своё решение и каждый раз делал вид, будто остальные сами всё неправильно поняли. Людмила слушала, задавала вопросы и постепенно начинала различать вкус еды, хотя сначала ела почти машинально. Ей было важно, что дочь не превратила весь вечер в наблюдение за её состоянием. Она могла быть расстроенной и всё равно оставаться матерью, которой рассказывают обычные неприятности, а не только человеком, которого сегодня надо спасать.
После ужина Кира достала телефон и нашла контакт Натальи, юриста, которую ей посоветовала коллега. Людмила сразу спросила, не знакома ли та с Геннадием, и дочь покачала головой: рекомендация не имела отношения ни к рынку, ни к их прежнему кругу. Они отправили короткое сообщение с просьбой о консультации, и Наталья ответила, что может поговорить несколько минут сейчас, а документы посмотреть на встрече. Людмила сама набрала номер, отойдя к окну. Кира осталась у стола, складывая чашки, и не пыталась говорить вместо неё.
Наталья выслушала без поспешного обещания, что всё можно быстро вернуть. Спросила, кто управлял рынком, когда люди внесли оплату, какие сведения Людмила получила перед передачей и к чему имеет доступ теперь. Людмила отвечала, иногда сверяясь с папкой, и впервые разговаривала об этом с человеком, который не предлагал сначала понять Геннадия или оценить, сколько имущества он ей оставил. Наталья объяснила, какие бумаги нужно принести, сказала, что при подтверждении обстоятельств будет основание требовать возврата средств, и отдельно предупредила, что разобраться за один вечер не получится. Работа могла оплачиваться по этапам, поэтому Людмиле не требовалось немедленно отдавать большую сумму, которой у неё не было.
Когда разговор закончился, Кира уже вымыла посуду и складывала пустые пакеты. Людмила записала время встречи и сказала дочери, что собирается продать машину. Кира подняла голову, посмотрела на лежавшие возле двери ключи и спросила, нельзя ли пока обойтись без этого. Людмила показала ей расчёт ближайших расходов, объяснила, какую часть оставит на собственную жизнь, и не стала уверять, будто решение далось легко. Дочь помолчала, потом предложила помочь с фотографиями для объявления, если мать действительно всё обдумала.
На следующий день Людмила встретилась с Натальей, передала копии и договорилась о дальнейшей работе. После обеда освободила машину от вещей, вынула из кармана сиденья старый зонт и пакет с дорожными салфетками, протёрла переднюю панель. Кира помогла выбрать фотографии, а Людмила сама отвечала тем, кто звонил по объявлению, называя известные ей недостатки и время, когда можно приехать. От некоторых предложений приходилось отказываться: люди рассчитывали, что ей нужно продать немедленно и она согласится на любую цену. Она возвращалась после этих разговоров к обычным делам рынка, чтобы не сидеть целый день с телефоном в руках.
Покупательница приехала в четверг вместе с мастером, которому доверяла. Машину искали для взрослой дочери, и женщина внимательно спрашивала о том, что Людмила могла объяснить без чужой помощи: как заводится в холод, когда меняли необходимое, что давно просится в ремонт. Осмотр занял больше времени, чем она ожидала, но торг закончился на пятистах сорока тысячах, и Людмила согласилась. Когда всё было оформлено, она забрала оставшийся в салоне зонт, передала ключи и ещё раз показала, как закрывается капот. Покупательница поблагодарила её, а Людмила отошла к краю стоянки, придерживая сумку и не зная, куда деть руку, которая по привычке искала ключи в кармане.
Домой она возвращалась с пересадкой. В автобусе было тесно, зонт мешал, и приходилось держать его вертикально между коленями, пока над головой покачивалась чужая хозяйственная сумка. Людмила смотрела в запотевшее окно и думала о том, что завтра придётся выйти раньше, чтобы успеть на рынок. Жалеть себя в этот момент было легче, чем утром, когда она показывала машину, но дома её ждали записи Галины и назначенные платежи. Она достала телефон, проверила поступление ещё раз и написала администратору, что продажа состоялась.
Из полученного Людмила оставила сто сорок тысяч на свою жизнь в ближайшие месяцы, остальное внесла на рабочий счёт рынка. Вместе с Галиной они заранее обозначили, что это её личные деньги, переданные хозяйству, и сумма сохранилась в учёте отдельно от платежей торговцев. Теперь можно было начинать рассчитываться с задержанной оплатой и выполнять ограниченный перечень необходимых работ, не трогая запас, оставленный на квартиру и еду. Людмила несколько раз пересмотрела остаток на личном счёте, прежде чем закрыть телефон. Ей всё ещё казалось, что она должна отдать больше, но возвращаться к решению, после которого самой нечем будет жить, она не стала.
Геннадий позвонил, когда она сидела за кухонным столом и отмечала рядом с ближайшими расходами, что уже обеспечено. Его имя появилось на экране так привычно, что Людмила сначала потянулась ответить, не успев вспомнить последние дни. Потом положила ручку, отодвинула листы и приняла звонок. На другом конце было тихо, и по голосу она поняла, что он находится один. Геннадий спросил о машине, объяснив, что видел объявление, а теперь оно исчезло.
– Продала, – ответила Людмила, глядя на оставшийся возле двери зонт. Ей не хотелось рассказывать ему ни о покупательнице, ни о поездке в автобусе, ни о том, как трудно было согласиться с ценой. – Деньги на первые расходы внесла. Я сейчас занята расчётами, ты по какому вопросу?
– Вот об этом и хотел поговорить, – сказал Геннадий. Он говорил мягче, чем на кухне, и Людмила невольно выпрямилась, узнавая интонацию, с которой он обычно предлагал закончить неприятную ссору. – Ты уже машину продаёшь, дальше что? Я могу тебе каждый месяц тридцать тысяч давать. На жизнь будет, не придётся так выворачиваться.
Людмила некоторое время молчала. Она только что оставила себе ограниченный запас, считала каждую ближайшую выплату и знала, насколько удобнее было бы иметь ещё одно регулярное поступление. После продажи машины такие слова должны были принести облегчение, и ей стало неприятно оттого, что первая реакция действительно была похожа на него. Геннадий умел выбирать момент, когда предложение выглядело заботой. Людмила повернула лежавший перед ней лист и увидела в верхней строке имя Галины, которой уже несколько дней не могла назвать твёрдый день оплаты.
