Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"

Автор книги: Ева Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Может, она решила, что ты про машину говорила? – осторожно спросила Кира. Она ещё держала куртку в руках, не успев повесить, и Людмила увидела, как ей хочется найти объяснение прежде, чем поверить. – Ты же внесла туда свои деньги. Она могла услышать не так, если вы про остаток разговаривали.

Людмила покачала головой и рассказала точные слова. Не пересказывала всю встречу, не стала пока говорить о Тамаре и продаже; дошла до вечера со шкафом и остановилась. Кира повесила куртку, подняла пакет с пола и увела мать на кухню, потому что они всё ещё стояли у двери в тёмной прихожей. Запеканку поставили на стол неразогретой. Людмила села, положила руки на колени и только теперь заметила, что весь день почти ничего не ела.

– Она назвала тот вечер, когда мы наконец нормально поговорили, – сказала Людмила. Кира достала тарелки, но замедлила движения, слушая. – Мы фотографии смотрели. Я уже подумала, что она хотя бы перестала видеть во мне человека, который её обокрал. А сегодня она рассказала про этот чай так, будто я тогда призналась ей и теперь отказываюсь.

Кира не стала снова предполагать, что Зоя ошиблась. Она разогрела еду, поставила перед матерью вилку и села напротив. Людмила попыталась есть, но запеканка казалась сухой, хотя дочь полила её соусом. Пришлось запить водой. Кира заговорила о том, что на встрече была Галина и наверняка запомнила сказанное, а Людмила вдруг резко ответила, что дело не только в том, кто запомнил. Дочь замолчала, и мать сразу попросила прощения за тон.

– Я понимаю, что это важно, – продолжила она, отодвинув тарелку. Кира не стала возвращать её поближе, только подала салфетку. – Я Наталье написала. Просто я всё сижу и вспоминаю, как тебя к ней привозила. Иногда даже не спрашивала заранее, звонила уже по дороге, потому что знала: она примет. Ты у неё на диване спала под жёлтым пледом, а она ночью вставала проверить, не раскрылась ли.

Кира сказала, что помнит плед и Зоины сырники по утрам. В детстве ей нравилось оставаться у неё: можно было долго разговаривать перед сном, а ещё подруга матери разрешала выбирать пуговицы из большой жестяной коробки и пришивать их к кукольным платьям. Людмила слушала, опустив голову. Эти воспоминания не делали сегодняшнюю ложь менее сознательной, но лишали её возможности решить, будто близости никогда не существовало. Зоя действительно любила Киру, действительно приезжала на помощь, а потом встала в кабинете и сказала то, чего не было.

– Я ей про тебя такое рассказывала, чего отцу не говорила, – призналась Людмила. Она разгладила на колене салфетку, увидела, что рвёт край, и положила её на стол. – Когда боялась, что ты в школе совсем замкнулась после той ссоры с девочками. Когда ты работу искала и я делала вид, что спокойна. Я у неё спрашивала, не давлю ли на тебя. А сейчас думаю, что ещё она может вынести к людям и как пересказать.

Кира встала, подошла к матери и обняла её за плечи. Людмила сначала сидела неподвижно, потом прижалась щекой к её руке и заплакала, стараясь сдержать звук. Дочь не просила успокоиться. Она только чуть передвинула второй стул и села рядом, чтобы матери не приходилось тянуться к ней. За стеной у соседей работал телевизор, в коридоре коротко гудел холодильник, и среди этих обычных звуков Людмиле было особенно стыдно за своё бессилие: день закончился, люди ужинали, а она никак не могла перестать слышать голос подруги.

– Я после Генкиных слов так не плакала, – сказала она наконец, вытирая лицо. Кира подвинула воду, и Людмила сделала несколько глотков. – Он меня бросил, хотел от меня избавиться, я хоть понимала, откуда всё это. А она стояла и видела, что со мной делает. Я прямо у неё спросила, когда мы говорили, дала ей возможность поправиться. Она всё равно повторила.

Кира ответила, что мать не обязана сегодня решать, что будет дальше с этой дружбой. Людмила подняла на неё глаза, будто услышала разрешение отложить ещё одну непосильную работу. Она боялась двух вещей сразу: если простит, то позволит обращаться с собой как угодно; если оборвёт всё, то потеряет человека, с которым прожила почти всю взрослую жизнь. Дочь не стала выбирать за неё. Попросила только не звонить Зое сейчас, пока мать так расстроена, и Людмила согласилась, потому что не представляла, какие слова смогла бы произнести в трубку.

Некоторое время они сидели молча, потом Кира спросила, куда поставить принесённые горшки. Людмила показала на подоконник, но там не хватало места, и пришлось снять блюдца с отростками, передвинуть банку с водой, вытереть натёкшие следы. Кира нашла пакет с землёй в кладовке, расстелила на столе старую бумагу. Мать хотела отложить пересадку, затем сама достала ложку, которой собиралась насыпать землю. Работать руками было легче, чем снова пытаться договорить всё, что произошло в кабинете.

Один отросток выпустил длинные белые корешки, перепутавшиеся на дне стакана. Людмила придерживала его, пока Кира понемногу подсыпала землю, и несколько раз попросила не прижимать слишком сильно. Дочь улыбнулась и передала ложку ей. Они испачкали край стола, нашли под раковиной тряпку, поспорили, сколько воды нужно в первый раз. Людмила вдруг заметила, что уже несколько минут не мысленно отвечает Зое при торговцах, а смотрит на живые корни, которые боится сломать неловким движением.

После пересадки Кира убрала землю и снова поставила чайник. Людмила доела остывшую запеканку, уже различая вкус, и рассказала про женщину, которая продала почти всё вязаное. Сначала ей было неловко говорить об удаче после слёз, словно она предавала собственную обиду, но дочь стала расспрашивать, что именно продавали и придут ли ещё. Людмила объяснила про четыре места, про заказчиц Нади, про первый пробный вечер. Кира слушала с таким вниманием, что постепенно рассказ перестал звучать как попытка убедить себя, будто день был не совсем плохим.

О Зое всё равно вспомнили снова, когда Людмила потянулась к телефону показать фотографию двора. В списке сообщений появилось её имя. Подруга спрашивала, дома ли она, и писала, что хочет приехать поговорить. Людмила долго смотрела на две короткие строчки, пока Кира не спросила, что случилось. Мать прочитала сообщение вслух, положила телефон на стол и почувствовала, как только что высохшее лицо опять стало горячим.

– Ты хочешь её видеть? – спросила Кира. Она собрала пустые чашки, но осталась возле стола, не унося их к раковине. – Если сегодня не можешь, так и напиши. Не нужно принимать её только потому, что она собралась приехать.

Людмила не знала, хочет ли видеть подругу, но понимала, что не уснёт, если оставит вопрос до утра. Ей было нужно услышать, зачем та это сделала, даже если ответ окажется ещё тяжелее. Она написала, что дома, и разрешила приехать. Зоя уточнила номер квартиры: адрес Людмила отправляла ей ещё после переезда, но та до сих пор ни разу здесь не была. Пришлось переслать сообщение снова, и эта мелочь почему-то задела: в новое жильё подруга впервые собиралась после того, как назвала её лгуньей перед людьми.

Кира спросила, нужно ли ей уйти до прихода Зои. Людмила быстро покачала головой, потом заставила себя сказать иначе: пусть дочь останется, если ей удобно, но обязанности защищать мать у неё нет. Кира ответила, что и собиралась побыть ещё, а затем пошла мыть посуду. Людмила собрала бумаги после пересадки, вытерла подоконник и убрала со стула домашний халат. Она заметила, что готовит кухню к приходу гостьи по старой привычке, и оставила на столе пакет с остатком земли: прятать следы их вечера не хотелось.

Зоя позвонила в дверь уже после девяти. Людмила открыла и увидела её в том же пальто, которое подруга надевала на рынок в холодные дни, с той же сумкой на сгибе локтя. За годы она привыкла встречать её иначе: отступить, обнять, сразу спросить, будет ли чай. Сейчас только отошла в сторону и сказала проходить. Зоя переступила порог, начала расстёгиваться и замерла, когда из кухни вышла Кира.

– Здравствуй, Кирочка, – произнесла она, пытаясь улыбнуться. Кира поздоровалась, но не подошла обнять, и Зоя опустила глаза к своим сапогам. – Не знала, что ты здесь. Я маме написала, она разрешила приехать, мне поговорить с ней надо.

Кира ответила, что знает, и освободила на вешалке крючок. Пока Зоя снимала пальто, дочь вернулась в кухню, достала из сумки телефон и спросила мать, можно ли ей пока устроиться в комнате. Людмила кивнула. Подруга следила за ними, словно не понимала, сколько Кира уже услышала и что может спросить, но дочь не стала ни обвинять, ни успокаивать её. Проходя мимо, она лишь посмотрела Зое в лицо, и та поспешно занялась застёжкой сумки.

На кухне Зоя не села сразу. Оглядела новые горшки на подоконнике, пакет с землёй, тарелку, которую Кира оставила сохнуть возле мойки. Людмила стояла у стола и ждала. Она вдруг подумала, что раньше подруга уже принялась бы советовать, куда переставить цветы, чтобы не тянуло от окна, а теперь обе не знают, как начать разговор в комнате, где хватает места только для двух стульев и самых обычных домашних вещей.

– Люд, я бы хотела без посторонних, – сказала Зоя, понизив голос. Она посмотрела в сторону двери, за которой Кира устраивалась в комнате, и поправилась, не дожидаясь ответа. – Я не про то, что Кира посторонняя. Просто это между нами, мне и так тяжело говорить.

– Она слышала, в каком я состоянии вернулась после вашей встречи, – ответила Людмила. Зоя опустила голову, и Людмила подождала, пока та снова посмотрит на неё. – Сейчас она нам мешать не будет. Но заранее обещать, что всё останется между нами, я не стану. Ты сегодня при людях рассказала о разговоре, которого не было, и я не знаю, что услышу от тебя сейчас.

Зоя медленно поставила сумку на пол и села, держась пальцами за край стула. Людмила заняла место напротив, оставив между ними стол с тёмным влажным следом от цветочного горшка. Ей по-прежнему хотелось услышать объяснение, после которого можно будет хоть немного легче дышать, но придумывать его за подругу она больше не собиралась. Она сказала, что готова слушать, и дождалась, пока Зоя перестанет теребить застёжку часов и поднимет глаза.

: . В тексте около 5300 слов; однофразных абзацев нет.

Глава 6. Я тебе верила

Глава 6. Я тебе верила

Зоя смотрела на оставшуюся возле пакета с землёй ложку. Людмила заметила это и едва не убрала её в мойку, как убрала бы при любом другом госте, но удержала руки на столе. Подруга всё ещё была в уличной кофте, застёгнутой до горла, хотя в кухне после горячего чайника стало душно. За дверью Кира негромко передвинула стул; Зоя подняла голову на этот звук, подождала и только потом сказала, что Геннадий весь день был на нервах. Начало получилось таким неожиданным, что Людмила несколько секунд не могла понять, почему должна сейчас слушать о его состоянии.

– Он боится, что вы окончательно рассоритесь с людьми, – продолжила Зоя. Она сцепила пальцы поверх сумки, которую снова подняла с пола на колени. – Говорит, ещё немного, и никто никому не будет верить. Я хотела, чтобы вы перестали спорить при всех. Может быть, не так выразилась, слишком уверенно сказала, но ты ведь тоже уже никого не слышала.

Людмила посмотрела на знакомый узор её кофты. Однажды они вместе выбирали эту вещь в маленьком магазине, Зоя сомневалась в цвете, а Людмила убеждала, что он ей идёт. Сейчас от этого воспоминания не стало ни теплее, ни больнее; просто было странно, сколько обычных дней осталось за человеком, который сидел напротив и говорил о сегодняшнем как о неудачно подобранных словах. Людмила дождалась, пока подруга закончит, и спросила, что именно было сказано слишком уверенно. Зоя поджала губы, будто вопрос показался ей нарочно непонятливым.

– Ты сказала, что я получила деньги от Геннадия и призналась тебе в этом, – напомнила Людмила. Она говорила медленно, потому что при попытке ускориться голос начинал срываться. – Я попросила уточнить, когда мы разговаривали. Ты назвала вечер, когда мы разбирали шкаф. Сейчас объясни мне, в каком месте ты просто не так выразилась.

– Он уверял, что всё тебе передал, – ответила Зоя и потянула рукав на запястье, прикрывая часы. Людмила помнила это движение ещё с тех времён, когда подруга нервничала из-за поставок. – Сказал, что у вас свои счёты, что ты на него сердита и теперь ни за что не признаешь. Просил поддержать его, чтобы можно было спокойно решить вопрос с рынком. Я же не знала, как у вас там на самом деле.

Людмила откинулась на спинку стула. Объяснение о незнании позволило бы Зое повторить чужие слова, сослаться на Геннадия, даже обрушиться на подругу с несправедливым упрёком. Но сейчас они говорили о том, что якобы случилось между ними двумя, в кабинете, за чаем. Людмила произнесла это вслух и увидела, как Зоя наконец перестала поправлять рукав. Ей уже нечего было уточнять о разводе. Вопрос о том, был ли разговор, не зависел ни от Геннадия, ни от пропавших денег.

– Не было, – сказала Зоя после долгой паузы. Она опустила голову, и Людмила видела теперь только пробор в волосах, у корней которого проступала седина. – Ты мне такого не говорила. Я знала, что не говорила, когда там стояла. Гена просил, чтобы я сказала от себя, потому что мне поверят.

Людмила услышала признание и всё равно не почувствовала облегчения. Теперь исчезла даже та слабая возможность, за которую пыталась зацепиться Кира: неверно поняла, спутала деньги, испугалась поправиться перед людьми. Подруга сознательно выбрала и слова, и подробность. Людмила посмотрела на её сумку, стоявшую между ними на коленях, и спросила о новой партии товара. Зоя подняла глаза так быстро, что ответ стал понятен прежде, чем она успела его произнести.

– Он дал мне взаймы, – сказала она. Застёжка сумки щёлкнула под её пальцами, хотя открывать её не требовалось. – Те семьдесят тысяч, которые я у тебя просила. Я расписку написала, всё как положено, с лета начну возвращать частями. Он не сразу заговорил про тебя. Сначала просто помог, я закупилась, а потом позвонил.

Людмила вспомнила светлые покрывала, короткий ответ у прилавка, Зоину руку, забиравшую у неё упаковку. Она тогда обрадовалась, что подруга сумела найти выход, и даже постеснялась спросить, кто выручил. Теперь хотелось пересчитать всё задним числом: в какой день Зоя получила деньги, когда решила согласиться, что думала, пока Людмила рассказывала о покупательнице. Но эти подробности не изменили бы главного, и она спросила только, требовал ли Геннадий вернуть заём сразу, если подруга откажется поддержать его.

Зоя покачала головой. По расписке срок ещё не наступил, о немедленном возврате Геннадий не говорил. Он напоминал, что помог ей, когда другие отказали, и объяснял, что друзья тоже должны иногда идти навстречу. Людмила слушала, как подруга подбирает для этого привычные, почти безобидные слова. Зоя не скрывала самого поручения, но всякий раз пыталась поставить рядом обстоятельство, которое делало бы её согласие менее добровольным: не на что закупаться, сестра ждёт денег, неизвестно, какой будет торговля.

– Мне шестьдесят, Люда, – сказала она наконец, выпрямившись. В её голосе появилась злость, и Людмила почувствовала, что сейчас подруга говорит уже не заученное объяснение. – Я не могу снять другое помещение, выложить туда новые деньги и ждать, когда люди меня найдут. У меня здесь весь заработок. Не продам – не отдам сестре, не закуплюсь снова. Ты утром приходишь хозяйкой, а я смотрю, сколько полотенец осталось, которые никто не берёт.

– Я видела, что тебе трудно, – ответила Людмила. Зоя криво усмехнулась, и ей пришлось остановиться, чтобы не заговорить громче. – Я не могла дать семьдесят тысяч. Ты знала, почему я отказала. Но я хочу понять, что ты собиралась делать после того, как все поверят, будто деньги у меня.

Зоя сказала, что не думала, будто дело зайдёт так далеко. Людмила спросила, что именно она считала далёким: Тамарины обвинения, Геннадиево предложение продать рынок или то, что теперь на каждое объяснение можно ответить ссылкой на близкую подругу. Зоя отвернулась к окну. Несколько секунд было слышно только, как по стеклу снаружи постукивает тонкая ветка. Потом она призналась, что надеялась: супруги как-нибудь договорятся, деньги найдутся, а сказанное забудется среди других разговоров.

Людмила встала и налила воды в два стакана. Она не собиралась заботиться о Зоином удобстве, но во рту пересохло у самой, а оставить второй стакан в шкафу казалось нарочитым. Подруга взяла воду обеими руками и сделала несколько глотков. От этого простого движения, от знакомого наклона головы Людмиле стало тяжелее. Ей хотелось услышать, что Зоя не смогла бы так поступить ни при каких обстоятельствах, хотя она уже поступила и теперь сидела у её стола.

– Я тебе верила, – сказала Людмила, возвращаясь на место. Она поставила свой стакан рядом с влажным следом от горшка и заметила, что ладонь оставила ещё один. – Не потому, что ты всегда была со мной согласна. Ты могла сказать, что я неправа, могла перестать со мной разговаривать. Я даже не думала, что придётся проверять, не придумаешь ли ты за меня признание.

Зоя провела пальцем по краю стакана и вдруг спросила, когда Людмила в последний раз действительно слушала её, не торопясь предложить деньги или решить вопрос через кого-нибудь. Вопрос прозвучал обидно, почти вызывающе, и первым побуждением было напомнить, зачем они встретились сейчас. Но Людмила вспомнила несколько разговоров, которые сама обрывала похожими словами: пришли, сколько нужно; не переживай, я оплачу; давай потом спокойно посидим. До спокойного разговора часто так и не доходило. Она попросила Зою объяснить, что именно та имеет в виду.

– Когда сестра в больнице лежала, я к тебе не за деньгами звонила, – сказала Зоя. Она впервые за вечер отставила сумку в сторону, словно та мешала говорить. – Мне страшно было. Врач вышел, наговорил всего, я половину не поняла. Хотела тебе рассказать, а ты сказала: «Зой, у меня сейчас люди, напиши сумму». Я потом ещё два раза тебе звонила, ты ответила только вечером и опять спросила, сколько перевести.

Людмила помнила тот день. В оптовом складе не сошлась поставка, Геннадий уехал, оставив ей разбираться с сердитыми заказчиками, и она почти до ночи говорила по телефону. Деньги тогда перечислила, Зоя поблагодарила, через несколько дней сообщила, что сестре лучше. Людмила сочла вопрос решённым. Сейчас подруга рассказывала, как сидела одна в больничном коридоре, и в памяти не находилось ни одного собственного вопроса о том, как она выдержала эти часы.

Зоя вспомнила ещё сорвавшийся воскресный обед. Она приготовила то, что Людмила любила, купила пирожные, переставила свои дела, а подруга за час до встречи написала, что не успевает, и прислала деньги на такси, чтобы Зоя приехала к ней в загородный дом. Людмила уже почти забыла об этом переводе. Тогда ей казалось, что она нашла удобное решение для обеих; Зое пришлось бы самой бросить приготовленный стол, ехать через город и сидеть на кухне, пока хозяйка отвечала на рабочие звонки. Она никуда не поехала, а Людмила обиделась на её упрямство.

– Я не хотела, чтобы ты себя так чувствовала, – сказала Людмила и тут же услышала, насколько мало в этих словах для человека напротив. Она провела ладонью по лбу, собираясь с мыслями. – Но я понимаю, почему чувствовала. Я часто думала, что, если могу помочь деньгами, то остальное можно отложить. И привыкла, что ты меня дождёшься, даже если я опять не приеду.

Зоя подняла глаза с таким выражением, будто именно этого ответа добивалась давно. На секунду в её лице появилось прежнее ожидание: сейчас подруга поймёт, они обе признают, что были неправы, и можно будет вернуться к обычному разговору. Людмила видела эту надежду и сама почти потянулась к ней. Было бы легче разделить вину поровну, обнять Зою, поплакать о трудных годах и больше не вспоминать кабинет. Потом она представила, как завтра Тамара спросит, когда хозяйка перестанет скрывать деньги, и опустила руку обратно на стол.

– Я перед тобой за это виновата, – продолжила она. Зоя медленно кивнула, но Людмила ещё не закончила. – Я должна была слушать тебя и приезжать, если обещала. Но сегодня ты не рассказала людям, что я плохая подруга. Ты сказала, будто я получила деньги, которых у меня нет. Теперь мне придётся доказывать, что я не обманываю их, и ты будешь смотреть, как я это делаю.

Зоя закрыла лицо ладонью, затем убрала руку и спросила, чего Людмила от неё хочет. Вопрос прозвучал устало, будто большая часть неприятного уже была сделана приходом сюда и признанием на кухне. Людмила ответила, что завтра нужно сказать правду тем, кто присутствовал на встрече. Без объяснений о неверно понятом разговоре, без ссылки на то, что все были на нервах. Зоя должна была сама сообщить, что Людмила не говорила о полученных от Геннадия деньгах и что вчерашнее утверждение было выдумано.

– Завтра я не смогу, – ответила Зоя слишком быстро. Она потянулась к стакану, но не взяла его, только передвинула ближе к себе. – Ты не понимаешь, что потом будет. Он мне больше не поможет, и с этим долгом я останусь одна. Скажет возвращать летом как обещала, а я не знаю, сколько к лету продам.

Людмила напомнила, что летний срок и был условием займа. Зоя раздражённо ответила, что Геннадий готов подождать дольше, если понадобится, и обещал ещё выручить с закупкой, чтобы не пришлось брать понемногу по дорогой цене. Они говорили об этом после выдачи денег. Подруга произнесла всё почти с вызовом, словно защищала единственный доступный ей выход. Людмила молча смотрела, как она сжимает край кофты, и наконец поняла: прийти сюда Зоя смогла, потому что надеялась сохранить обе связи сразу.

– Значит, ты хочешь, чтобы я знала правду, а они продолжали верить твоим словам, – сказала Людмила. Она уже не чувствовала желания плакать, только усталость в плечах и тяжесть от долгого сидения. – Ты извинишься здесь, а завтра я пойду мимо людей, которые уверены, что я присвоила их деньги. И поправлять их ты не будешь, потому что тебе ещё может понадобиться Геннадий.

Зоя попросила не говорить так, будто она пришла торговаться. Людмила ответила, что не знает другого способа понять её отказ. Она предложила повторить правду при Галине хотя бы сначала, а затем собрать остальных, но подруга покачала головой: всё сразу дойдёт до Геннадия. В кухне опять стало тихо. Людмила больше не искала формулировку, которая позволила бы Зое согласиться без всяких потерь. Та уже объяснила, чего боится лишиться, и ждала, что подруга возьмёт на себя остальное.

– Я не буду молчать о том, что ты сейчас признала, – сказала Людмила. Зоя вскинула на неё глаза, и она выдержала этот взгляд. – Я предупреждала тебя до разговора. Я расскажу Наталье, расскажу Галине, а если люди спросят, отвечу и им. Не стану придумывать, будто мы с тобой просто не поняли друг друга.

Подруга тихо спросила, можно ли хотя бы не упоминать сестру. Людмила ответила, что чужие семейные подробности никому сообщать не собирается, но заём у Геннадия связан с тем, что было сказано в кабинете. Скрывать эту связь она не обещает. Зоя долго смотрела на свои руки, потом спросила, что теперь будет с её местом. В голосе впервые прозвучал настоящий страх, без прежней обиды, и Людмила поняла, что подруга ждала этого вопроса с самого начала, даже пока пыталась объяснить ложь заботой о спокойствии.

– Ты за него заплатила до конца февраля, – ответила Людмила. Она отодвинула пакет с землёй, чтобы он не лежал между ними, и продолжила уже без паузы. – Будешь работать на тех же условиях, что и остальные. Если нужен доступ к запасу, обращайся к Галине, если есть жалоба – подавай её обычным порядком. Я не заберу оплаченное место из-за нашей ссоры.

Зоя начала благодарить, но Людмила остановила её. Сейчас речь шла не о личном одолжении, за которое нужно благодарить. И никаких прежних одолжений между ними больше не будет: ни просьб занять денег, ни помощи через знакомых, ни разговоров о том, чтобы для Зои сделали исключение в ущерб остальным. Подруга спросила, значит ли это, что ей больше нельзя зайти в кабинет. Людмила сказала, что по работе можно, как любому торговцу; сидеть за чаем и делиться личным она сейчас не готова.

Зоя поднялась не сразу. Посидела, глядя на новые горшки, затем убрала стакан к раковине и взяла сумку. Людмила проводила её в прихожую, где на вешалке теснились три куртки и пальто. Из комнаты вышла Кира, спросила мать, всё ли в порядке, и осталась рядом, пока гостья обувалась. Зоя пожелала ей спокойной ночи, но на этот раз не назвала Кирочкой. Дочь ответила так же вежливо, и от этой сдержанности у Людмилы заныло под рёбрами: знакомый человек уходил из их дома почти как посторонний.

Когда дверь закрылась, Кира предложила остаться до утра. Людмила хотела согласиться сразу, потом спросила, какие у дочери планы на воскресенье, и услышала, что днём та собиралась встретиться с приятельницей. Ночёвка этому не мешала. Они достали чистое бельё, застелили диван, и только после этого Людмила коротко рассказала о займе и об отказе исправить ложь. Кира села на подлокотник, прижимая к животу сложенную наволочку, и долго молчала. Мать не стала пересказывать старые Зоины обиды; с ними ей предстояло разбираться самой.

В воскресенье Людмила приехала к рынку позже обычного. Галина уже встретила продавцов во дворе и успела найти для одного из столов другое место: утром там, где он стоял вчера, оказался сильный ветер. В кабинете Людмила рассказала ей о ночном разговоре, стараясь передавать только то, что Зоя действительно признала. Администратор выслушала, уточнила, готова ли та повторить это при остальных, и, получив ответ, покачала головой. Она не стала утешать хозяйку и не предложила немедленно позвать подругу; сказала лишь, что вчерашние слова успели разойтись дальше тех, кто сидел в кабинете.

У Лиды две покупательницы уже спрашивали, правда ли рынок собираются продавать. Тамара с утра спорила с соседкой, кто теперь будет отвечать за годовую оплату, если придёт новый хозяин. Галина объясняла, что решения о продаже нет, но люди ссылались на Геннадия, который обещал помочь разобраться. Людмила слушала и чувствовала, как возвращается вчерашняя усталость. Потом попросила убрать из объявления о работе двора неточный номер телефона и пошла к торговцам, потому что оставаться в кабинете до тех пор, пока все перестанут спрашивать, было невозможно.

Лида встретила её у своего прилавка и без вступления посоветовала забрать у Зои место. Говорила негромко, сердито, всё ещё возмущённая вчерашней встречей. По её мнению, человек, который открыто поддерживает прежнего хозяина и мешает нынешнему работать, должен сам отвечать за последствия. Людмила остановилась рядом, пропуская покупателя с большой коробкой, и спросила, куда Лида предлагает деть Зоин товар. Та пожала плечами: пусть Геннадий и ищет, где устроить свою защитницу.

– Она за год заплатила, – сказала Людмила. Лида нетерпеливо махнула рукой, но она договорила, пока та не начала спорить. – Деньги взяли за право работать здесь. Я не могу сегодня сказать, что это право зависит от того, на чьей она стороне. Её место останется за ней.

– А тебя она пожалела? – спросила Лида. Она взяла с прилавка ножницы, собираясь обрезать торчавшую нитку на упаковке, но так и держала их в руке. – Ты видела, что Тамара после её слов устроила? Мы с тобой можем сколько угодно понимать, кому платили, а люди теперь только и будут повторять, что уж подруга-то знает.

Людмила ответила, что видела и слышала всё. Она не просит считать Зою правой и будет добиваться, чтобы ложь исправили. Но выселять её из оплаченного места не станет. Лида посмотрела на неё с недоверием, словно в таком отказе обнаружилась новая слабость, а потом всё-таки отрезала нитку и убрала ножницы. Людмила не рассказала ей тут же о ночном признании: рядом стояла покупательница, и превращать историю в разговор между продажами не хотелось. Она попросила Лиду зайти завтра к Галине с февральскими бумагами, если та готова помочь восстановить, что происходило.

Зоя подошла к администратору после обеда. Ей нужно было уточнить, можно ли на следующий день принять несколько оставшихся упаковок со стороны двора, чтобы не нести их через покупателей. Галина ответила, что можно до открытия, и записала время. Зоя задержалась, потянула к себе сумку и спросила, не собираются ли её передвигать в другое место. Кто-то из соседей успел передать ей, что Лида советовала хозяйке избавиться от тех, кто держится за Геннадия.

– Нет, не собираются, – сказала Галина, поднимая глаза от журнала. Зоя стояла вплотную к столу и не двигалась, будто ждала продолжения с неприятными условиями. – Людмила отказалась. Сказала, что ты оплатила место и работать будешь здесь, как договаривались. Поставку завтра принимай у бокового входа, я открою без десяти девять.

Зоя спросила, что Людмила рассказала о вчерашнем вечере. Галина отложила ручку и ответила, что знает о займе и выдуманном разговоре. Подруга хозяйки покраснела, стала объяснять, что всё было сложнее, но администратор не поддержала обсуждение. Она сказала, что не присутствовала на кухне и не будет спорить о чужих отношениях; на рабочей встрече Зоя назвала хозяйку человеком, скрывающим деньги, и с этим придётся что-то делать. Потом напомнила о завтрашней поставке и вернулась к записям.

Вернувшись к прилавку, Зоя долго перекладывала покрывала на нижней полке. Ей нужно было освободить место для оставшегося товара, однако она несколько раз переносила одну упаковку туда и обратно, не решая, куда поставить. Если бы Людмила запретила ей работать, можно было бы сердиться, звонить Геннадию, рассказывать, что богатая подруга воспользовалась властью. Вместо этого она отказала Лиде, хотя вчера сама едва держалась в кабинете. Зоя попыталась объяснить себе, что Людмила просто боится лишних претензий, но вспомнила её голос на кухне и не смогла долго удержаться за эту мысль.

Покупательница попросила развернуть светлое покрывало. Зоя вытащила его из упаковки, расправила на прилавке и привычно заговорила о размере, о том, как ложатся края. Женщина выбирала долго, советовалась по телефону с мужем и в конце концов купила. Когда Зоя убирала деньги, она вдруг подумала, что продажа состоялась на месте, которое Людмила не позволила отнять. Мысль была неприятной, мешала радоваться выручке; подруга отодвинула её и занялась следующей покупательницей, но позже снова вспомнила, что Галина откроет ей завтра боковую дверь.

В понедельник Людмила встретилась с Натальей. Разговор проходил в небольшой комнате с двумя креслами для посетителей и подоконником, заставленным папками; на этот раз Людмила уже не чувствовала себя человеком, который пришёл просить разрешения на собственную обиду. Она принесла записи о субботней встрече, рассказала о признании Зои и спросила, что из этого помогает вернуть деньги рынку. Наталья уточнила несколько подробностей, затем объяснила, что слова подруги важны для понимания случившегося, но сами по себе не показывают, куда ушли февральские поступления. Нужно продолжать собирать то, что можно проверить.