Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"
Автор книги: Ева Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Теперь мне предлагаешь быть любовницей, – сказала она. Геннадий резко выпрямился, но Людмила не дала ему перебить. – Приезжать ко мне, а потом возвращаться к Веронике. И пока я буду ждать тебя здесь, перестать требовать деньги рынка. Ты это называешь временем разобраться в отношениях?
– Не надо всё опошлять, – ответил он. В голос вернулась раздражённая твёрдость, которой не было, пока она слушала воспоминания. – Ты мне жена была почти тридцать лет. Какая любовница? У нас своя жизнь, своя дочь, этого никто не отменял.
Людмила спросила, где в этой жизни теперь находится она. Ждать звонка, не рассказывать о встречах, принимать его, когда появится время, и помогать беречь спокойствие женщины, которая складывала её вещи в пакеты? Геннадий сказал, что она специально выбирает самые неприятные слова. Он не предлагал унижаться, хотел сохранить близость, которую невозможно заменить. Людмила посмотрела на него и спросила, какой поступок с его стороны должен убедить её снова довериться. Не воспоминание о том, как он нёс её до машины, а то, что он готов сделать сейчас.
Он начал говорить о прежней любви. О том, что не мог бы прожить с ней столько лет без чувств, что она сама знает, сколько между ними было хорошего, что люди ошибаются. Людмила выслушала до конца и повторила вопрос. Готов ли он вернуть деньги, признать перед людьми, что ей их не передавал, прекратить распоряжаться рынком от её имени? Геннадий отвёл взгляд к окну. Затем спросил, почему всё в её понимании должно начинаться с его унижения.
– Ты не считал унижением, когда я стояла перед торговцами и оправдывалась, – ответила Людмила. Она больше не сжимала руки, только держала их на краю стола, чувствуя прохладную поверхность. – Ты сам сделал так, чтобы они мне не верили. Теперь хочешь прийти сюда как близкий человек и оставить всё это снаружи. А завтра мне снова работать с теми же людьми.
Геннадий встал, прошёл к окну и остановился возле подоконника. Людмила следила за ним, вдруг очень ясно ощущая тесноту собственной кухни. Он всегда занимал пространство легко, не думая, где стоят чужие вещи и удобно ли кому-нибудь пройти. В загородном доме это почти не замечалось. Здесь его плечо заслонило часть окна, рука легла рядом с горшком, и Людмила подумала, что ей не хочется снова приспосабливать комнату к его присутствию.
Он обернулся, сказал, что она стала жёсткой, и подошёл к её стулу. Положил руку на плечо, знакомо провёл большим пальцем возле воротника. Людмила почувствовала, как тело напряглось, и поднялась, освобождаясь от прикосновения. Геннадий убрал руку без сопротивления, но посмотрел обиженно, будто отказали в чём-то естественном. Она отошла к столу с другой стороны и сказала, что он должен уйти. Не повышала голоса, не стала открывать дверь заранее – просто дождалась, пока он услышит.
– Ты сейчас сгоряча всё рушишь, – сказал Геннадий. Он стоял перед ней без прежней уверенности, но досада в его лице была сильнее растерянности. – Мы впервые за столько времени нормально посидели. Я к тебе пришёл, вспомнили хорошее, а ты опять всё свела к претензиям.
– Я впустила тебя, потому что ты обещал разговор о возврате денег, – ответила Людмила. Она почувствовала, что глаза наполняются слезами, и не стала отворачиваться, чтобы скрыть это. – Ты ничего не предложил вернуть. Зато объяснил, как будешь тайком приезжать ко мне. Я на это не согласна, и останавливать требования не стану.
Геннадий забрал телефон со стола. Экран вспыхнул, он быстро посмотрел на него и убрал в карман, не отвечая. Людмила не спросила, кто пишет. Он ещё постоял, словно ждал, что она смягчит сказанное, предложит хотя бы договорить без категоричности, но она молчала. Тогда он направился в прихожую и начал обуваться. Людмила осталась на пороге кухни, откуда было видно его склонённую голову и руку, ищущую ключи на тумбочке.
Перед уходом он спросил, неужели она готова отказаться от всего, что между ними было. Людмила ответила, что хорошее было и она его помнит, но это не означает согласия на сегодняшнее предложение. Геннадий тяжело вздохнул, сказал, что она всё ещё хочет наказать его, и взялся за ручку двери. Она не стала спорить в последний раз. Когда он вышел, закрыла замок и несколько секунд держала ладонь на двери, прислушиваясь к шагам на площадке.
Ей хотелось, чтобы он вернулся. Мысль была такой ясной и неприятной, что Людмила не смогла от неё отмахнуться. Не с тем же предложением, не с очередным объяснением, а с простыми словами, которых так и не произнёс: он понимает, что сделал, готов исправлять, не просит заранее простить. Она стояла у двери и ждала, пока лифт остановится на первом этаже. Потом поняла, что прислушивается уже не к звукам, а к собственному желанию, и медленно вернулась на кухню.
Торт остался открытым. На двух тарелках лежали куски разного размера, в его кружке темнел недопитый чай. Людмила села на своё место, увидела след его пальцев на салфетке и вдруг заплакала так сильно, что пришлось закрыть лицо руками. Она не думала о том, что нужно немедленно написать Наталье или рассказать Кире. Сейчас было больно от самого простого: он помнил гостиницу, каблук, торт, помнил её живую и молодую рядом с собой – и всё равно считал возможным предложить ей это.
Плакать долго было тяжело. Заболела голова, стянуло кожу возле глаз, пришлось встать и умыться прохладной водой. В ванной Людмила увидела на полочке упаковку новых бритвенных принадлежностей, купленную вскоре после переезда. Тогда она сказала себе, что это просто привычная покупка, попавшая в корзину вместе с шампунем. Упаковка так и лежала нераспечатанной. Людмила взяла её в руки, посмотрела, затем положила обратно: решать что-либо сейчас не было сил.
В комнате на нижней полке стояли домашние тапочки большого размера. Они были не Геннадиевы старые, те остались в доме; эту пару Людмила купила здесь вместе со своими, будто для гостей. Никто из её гостей не носил такой размер. Она давно замечала тапочки краем глаза и каждый раз находила причину не думать о них. Сегодня стало невозможно притворяться, что вещи существуют случайно и ничего не говорят о том, как она ждала другого исхода.
Людмила опустилась на диван, накрыла ноги пледом и некоторое время сидела, глядя на выключенный телевизор. Рабочая папка лежала на столике рядом, можно было открыть её, заняться записями и хоть ненадолго перестать возвращаться к разговору. Она не взяла папку. Телефон тоже оставила экраном вниз. Кира сегодня впервые устраивалась в новом городе, знакомилась с людьми, пыталась понять, где будет жить три месяца, и мать не хотела отдавать ей этот вечер вместе со своей болью.
Позже она всё-таки посмотрела сообщения. Дочь прислала фотографию ужина, который они с соседкой собрали из купленного по дороге, и написала, что завтра рано вставать. Людмила ответила, что рада её благополучному приезду, пожелала спокойной ночи и не добавила просьбы позвонить. Это не было притворством, будто у неё самой всё хорошо. Просто Кира не должна была прямо сейчас знать всё и немедленно делать что-нибудь с тем, чего сама не создавала.
На кухню Людмила вернулась, когда за окном начало темнеть. Убрала торт в холодильник, вымыла нож, оставила тарелки в раковине до утра. Выбрасывать еду в сердцах не хотелось, есть тоже не могла. Она налила воды в свою чашку, подошла к окну и долго смотрела на двор. Внизу мужчина учил маленькую девочку складывать самокат, женщина рядом держала пакет и ждала. Людмила отвела взгляд не потому, что не могла выносить чужого семейного счастья, а потому, что сегодня любое напоминание о прежнем отзывалось слишком остро.
Перед сном она вспомнила ту поездку за товаром, о которой говорил Геннадий. Не всю, только одно утро: он ещё спит, подложив руку под щёку, а она тихо собирает вещи, чтобы не разбудить раньше времени. Они действительно любили друг друга тогда, или, по крайней мере, она любила его и чувствовала себя любимой. Людмила позволила воспоминанию остаться таким, каким оно было. Не стала добавлять к нему будущую Веронику, пропавшие деньги, слова у рынка, но и не сделала из него довод в пользу новой встречи. Потом выключила свет и долго лежала, пока усталость наконец не взяла своё.
Утром она проснулась с тяжёлой головой. На несколько секунд ей показалось, что вчерашний разговор ещё можно исправить правильным ответом, который она не успела найти. Затем вспомнила прямой вопрос о возвращении и его предложение оставить всё между ними. Непонятного в этом не было. Людмила встала, открыла окно, выпила воды и написала Наталье, что договорённостей с Геннадием нет, предложений о конкретном возврате он не сделал, прекращать или приостанавливать начатую работу она не просит.
Наталья ответила ближе к началу рабочего дня. Уточнила только, было ли что-нибудь обещано по срокам и сумме. Людмила написала, что нет, и почувствовала облегчение от краткости этого обмена. Не нужно было пересказывать прикосновение к руке, торт, воспоминания, доказывать, почему она на несколько минут позволила себе надеяться. Для работы имел значение результат встречи. Всё остальное принадлежало ей, и разбираться с ним предстояло без чужого обязательного мнения.
После завтрака Людмила достала из шкафа большую белую кружку. Вымыла, высушила и переставила к посуде, которой пользовалась редко, больше не оставляя отдельного места на удобной полке. Затем убрала нераспечатанные бритвенные принадлежности и новые тапочки в пакет с вещами, которые можно отдать. Не складывала туда фотографии, не снимала со стены то, что напоминало о Кирином детстве. Ей не нужно было уничтожать следы прожитой жизни, чтобы перестать готовить нынешнюю квартиру к приезду Геннадия.
Больше всего времени занял ящик комода. При переезде Людмила заполнила верхний своим бельём, второй оставила полупустым, объясняя себе, что вещи ещё не разобраны. Теперь они были разобраны давно. Она достала из тесного шкафа домашние футболки, сложила их свободнее, переложила в ящик шарфы и лёгкую кофту, которой часто пользовалась. Работа оказалась небольшой, почти незаметной со стороны. Но когда комод закрылся, Людмила поняла, что больше не держит запас пространства для решения, которого от неё никто честно не просил.
На рынок она приехала к обычному времени. Галина спросила, как прошла встреча, и Людмила ответила, что ни о чём не договорились, работа с Натальей продолжается. Администратор кивнула и перешла к делам дня. Людмила была ей благодарна за это, хотя вслух не сказала. Она выслушала вопросы по свободному месту, подписала подготовленные бумаги и только потом вышла в проход. Всё делала чуть медленнее обычного, но не осталась до ночи и не стала искать себе лишнее занятие на вечер.
Надя позвала её посмотреть, как на готовых шторах лёг рисунок. Людмила остановилась в дверях мастерской, помогла придержать край ткани и несколько минут слушала, как швея объясняет просьбу заказчицы. В этом разговоре не требовалось быть ни сильной, ни оскорблённой, ни женщиной, которая окончательно всё поняла. Нужно было только держать ткань ровно, пока Надя поправляла складку. Людмила спросила, когда за заказом придут, получила ответ и пошла дальше, впервые за утро заметив, что перестала мысленно спорить с Геннадием.
Дома её снова ждала тишина, но на этот раз она приготовила ужин и записалась на занятие в студии, которое смотрела накануне его прихода. Выбрала день так, чтобы закончить работу вовремя, и не сообщила никому об этом как о достижении. Потом открыла холодильник, отрезала небольшой кусок медовика и поставила чайник. Торт был вкусным, как всегда, хотя съесть много не получилось. Людмила убрала остаток, вымыла тарелку и больше не смотрела на коробку, ожидая, что она что-нибудь объяснит о вчерашнем.
Через несколько дней Геннадий получил новое требование о возвращении средств. В нём уже ссылались на конкретные подтверждённые переводы и собранные сведения, а не только на расхождение между январской проверкой и тем, что оказалось у Людмилы после передачи рынка. До окончательного расчёта по всей сумме было ещё далеко, но отмахнуться общими словами о разделе имущества становилось труднее. Геннадий прочитал сообщение на телефоне в загородном доме, затем открыл приложенные страницы и задержался над ними дольше, чем собирался. Вероника заметила это из кухни, где раскладывала покупки.
Она спросила, что случилось. Геннадий ответил, что бывшая опять не успокоится, и положил телефон экраном вниз. Вероника напомнила, что он уже несколько недель говорит одно и то же, но спокойнее дома не становится. Сначала им мешали торговцы, потом Зоя, теперь снова бумаги. Геннадий раздражённо сказал, что Людмила не хочет договариваться, хотя он пытался разговаривать с ней лично. Вероника перестала разбирать пакет и уточнила, когда именно он с ней встречался.
– На днях, – ответил он, проходя к столу. Вероника смотрела прямо на него, и пришлось добавить, что разговор был о деньгах. – Хотел решить без всей этой возни. Она ничего слышать не хочет, ей нужно, чтобы я перед ней оправдывался. Теперь опять прислали требования.
Вероника спросила, почему нельзя просто показать, что он передал всё положенное. Геннадий повторил знакомое объяснение о доме, рынке, земле и квартире, но на этот раз она попросила не перечислять имущество. Речь шла о средствах на содержание, именно об этом он говорил людям в марте. Он посмотрел на неё тяжело, словно впервые услышал в её голосе чужое сомнение, и ответил, что не собирается ещё и дома каждый вечер проходить допрос. Вероника поджала губы, однако отступать не стала. Ей надоело строить планы, которые каждый раз откладывались из-за бывшей жены.
Геннадий сказал, что новые претензии могут потребовать серьёзных денег и времени, а значит, с частью их собственных планов придётся подождать. Не уточнил, с какой именно, но Веронике хватило общего предупреждения. Она взяла телефон, который он оставил на столе, и попросила открыть страницы, чтобы хотя бы понять, о чём речь. Он нехотя показал начало, сопровождая каждую строчку замечаниями о том, как Людмила выворачивает происходившее в свою пользу. Вероника слушала и всё сильнее злилась не на его уклончивость, а на женщину, которая не давала им наконец жить спокойно.
Она решила поговорить с Людмилой сама. Геннадий сначала отмахнулся, сказал, что это бесполезно, потом пожал плечами: если ей так хочется, пусть попробует. Он не рассказал, что именно предлагал бывшей жене во время личной встречи. Для Вероники та оставалась человеком, который получил имущество и теперь продолжал удерживать бывшего мужа требованиями. Ей казалось, что другой женщине можно объяснить очевидное: отношения закончились, у Геннадия новая жизнь, нельзя бесконечно мешать ей из обиды.
Людмила увидела сообщение от Вероники вечером, когда собиралась выходить из кабинета. Та представилась, хотя необходимости в этом почти не было, и написала, что хочет встретиться без Геннадия. По её словам, конфликт давно вышел за пределы денежных вопросов и мешает их общему будущему. Людмила перечитала последнюю фразу, поставила сумку обратно на стул и несколько секунд смотрела на экран. Вероника говорила о будущем с человеком, который совсем недавно сидел на её кухне и просил оставить тайные встречи между ними.
Первым побуждением было ответить резко, одной фразой разрушить эту уверенность. Людмила даже начала набирать, потом остановилась и стёрла написанное. Она не собиралась разбираться с Вероникой через случайные сообщения и не хотела ещё раз впускать чужие объяснения в свою квартиру. Спросила, какое отношение та имеет к возврату денег рынка и что именно предлагает обсудить. Вероника ответила, что хочет прекратить вражду и поговорить по-человечески, прежде чем всё окончательно испортится.
Людмила согласилась на встречу в городе, в дневное время. Написала, что готова выслушать, но требования о возврате средств не связаны с тем, с кем Геннадий живёт, и заранее отказываться от них она не будет. После отправки убрала телефон и закрыла кабинет. У входа её догнала Галина с вопросом о завтрашней доставке, и Людмила остановилась, чтобы ответить. На этот вечер у неё уже были собственные планы, а разговор с Вероникой предстояло провести тогда, когда они обе согласуют время.
: . В тексте около 4700 слов; однофразных абзацев нет.
Глава 10. Ты пришла просить за него
Глава 10. Ты пришла просить за него
Вероника выбрала столик у окна, откуда было видно вход в кафе. Когда Людмила подошла, она уже убрала телефон в сумку и повернулась всем корпусом, словно готовилась к разговору, в котором важно сразу показать внимание. На ней было светлое платье с короткими рукавами, волосы лежали на плечах ровными прядями, рядом с чашкой стоял почти нетронутый стакан воды. Людмила заметила всё это без прежнего болезненного сравнения с собой. Ей было жарко после дороги, хотелось сесть, выпить воды и понять, ради чего её пригласили в последнюю неделю июня.
Они не сразу нашли удобный для обеих день, и за время переписки у Людмилы почти исчезло желание объяснять Веронике что-либо сверх уже сказанного. Она согласилась выслушать, предупредила, что требования о возврате денег не обсуждаются как условие чьего-то семейного спокойствия, и на этом остановилась. Теперь села напротив, положила сумку на свободный стул и заказала чай. Вероника спросила, как доехала, заметила, что на улице наконец настоящее лето, а затем замолчала, ожидая ответной любезности. Людмила поблагодарила официантку за воду и сказала, что у неё около часа.
– Я не собираюсь отнимать у вас весь день, – ответила Вероника. Она слегка пододвинула чашку, освобождая место перед собой, хотя ничего раскладывать не намеревалась. – Мне просто кажется, что мы обе устали от происходящего. Геннадий тоже устал. Наверное, пора найти способ закончить это без дальнейших потерь.
Людмила спросила, какой способ та предлагает. Вероника заговорила о разводе, о том, что взрослые люди иногда перестают быть счастливы вместе, о невозможности заставить мужчину любить по обязанности. Она старалась говорить мягко, не произносить ничего откровенно обидного, и от этого разговор становился ещё утомительнее. Людмила слушала женщину, которая видела её дважды в самые тяжёлые дни и теперь объясняла, что происходило в её браке. За окном мальчик тянул мать к витрине с мороженым, официантка расставляла приборы на соседнем столе, и всё вокруг продолжало жить обычным дневным порядком.
– Я не просила заставлять его любить меня, – сказала Людмила, когда Вероника закончила длинную фразу о праве на новую жизнь. Собственный голос прозвучал спокойнее, чем она чувствовала себя внутри. – Я требую вернуть средства, которые он взял из рынка. Что вы предлагаете по этому вопросу?
– Он много лет этим рынком занимался, – ответила Вероника. Она посмотрела на Людмилу с терпеливым недоумением, будто та снова возвращалась к уже объяснённому. – Деньги ведь не возникли сами по себе. Он создавал дело, решал вопросы, содержал семью. Наверное, у него тоже было право распоряжаться тем, что оно приносит.
Людмила спросила, знала ли она, откуда пришли крупные февральские поступления. Вероника не стала отрицать: знала о годовой оплате, о скидке, о том, что торговцам обещали работы. Геннадий рассказывал об этом как об обычном решении хозяина, который заранее собирает деньги и сам определяет, когда что делать. Тогда ей не казалось странным, что суммы используются не сразу на ремонт. Людмила уточнила, объяснял ли он, на что будет содержаться рынок после передачи, если многие уже оплатили место на год вперёд. Вероника ответила, что Людмила получила само хозяйство и землю.
– И квартиру, – добавила она после небольшой паузы. Людмила заметила, как осторожно собеседница произнесла это слово, словно боялась показаться считающей чужое имущество. – Я понимаю, что вам сейчас непросто. Но нельзя говорить, будто он оставил вас совсем ни с чем. Если рынок требует вложений, это теперь ваш рынок. Разве неправильно вложить в него часть того, что у вас есть?
Людмила поставила чашку на блюдце. Чай ещё не успел остыть, и пальцы чувствовали тепло даже после того, как она убрала руку. Вероника сидела напротив, уверенная, что предлагает разумный выход: бывшая жена оплатит последствия из собственного имущества, а Геннадий сможет перестать нервничать дома. Людмила вспомнила старую машину, разговор с покупательницей, автобусную остановку в мартовской слякоти. Она уже вложила то, чем могла распорядиться, но не собиралась предъявлять это как просьбу признать её достаточно пострадавшей.
– Зоя заняла деньги у сестры, чтобы заплатить за год, – сказала она. Вероника чуть нахмурилась, и Людмила продолжила. – Другие тоже отдавали накопленное, отказывались от своих покупок. Им обещали, что они смогут спокойно работать в оплаченных местах и дождутся нужных работ. Эти обязательства остались у рынка. Деньги Геннадий потратил иначе, а людям предложил спрашивать с меня.
– Зоя же сама потом всё перепутала, – возразила Вероника. Она произнесла это быстро, как знакомый довод, который уже использовали дома. – Сначала одно говорила, потом другое. Я не понимаю, почему вы на неё ссылаетесь, если она сама признала, что соврала.
Людмила ответила, что ложь касалась выдуманного разговора о получении денег, а платёж Зоя действительно внесла. Он подтверждён независимо от того, какую роль подруга согласилась сыграть позже. Вероника отвела взгляд к окну, словно подробности делали разговор излишне тяжёлым. Людмила не стала пересказывать всю историю с займом. Сказала лишь, что за каждой оплатой стоит человек, которому негде взять ещё одну такую сумму только потому, что Геннадий хочет жить без претензий.
– Никто не просит брать с них второй раз, – сказала Вероника. Она взяла стакан, сделала маленький глоток и осторожно поставила обратно. – Я говорю о вас. У вас было столько лет вместе, вы пользовались всем, что он зарабатывал. Неужели сейчас нельзя перестать считать, кто кому сколько должен, и дать друг другу спокойно жить?
Людмила некоторое время молчала. Не оттого, что довод оказался убедительным; нужно было справиться с желанием ответить так резко, чтобы за соседними столами обернулись. Вероника знала о годовых платежах и обещаниях, но всё равно рассматривала их как запас денег мужчины, чьё удобство следовало защитить. То, что люди продолжали приходить на работу и требовать оплаченного, представлялось ей досадным продолжением развода. Людмила вдруг ясно поняла, что новых сведений для перемены отношения здесь может оказаться недостаточно.
– Ты пришла просить за него, – сказала она, впервые переходя на «ты». Вероника выпрямилась, но Людмила не повысила голоса. – Я думала, возможно, у тебя есть конкретное предложение. А ты просишь, чтобы я оплатила всё сама и перестала мешать вам. Нет, на это я не соглашусь.
Вероника ответила, что не собирается ни за кого просить и просто пытается остановить месть. По её словам, Геннадий уже признал, что расставание получилось некрасивым, но прошлого не изменить. Можно бесконечно возвращаться к обиде, а можно отпустить человека и заняться своей жизнью. Людмила выслушала знакомое «отпустить» и посмотрела на лежавшие у Вероники рядом с сумкой солнечные очки. Та приготовилась после встречи пойти дальше по своим делам, уверенная, что поговорила с женщиной, не желающей принять чужой выбор.
– Он сам пришёл ко мне, – сказала Людмила. Вероника подняла на неё глаза, и она продолжила, не позволяя себе ни усмешки, ни торжества. – В начале июня. Написал, что хочет обсудить возврат денег, попросил встретиться у меня дома. Конкретного предложения о возврате не сделал. Предложил пока остановить разбирательство и встречаться с ним тайно.
Вероника замерла. Потом быстро сказала, что знает об этом визите: Геннадий пытался договориться по денежному вопросу, Людмила отказалась. Бывшая жена ответила, что именно так он обозначил цель встречи и ей самой. Затем говорил о том, что между ними осталось, о прежней близости, о возможности приезжать, не ставя в известность Веронику. Она прямо спросила, собирается ли он уходить из нынешних отношений, и получила ответ, что этого он не предлагает. Вероника слушала, сжав пальцами стакан с водой. Она подняла его, но так и не сделала глотка.
– Он не мог такое предложить, – произнесла она. Голос стал тоньше, и Людмила почувствовала невольную жалость, от которой не стало желания утешать. – Вы, наверное, услышали то, что хотели. Он говорил, что у вас общий ребёнок, что нельзя всё время ссориться. А вы решили, будто он хочет вернуться.
Людмила сказала, что тоже на несколько минут подумала о возвращении, и не стала прятать это признание. Потом задала прямые вопросы и получила достаточно ясные ответы. Она не согласилась ни на тайные встречи, ни на остановку требований, попросила его уйти. Вероника покачала головой, словно отрицала не слова, а саму возможность такого разговора. Спросила, зачем Людмила рассказывает ей это сейчас, если действительно больше не хочет Геннадия возвращать.
– Ты советуешь мне отпустить его, – ответила Людмила. Официантка подошла убрать пустую посуду с соседнего столика, и она подождала, пока та отойдёт. – Я объясняю, кто к кому пришёл и что предложил. Верить мне или спрашивать у него – твоё дело. Но я не буду принимать на себя ответственность за ваше спокойствие.
Вероника спросила, есть ли у неё доказательства именно этого предложения. Людмила ответила, что разговор не записывала, и повторять сцену по ролям не собирается. Сообщения о денежном вопросе и назначенной встрече сохранились, но сами по себе не доказывают всего сказанного на кухне. Она не пыталась выдать их за большее. Вероника ухватилась за это с заметным облегчением: значит, остаётся только слово бывшей жены, которая сердится. Людмила попросила счёт за свой чай и больше не стала убеждать.
Когда официантка принесла счёт, Вероника сказала, что такими разговорами ничего не решить. Людмила согласилась, оплатила заказ и поднялась. Сумка зацепилась ремнём за спинку стула, пришлось остановиться и освободить её; эта небольшая заминка помогла не уйти слишком резко. Она сказала, что по возврату денег всё продолжится обычным порядком. Никаких предложений встретиться ещё, сравнить рассказы Геннадия или объединиться против него не последовало.
Вероника осталась за столом. Сначала смотрела на недопитую воду, затем достала телефон и открыла переписку с Геннадием. Хотелось немедленно спросить, о чём он говорил на той кухне, но звонить из кафе она не стала. Она знала, каким будет первый ответ: Людмила лжёт, хочет рассорить, специально выбирает болезненные подробности. И всё же теперь к этому ответу добавлялась память о его раздражении в тот вечер, когда он сообщил, что попытка договориться ничего не дала.
Дома Геннадий выслушал её, не перебивая, а затем рассмеялся слишком коротко и сердито. Сказал, что ожидал чего угодно, но не такой выдумки. Он приехал обсудить деньги, они вспомнили прошлое, Людмила попыталась перевести разговор на отношения, а после отказа теперь выставляет всё наоборот. Вероника спросила, зачем он вообще согласился ехать в квартиру, если можно было встретиться в другом месте. Геннадий ответил, что не собирался устраивать торг при посторонних и думал, бывшая хотя бы дома будет вести себя спокойно.
– Она ровно этого и добивается, – сказал он, когда Вероника попросила уточнить, что означал разговор о прежней близости. Геннадий отодвинул тарелку с ужином, хотя почти не притронулся к еде. – Чтобы ты стояла передо мной и повторяла её слова. Я пришёл к тебе, живу с тобой. Что тебе ещё нужно, чтобы перестать слушать чужие фантазии?
Вероника хотела спросить о конкретных фразах, но поймала себя на страхе испортить вечер окончательно. Она уже выбрала этот дом, этого мужчину, рассказывала знакомым о будущих планах и привела сюда свои вещи. Признать, что Людмила могла сказать правду, означало не просто рассердиться на Геннадия, а заново посмотреть на всё, что до сих пор казалось подтверждением её особого положения. Он подошёл, обнял её за плечи и сказал, что любит. Вероника позволила себе прижаться к нему, потому что сейчас именно этого хотела больше всего.
Она осталась. В следующие дни старалась не возвращаться к разговору в кафе, отвечала Геннадию привычно, занималась домом, обсуждала выходные. Но замечала то, мимо чего раньше проходила: как он просит подождать с обещанной покупкой, а на вопрос о сроке отвечает упрёком; как говорит по телефону, что человек должен войти в его положение, и раздражается, когда тот напоминает о собственной договорённости. Вероника ещё находила этому объяснения. После каждой такой сцены, однако, ей приходилось объяснять чуть больше, чем прежде.
На рынке июль начался тихо. Людмила заметила это не по итоговым записям, а по тому, как долго покупательница выбирала недорогую вещь, просила отложить до завтра и уходила без покупки. Во дворе один из постоянных продавцов пропустил выходные, другой вышел на половину дня и сказал, что попробует снова ближе к августу. Надя перестала оставлять готовые пакеты в два ряда, мастер по обуви чаще сидел в дверях и разговаривал с соседом. Обычные ежемесячные платежи приходили, но добавочных поступлений, на которые привыкли рассчитывать к концу весны, стало меньше.
Галина принесла расчёт на ближайшие недели и села рядом с Людмилой. Они уже не спорили о том, кто должен перепроверить каждый звонок, однако хозяйка всё равно несколько раз вернулась к одной и той же строке. Пришлось отложить замену выцветших указателей и покупку новых скамеек для двора, оставить старые столы, которые ещё можно было привести в порядок. Деньги на оплату работников и содержание действующего прохода не трогали. Запас позволял пережить слабые недели, если не делать вид, будто летняя торговля останется такой же, как в мае.
Людмила позвонила человеку, с которым обсуждала новые указатели, и перенесла заказ до окончательного подтверждения. Никакой предоплаты ещё не было, но ей всё равно было стыдно менять намерение. Он выслушал спокойно, сказал предупредить заранее, когда вернутся к вопросу. Затем пришлось выйти к торговцам и объяснить, что обновление двора откладывается. Тамара заметила, что снова слышит знакомое «потом», и Людмила почувствовала, как внутри всё сжалось. Она ответила, что сейчас говорит о скамейках и вывесках, а не об устранённой сырости или уже назначенной оплате людям.
– Я не хочу делать заказ, на который потом не хватит, – сказала она. Тамара стояла у прилавка, придерживая раскрытую коробку, и Людмила помогла ей отогнуть мешавший клапан. – То, что нужно для обычной работы, оплачиваем. С остальным подождём, пока будет понятно, сколько действительно можем потратить. Я не буду называть день только для того, чтобы сегодня закончить неприятный разговор.
