Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"
Автор книги: Ева Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Тамара не стала соглашаться из вежливости. Сказала, что со скамейками действительно можно подождать, но покупателям нужно хотя бы объяснить, где теперь вход с улицы, раз старое обозначение почти выгорело. Галина предложила на время сделать хорошо видимую простую табличку, не заказывая весь комплект сразу. Людмила согласилась, они выбрали место и закончили разговор без долгого собрания. Позже хозяйка увидела, как женщина с тяжёлой сумкой прошла по новому указателю прямо к нужной двери, и впервые за день перестала ощущать отсрочку как полный провал.
Вторая слабая неделя оказалась тяжелее первой. Пустой стол во дворе Людмила видела всякий раз, когда выходила из кабинета, и однажды сама набрала продавца, надеясь уговорить его приехать. Тот ответил, что сейчас невыгодно, но в августе попробует. Она чуть не предложила бесплатный день, затем остановилась: обещать его каждому ради видимости занятого двора было бессмысленно. Договорились созвониться позже. Людмила убрала телефон и пошла обедать, хотя больше всего хотелось снова сесть над цифрами и найти способ сделать их приятнее.
В день выплаты Галина сама заглянула к ней в кабинет. Сказала, что всё прошло, работники получили обещанное, и спросила, нужно ли ещё что-нибудь до закрытия. Людмила посмотрела на неё, вспомнив мартовский разговор о последней допустимой отсрочке. Тогда в каждом сообщении слышалась опасность, что завтра привычный человек не придёт. Сейчас Галина говорила о следующей неделе как о чём-то обычном, и это было важнее, чем несколько свободных столов. Людмила поблагодарила её и не стала просить задержаться ради дополнительной проверки.
Надя пришла на следующий день с вопросом о продлении аренды. Людмила сначала решила, что та хочет обсудить скидку или предупредить об уходе. Швея объяснила, что собирается остаться на следующий срок и хотела бы оформить всё заранее, пока не начался поток заказов к осени. Платить будет по месяцам, как прежде. Людмила спросила, устраивают ли её вечерние часы, не нужно ли что-нибудь изменить, и только затем призналась, что ожидала другого разговора.
– Сейчас у всех пустовато, – сказала Надя, присаживаясь на край стула. Она держала на коленях пакет с отремонтированной сумкой, которую собиралась передать заказчице. – Но вы не пришли ко мне пересчитывать прошлый месяц, потому что сами получили меньше. И вперёд на полгода платить не просите. Я понимаю, сколько мне нужно отдать за место и что за это получу. Мне так работать можно.
Людмила почувствовала желание пообещать, что осенью покупателей обязательно станет больше, но удержалась. Ответила, что условия на новый срок подготовят, Надя спокойно прочитает и задаст вопросы. Они обсудили место для готовых заказов и время, когда удобно принимать большие вещи. Разговор был деловым, без благодарственных речей, однако после ухода швеи Людмила ещё некоторое время сидела, глядя на оставленный ею номер для связи с новой заказчицей. Та не была обязана верить в хозяйку лично. Ей хватало того, как с ней работали последние месяцы.
Деньги от машины в эти недели не понадобились снова. Людмила следила за оставшимся запасом, откладывала лишнее, иногда тревожилась сильнее, чем требовало положение, но не занимала у Киры и не искала, что ещё продать дома. Обычная работа рынка, с её небольшими поступлениями и отказами от необязательного, выдерживала спад. Это не давало уверенности на весь год. Зато вечером она могла закрыть расчёт и знать, что сегодняшняя оплата не основана на новой просьбе к близкому человеку потерпеть за неё.
В один из самых тяжёлых дней она задержалась в кабинете, разбирая коробки с запасными табличками для выходных мест. Галина заранее ушла по личному делу, и Людмила не стала вызывать её обратно из-за того, что сама не нашла нужное. На полу лежали пластиковые подставки, старые листы с номерами, несколько треснувших рамок. Нужно было отделить пригодное, чтобы в субботу не искать всё заново. Людмила сидела на низком стуле, стирала пыль с прозрачной поверхности и чувствовала, как голод постепенно превращается в раздражение на каждую мелочь.
Зоя постучала в открытую дверь и поставила на свободный край стола пакет. Сказала, что принесла ужин: у неё дома осталось тушёное мясо с гречкой, она утром взяла две порции, а теперь видит, что Людмила опять не ушла. Подруга не спросила, можно ли посидеть поговорить, и не стала заглядывать в бумаги. Достала контейнер, ложку, завёрнутую в салфетку, и предложила разогреть в маленькой комнате, которой пользовались работники. Людмила уже приготовилась отказаться, но от запаха еды вдруг почувствовала, насколько устала.
– Давай, – сказала она. Зоя кивнула и пошла греть, не добавив ничего о том, что хозяйка доведёт себя до болезни. Когда вернулась, Людмила освободила место на столе и придвинула второй стул. – Здесь ещё на полчаса осталось. Я думала, быстро разберу, а половина подставок сломана, не понимаю, зачем их хранили.
Зоя взяла одну рамку, проверила край и предложила сразу складывать негодное отдельно. Людмила поела несколько ложек, потом объяснила, какие размеры нужны для субботы. Подруга слушала, сортировала, иногда уточняла, не оставлять ли треснувшую подставку для запасного листа. Они не вспоминали прежний шкаф и фотографии, хотя обе, вероятно, могли бы о них подумать. На этот раз Зоя ничего не просила, а Людмила не пыталась заранее определить, что означает принесённый ужин для их дальнейшей дружбы.
Когда контейнер опустел, Людмила закрыла его крышкой и вдруг сказала, что Геннадий приходил к ней домой. Зоя остановила руку над коробкой. Не переспросила с испугом, не спросила, зачем она пустила, только положила подставку на пол и повернулась. Людмила сама удивилась сказанному. Она собиралась рассказать когда-нибудь Кире, может быть, понемногу, без тяжёлого подробного пересказа, но сейчас рядом сидел человек, который помнил их прежнюю жизнь и не требовал от неё ни отчёта, ни уверенности.
– С тортом пришёл, – продолжила Людмила. Она потянула к себе салфетку, сложила её пополам и оставила возле контейнера. – Помнил, какой я люблю. Про первые поездки говорил, про Киру маленькую. Я сидела и думала, что, может быть, он наконец понял. Не то чтобы всё можно вернуть, а хотя бы понял, что со мной сделал.
Зоя тихо спросила, что было дальше. Людмила рассказала о предложении остановить требования, о тайных встречах, о том, что Веронику он оставлять не собирался. Ей было стыдно говорить, как долго она ждала другого ответа, но она всё-таки произнесла это. Зоя не отвела взгляд и не стала убеждать, что подруга слишком хорошо о нём думала. Не начала вспоминать собственный заём, не присоединила к рассказу ещё одно объяснение своей вины. Сидела рядом и слушала, пока Людмила находила слова.
– Мне хуже всего было потом, – призналась Людмила. Она смотрела на открытую коробку, где уже лежали аккуратно сложенные целые рамки. – Я его выставила, а сама стояла у двери и хотела, чтобы он вернулся. Сказал, что я неправильно поняла, что он готов сделать что-нибудь по-настоящему. Я же знала, что всё поняла правильно, и всё равно ждала.
Зоя ответила, что Людмила много лет его любила. Произнесла без попытки превратить это в оправдание Геннадия и после паузы добавила, что ей не нужно стыдиться самого ожидания другого отношения. Людмила подняла глаза. Прежде подруга, возможно, стала бы ругать его, советовать забыть, немедленно заняться чем-нибудь полезным. Сейчас она только сказала, что услышанное было жестоко, и не потребовала от Людмилы тут же стать спокойнее.
Некоторое время они молчали. В проходе кто-то закрывал своё место, с улицы доносился шум отъезжающей машины. Людмила почувствовала, что не обязана продолжать рассказ до окончательного вывода о том, что больше ничего к Геннадию не чувствует. Зоя не ждала этого вывода. Она спросила, убрать ли оставшиеся рамки в верхнюю коробку, и Людмила кивнула. Потом сама рассказала о кружке, тапочках и пустом ящике, которые держала дома будто на случай возвращения. Зоя слушала, не касаясь её руки без приглашения.
Когда работу закончили, подруга собрала пакет, оставила Людмиле чистую ложку и сказала, что контейнер можно вернуть позже. Не спросила, прощена ли. Не стала напоминать, что теперь всегда готова помочь. Людмила проводила её до двери и поблагодарила за ужин, а затем добавила, что ей было важно рассказать. Зоя кивнула, и на её лице появилось такое осторожное выражение, что Людмила поняла: та боится испортить лишним словом даже эту небольшую перемену.
На следующий день хозяйка вернула вымытый контейнер. Зоя стояла за прилавком, показывая покупательнице два покрывала, и Людмила подождала, пока женщина выберет. Потом спросила, удалось ли заказать нужную расцветку полотенец, о которой подруга говорила за общим чаем. Зоя ответила, что взяла немного, в пределах выручки. Они поговорили несколько минут о товаре, не переходя к займам и прежним обидам. Это ещё не было возвращением ко всему, что связывало их раньше, но Людмила сама остановилась возле её места и не искала повода поскорее уйти.
Наталья позвонила во второй половине июля. Спросила, когда Людмила сможет приехать: появились подтверждения, которых не хватало, и теперь можно свести установленную сумму. По голосу нельзя было понять, насколько это хорошая новость, Наталья говорила так же спокойно, как всегда. Людмила попросила принять её на следующий день, затем записала время и несколько минут не могла вернуться к работе. Она боялась услышать, что часть пропажи навсегда останется необъяснённой, и одновременно боялась узнать всё точно.
На встрече Наталья положила перед ней несколько страниц и сначала назвала сумму: семь миллионов двести тысяч рублей. Людмила посмотрела на цифры, затем на неё. Наталья объяснила, что это средства, выведенные по распоряжениям Геннадия на его личные обязательства. Они не пошли на работу рынка и не были переданы Людмиле. Обычные подтверждённые расходы хозяйства учли отдельно, чтобы не смешивать их с тем, что предстоит вернуть. По каждому включённому переводу теперь было достаточно сведений, чтобы показать не только уход денег, но и их назначение.
Людмила провела пальцем по краю листа. До этого она видела отдельные платежи, даты, чужие квитанции и собственные записи, где каждая недостающая сумма превращалась в конкретную отсрочку. Теперь перед ней стоял общий итог. Она вспомнила, как Геннадий уверял людей, будто всё передал, как предлагал тридцать тысяч в месяц ей лично, если она прекратит требования, как привёл покупателя. Ни один из этих разговоров не выглядел случайной попыткой избежать ссоры после того, что удалось установить.
– Это точно не деньги, которые просто ушли на рынок раньше передачи? – спросила она. Наталья не удивилась вопросу и придвинула одну страницу ближе. – Я хочу понимать, что мы не считаем его обычные расходы вместе с тем, что он забрал. Не хочу потом услышать, будто я сама приписала лишнее.
Наталья объяснила ещё раз, на основании чего отделили одно от другого. Показывала только те места, которые помогали понять связь, не заставляя Людмилу разбираться в каждой формулировке. Часть средств закрыла прежние личные долги Геннадия, часть ушла на другие его частные обязательства; подтверждений использования этих денег для рынка не оказалось. Материалы торговцев позволяли восстановить, когда и на каких условиях собиралась предоплата. Зоино признание убирало выдуманную ссылку на разговор с Людмилой, но сумма была установлена по документам, а не по её словам.
Людмила спросила, что теперь будет. Наталья ответила, что спор уже рассматривается, собранные подтверждения представлены, требование о возврате определённой суммы уточнено. Это не означает, что завтра деньги поступят на счёт или что Геннадий сразу согласится с результатом. Но прежних общих рассказов о разделе имущества теперь недостаточно: на конкретные переводы нужны конкретные объяснения. Людмила кивнула и попросила копию итогового расчёта, чтобы спокойно прочитать дома.
Выйдя, она не сразу пошла к остановке. Села на скамью возле невысокой ограды, достала воду из сумки и только после нескольких глотков почувствовала, как сильно напряжена спина. Хотелось позвонить кому-нибудь и назвать сумму вслух, но прежде нужно было самой привыкнуть к ней. Она не стала пересчитывать, сколько ремонтов можно было сделать, сколько зарплат выплатить, сколько бессонных вечеров избежать. Такие мысли уже подступали, и Людмила понимала, что не сможет закончить этот счёт никакой цифрой.
На рынок она вернулась после обеда и рассказала Галине главное. Администратор выслушала, уточнила, можно ли считать что-нибудь из этих денег доступным для ближайших расходов, и получила ответ, что пока нельзя. Тогда они оставили текущий план без изменений. Людмила почувствовала благодарность за этот простой вопрос. Подтверждённое право на возврат не отменяло сегодняшнюю работу, а Галина не позволяла им незаметно потратить в воображении сумму, которую ещё предстояло получить.
Геннадий узнал об уточнённом требовании вскоре после этого. Сначала пытался говорить так же, как раньше: Людмила получила достаточно, расходы всегда были общими, после стольких лет странно разбирать отдельные платежи. Но вопросы теперь возвращались к тем же датам, суммам и назначению средств. Одного раздражённого ответа не хватало, а документы, которые можно было бы показать в подтверждение передачи денег бывшей жене, не появлялись. Он всё чаще откладывал телефон, не закончив разговор, и возвращался к нему через несколько минут.
Вероника замечала перемену. Вечером он мог долго сидеть над бумагами, потом резко предложить поужинать, как будто обычный порядок дома должен был убедить их обоих, что ничего особенного не происходит. На вопросы отвечал уклончиво, но уже не обещал решить всё к следующей неделе. Она старалась не раздражать его, одновременно подсчитывая, какие планы снова отложены. Слова Людмилы о тайных встречах никуда не исчезли, просто легли рядом с новыми сомнениями, которые Вероника пока не хотела обсуждать вслух.
Август не принёс рынку внезапного процветания. Выходные места заполнялись неровно, зато у Нади стало больше заказов к началу учебного года, и люди снова задерживались у соседних прилавков. Людмила сохранила свой выходной, хотя дважды меняла день заранее, когда требовалось присутствие на рынке. В студии забрала первую зелёную чашку, подержала её обеими руками, проверяя, удобно ли легла ручка, и дома поставила на полку, откуда раньше доставала Геннадиеву кружку. Фотографию отправила Кире, а дочь ответила, что по возвращении хочет увидеть её вживую.
Кира вернулась в начале сентября. На вокзале Людмила узнала её издалека по знакомой сумке, но всё равно несколько секунд рассматривала, пока дочь шла навстречу: загоревшая, с убранными волосами, уверенно ведёт чемодан и улыбается уже не от облегчения, что дорога закончилась, а от радости встречи. Они обнялись, потом пошли искать выход, не торопясь рассказывать сразу обо всём. Кира сама предложила поехать сначала к себе, разобрать вещи, а вечером поужинать вместе. Людмила согласилась и не стала просить остаться у неё на несколько дней.
За ужином дочь говорила о людях, с которыми работала, о новой задаче, которую хочет предложить у себя, о том, что многое оказалось труднее ожидаемого. Мать слушала, задавала вопросы, иногда замечая, как хочется перевести разговор на свои новости, и давала Кире договорить. О подтверждённой сумме они уже говорили по телефону летом, поэтому возвращаться к каждому документу не требовалось. Теперь дочь спросила, как держится рынок, и Людмила рассказала о слабом июле, о Надином продлении и о том, что они справились без новых семейных денег.
Геннадий тоже знал о возвращении Киры. За лето они несколько раз созванивались, обменивались короткими сообщениями; дочь не рассказывала ему о делах матери, а он не всегда решался спрашивать прямо. Теперь он смотрел на присланную ею фотографию из поезда и думал, что с ней ещё можно поговорить спокойно. Людмила перестала принимать его предложения, Зоя больше не поддерживала перед людьми, торговцы передавали материалы Наталье. Дочь оставалась человеком, ради которого бывшая жена прежде умела отступать от собственных решений.
Он написал Кире на следующий день после её приезда. Предложил встретиться, расспросить о стажировке, пообедать в загородном доме, где у неё ещё оставались школьные вещи и фотографии. Кира ответила, что посмотрит свой график и назовёт день. Геннадий перечитал короткое сообщение, затем убрал телефон и пошёл в комнату, где стояли подписанные коробки. На одной было выведено имя дочери Людмилиным почерком; он провёл ладонью по крышке, вспоминая, как много для обеих значил этот дом.
Когда Кира прислала удобное время, он подтвердил сразу. Написал, что будет ждать и что им есть о чём поговорить, но о матери в сообщении не упомянул. Разговор он собирался начать с поездки, работы и того, чего дочь хочет для себя дальше. Всё остальное решил оставить до встречи, когда можно будет увидеть её лицо и понять, какие слова она ещё готова от него услышать.
: . В тексте около 4700 слов; однофразных абзацев нет.
Глава 11. Я хочу вернуть всё
Глава 11. Я хочу вернуть всё
Кира привезла отцу небольшую коробку печенья из города, где проходила стажировку. Купила её ещё перед отъездом вместе с подарками для матери и коллег, несколько дней возила в сумке, а теперь боялась, что всё внутри раскрошилось. Геннадий встретил её у калитки, взял пакет, обнял и задержал ладонь на плече, разглядывая лицо. Сказал, что она загорела, стала похожа на себя лет в двадцать, когда почти всё лето проводила на улице. Кира рассмеялась и ответила, что на стажировке в основном сидела в помещении. Ей было приятно, что он вышел встречать, и от этого хотелось поскорее забыть, как настороженно она ехала сюда.
В доме пахло запечённым мясом. На столе уже стояли тарелки, хлеб, салат в большой прозрачной миске; Вероники не было, и Геннадий объяснил, что она уехала по своим делам. Кира вымыла руки, зашла на минуту в комнату, где раньше останавливалась, и увидела на полке старую книгу, которую так и не забрала. Всё здесь было знакомым, хотя некоторые вещи переставили. Она провела пальцем по корешку, посмотрела в окно на сад и вернулась к отцу с неожиданным ощущением, будто приехала после долгой поездки именно домой, а не в гости.
За обедом Геннадий расспрашивал её внимательно. Кира рассказала о задаче, с которой никак не могла справиться в первые недели, о руководительнице, умевшей замечать ошибку прежде, чем та испортит всю работу, о людях из группы. Он попросил показать фотографии, и дочь достала телефон. Несколько снимков они пролистали быстро, на одном задержались: Кира с двумя девушками стояла у реки после особенно трудного дня, все трое смеялись, одна держала босоножки в руках. Геннадий спросил, будут ли они теперь общаться, и Кира ответила, что уже договорились встретиться зимой.
Она заговорила о том, что хочет предложить на своей работе. Не всё из увиденного подходило, некоторые вещи пришлось бы пробовать постепенно, но впервые за долгое время Кира понимала, куда ей хочется двигаться. Геннадий кивал, задавал короткие вопросы, подливал ей воду. Дочь рассказывала всё свободнее, даже не заметила, как остыло мясо на тарелке. Когда он сказал, что рад её самостоятельности, она поверила: в тот момент он выглядел именно отцом, который слушает взрослого ребёнка и пытается понять его жизнь.
Потом Геннадий отложил вилку и спросил, не собирается ли Кира со временем купить жильё побольше. Она ответила, что пока таких денег нет и сначала нужно определиться с работой. Отец заметил, что думать об этом всё равно полезно, нельзя всю жизнь рассчитывать только на текущую зарплату. Кира кивнула, ожидая привычного совета, но он посмотрел в сторону окна и сказал, что у неё вообще-то уже есть место, которое однажды могло бы стать её собственным. Она не сразу поняла, о чём речь, пока Геннадий не обвёл взглядом столовую.
– Мы же для семьи всё это делали, – сказал он. Кира опустила телефон на стол, и он чуть наклонился к ней. – Я не собираюсь уносить дом с собой. Ты у меня одна дочь. Нормально было бы, чтобы потом всё осталось тебе, а не ушло посторонним из-за нынешних разборок.
Кира почувствовала, как в животе неприятно сжалось. Несколько минут назад он спрашивал, что она хочет делать дальше, и ей казалось, что его интересует ответ. Теперь разговор незаметно вернулся к матери. Дочь спросила, почему дом должен уйти посторонним, хотя уже догадывалась, что услышит. Геннадий объяснил, что требования Людмилы могут вынудить его продавать имущество. Свободных миллионов у него нет, а она продолжает добиваться всей суммы, словно за прошлые годы он ничего не сделал ни для неё, ни для ребёнка.
– Это деньги рынка, пап, – напомнила Кира. Она убрала телефон в сумку, потому что больше не хотела возвращаться к фотографиям через такие паузы. – Мама не просит подарить ей дом. Она добивается возврата того, что должно было остаться в хозяйстве.
– А результат будет один, – ответил Геннадий. Он говорил терпеливо, как будто дочь не замечала самого простого. – Дом продадим, и у тебя его не будет. Можно сколько угодно спорить, чьи там деньги, но тебе потом никто этого не вернёт. Я поэтому и хочу с тобой поговорить по-взрослому.
Кира посмотрела на салатницу. В детстве ей разрешали вымешивать в ней тесто для блинов, потому что миска была большая и ничего не выливалось через край. Людмила смеялась, когда дочь сыпала муку слишком быстро, Геннадий потом жарил первый кривой блин и съедал его прямо у плиты. Сейчас та же вещь стояла между ними, и отец объяснял, почему память о доме должна стать доводом против матери. Кире захотелось встать и уйти сразу, но она осталась, чтобы не дать ему потом назвать всё недоразумением.
– Что ты предлагаешь? – спросила она. Геннадий выпрямился, словно дождался нужного вопроса. – Только скажи прямо. Что я должна сделать, чтобы ты сохранил для меня дом?
Он ответил, что ничего особенного не требуется. Поговорить с матерью, объяснить, что её настойчивость затрагивает будущее дочери, убедить согласиться на меньшую сумму. Он готов продать долю в оптовом деле, часть вопроса закрыть, а остальное можно было бы прекратить ради семьи. Дом останется у него, потом перейдёт Кире; при необходимости они всё заранее обсудят и оформят. Дочь слушала, замечая, как легко в его речи возникло это «потом» и как определённо прозвучало то, чего он хотел сейчас.
– Я не буду её уговаривать, – сказала Кира. Геннадий отвёл глаза, и она продолжила, прежде чем он начал объяснять заново. – И на дом на таких условиях не соглашусь. Ты предлагаешь мне получить выгоду за то, что мама откажется от денег, которые ты должен вернуть. Я не хочу участвовать.
– Ты отказываешься от своего будущего из принципа? – спросил он. Голос стал жёстче, хотя ещё несколько минут назад был заботливым. – Я тебе не чужую квартиру предлагаю. Ты здесь выросла, у тебя здесь всё своё. Мать потом сама пожалеет, когда поймёт, что наделала.
Кира напомнила, что не всю жизнь выросла именно в этом доме: были и тесная квартира, и первые прилавки, и годы, когда родители ещё не могли позволить себе загородное жильё. Она хорошо помнит, кто работал и как часто мать возвращалась уставшей. Геннадий резко сказал, что его труд она, значит, не помнит. Кира ответила, что помнит, поэтому и приехала рассказать о своей поездке. Ей хотелось поделиться с отцом тем, чего добилась, а не снова выяснять, сколько материнской уступчивости требуется для нормального семейного обеда.
Он замолчал, потом сказал, что она стала разговаривать с ним чужими словами. Кира на секунду почувствовала знакомую вину: может быть, действительно слишком резко, можно было объяснить мягче, дать ему сохранить достоинство. Затем вспомнила мартовский обед, когда деньги на стажировку исчезли из предложения сразу после отказа сообщать о матери. Сейчас обещали больше, но просили о том же. Она сказала, что это её собственные слова, и попросила больше не предлагать ей имущество в обмен на влияние на Людмилу.
Геннадий откинулся на спинку стула. Некоторое время смотрел в окно, затем спросил, зачем тогда она вообще приехала, если заранее решила во всём поддерживать мать. Кира ответила, что приехала к нему. Хотела рассказать о работе, посмотреть дом, забрать когда-нибудь оставшиеся вещи. В голосе появилось предательское дрожание, и она сделала глоток воды, чтобы не заплакать прямо за столом. Отец не извинился, только потянул к себе чашку и заметил, что, видимо, теперь любой его разговор будут считать попыткой обмана.
Кира поднялась и отнесла тарелку в кухню. Геннадий сказал, что можно оставить, но она уже поставила её у мойки, ополоснула руки и вернулась за сумкой. У двери попросила не трогать коробки со школьными вещами и семейными фотографиями. Их ещё нужно разобрать вместе с матерью, не выбирать наспех из общей стопки. Отец ответил, что коробки стоят на прежнем месте, никто их не выбрасывает. Кира попросила предупредить, если из-за продажи понадобится определиться со сроком, и не стала договариваться о разборе в этот вечер.
Он проводил её до калитки. Пока они шли, Кира надеялась, что отец скажет хотя бы что-нибудь о стажировке, вернёт разговор туда, с чего начали, но Геннадий только спросил, не хочет ли она ещё подумать. Она покачала головой. Машина, которую дочь вызвала сама, уже ждала у дороги. Кира обняла отца на прощание, коротко, не так свободно, как при встрече, и уехала, оставив на столе нераспечатанную коробку печенья.
Людмиле она рассказала об обеде через два дня. Приехала после работы, сначала показала наброски своего нового предложения, обсудила обычные дела и только за чаем вернулась к отцу. Мать выслушала молча. Не стала спрашивать, почему дочь не позвонила сразу, не потребовала больше к нему не ездить. Сказала, что ей жаль, как закончилась встреча, и спросила, нужна ли Кире помощь с оставшимися в доме вещами. Дочь ответила, что пока нет, они отдельно договорятся о разборе.
Вечером, когда Кира ушла, Людмила долго смотрела на зелёную чашку в своих руках. Она радовалась, что дочь отказалась быть посредницей, и одновременно чувствовала тяжесть от того, что Геннадий сумел задеть и её саму. Дом действительно мог когда-нибудь достаться Кире. Там росли посаженные ими деревья, хранились фотографии, стояла мебель, которую выбирали вместе. Людмила не собиралась менять требования, но мысль о том, что дочь потеряет часть возможного будущего, уже появилась и не исчезала от напоминания, кто создал эту ситуацию.
Осень на рынке проходила неровно. После лета стало больше заказов у мастерских, выходная торговля зависела от погоды, а в дождливые дни люди торопились пройти под крышу и задерживались у прилавков. Галина вовремя перенесла несколько столов на пригодные места, Людмила согласовала расходы на холодные месяцы. Они не тратили деньги, которых только ожидали от Геннадия. Работникам платили из текущих поступлений, закрытый ряд оставался закрытым, и каждая новая трата по-прежнему требовала подумать, можно ли обойтись без неё.
В октябре Людмиле исполнился пятьдесят один год. Она не устраивала большого праздника: вечером пришла Кира, на следующий день за чаем поздравили Галина, Надя и Зоя. Подруга принесла небольшой букет и не стала вспоминать прежние шумные застолья в загородном доме. Людмила сама рассказала смешной случай с первого дня на рынке, когда не могла найти собственные перчатки и весь день проносила их в кармане фартука. Смех получился лёгким, и потом ей было приятно вспоминать не то, кого не оказалось рядом, а лица женщин за столом.
Разбирательство между тем продолжалось. Наталья сообщала о важных изменениях, просила уточнить отдельные обстоятельства, иногда предупреждала, что придётся ещё подождать. Людмила научилась не превращать каждый такой звонок в ожидание окончательного ответа. Были распоряжения Геннадия, подтверждения использования средств для его личных обязательств, показания и бумаги торговцев; не было подтверждения, что деньги передали ей или вернули рынку. Но между понятной для неё картиной и завершением спора оставалось время, которое нельзя было сократить бессонной ночью в кабинете.
К ноябрю решение о возврате семи миллионов двухсот тысяч рублей стало окончательным. Наталья позвонила утром, когда Людмила стояла возле входа и придерживала дверь человеку с коробками. Хозяйка отошла к стене, чтобы не мешать, и несколько раз переспросила, правильно ли поняла. Не по сумме, её она давно знала, а по слову «окончательно». Наталья подтвердила: обязанность Геннадия вернуть установленную сумму теперь закреплена, дальше нужно добиваться исполнения.
– Деньги возвращаются предприятию, которому принадлежит рынок, – напомнила она. Людмила смотрела на мокрый след от тележки и кивала, хотя собеседница не могла этого видеть. – Не вам лично вместо имущества при разводе. Вложенные вами средства учитываются отдельно. Сейчас главное – получить то, что должен вернуть Геннадий.
Людмила ответила, что понимает. Поблагодарила Наталью и договорилась приехать за документами после обеда. Когда разговор закончился, ещё некоторое время держала телефон в руке. Рядом женщина искала в сумке мелочь, из мастерской слышался короткий стук машинки, Галина окликала работника у боковой двери. Ничего вокруг не изменилось от нескольких фраз в трубке, но Людмила вдруг почувствовала такую слабость в ногах, что пришлось зайти в кабинет и сесть.
Галина нашла её через несколько минут. Сначала спросила, не стало ли плохо, потом увидела лицо хозяйки и остановилась у стола. Людмила рассказала о звонке. Администратор медленно выдохнула, положила принесённый журнал на край и села напротив. Они не стали обнимать друг друга или говорить, что всё закончилось. Галина спросила, когда теперь можно ждать денег, и Людмила ответила, что это следующий вопрос, ещё без точной даты.
– Но сумму больше не нужно заново доказывать, – добавила Людмила. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, что всё-таки плачет, хотя слёз было совсем немного. – Я помню, как ты мне первые квитанции принесла. Как мы сидели и не понимали, чем людям платить. Мне тогда казалось, я никогда не разберусь.
Галина сказала, что разбирались все понемногу. Тамара нашла старое сообщение, Лида принесла своё, один человек подтвердил дату работ, другой не побоялся показать переписку. Людмила кивнула. В решении не было ни её мартовского стыда, ни Зоиной опущенной головы, ни Кириной руки на плече, но без всего, что пришлось выдержать за эти месяцы, этих страниц сейчас тоже не оказалось бы. Она взяла салфетку, вытерла глаза и попросила пока не объявлять на весь рынок, будто деньги уже получены.
