Текст книги "Пьер и Мария Кюри"

Автор книги: Ева Кюри

Соавторы: Мария Кюри
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Если кто-нибудь из исследователей воспользуется явно хорошим настроением и попросит показать процесс какого-нибудь опыта, она с готовностью проведет его к прибору, где происходит «нумерация» атомов, и сама будет любоваться внезапной иррадиацией минерала виллелита под действием радия.

При таких знакомых чудесах ее пепельные глаза светятся от полноты удовольствия. Можно подумать, что Мари созерцает Боттичелли или Вермеера.

– Ах, какое красивое явление!.. – шепчет Мари.

Глава XXVII
Конец миссии

Мадам Кюри нередко заговаривает о своей смерти. Внешне спокойно обсуждает это непреложное событие и представляет себе реальные его последствия. Не смущаясь, произносит фразы: «Ясно, что долго я не проживу», или: «Меня беспокоит судьба Института радия после того, как меня уже не будет».

Но на самом деле в ней не было ни безмятежности, ни примирения. Всем своим существом она отталкивает от себя мысль о конце. Те, кто ею восхищается издалека, воображают прожитую ею жизнь бесподобной. С точки же зрения Мари ее прошлая жизнь пустяки по сравнению с предпринятым ею делом.

Тридцать лет тому назад Пьер Кюри, предвидя смерть, ускоренную несчастным случаем, с трагическим пылом уходит весь в научную работу. Мари, в свой черед, принимает вызов смерти. Для защиты от ее набега Мари лихорадочно воздвигает вокруг себя укрепления из проектов и самообязательств. Не обращает внимания на увеличивающуюся с каждым днем усталость, на угнетающие хронические болезни: плохое зрение, ревматизм в одном плече, раздражающий шум в ушах.

Разве в этом дело? Есть вещи поважнее. Мари только что построила в Аркейе завод для массовой обработки радиоактивных минералов. Она с увлечением организует в нем первые опыты. Она занята работой над своей книгой – целым монументом, какого после ее смерти, не сможет создать никто. А вот исследования по семейству элементов типа актиния идут недостаточно успешно! А не надо ли ей заняться изучением «тончайшей структуры» альфа-лучей? Мари встает рано, бежит в лабораторию, возвращается домой вечером, после обеда…

Она работает с большой поспешностью и с присущей ей неосторожностью. В отношении себя самой она не соблюдает мер безопасности, которые строго предписывает своим ученикам: трогать пробирки с радиоактивными телами только щипчиками, не прикасаться к неизолированным пробиркам, пользоваться свинцовыми щитами во избежание вредных облучений. Она, конечно, допускает исследовать кровь и у себя, так как это общее правило в Институте радия. Формула состава ее крови ненормальна. Неудивительно! Уже тридцать лет Мари Кюри имеет дело с радием, вдыхает его эманацию. Четыре года войны она подвергалась более опасным излучениям рентгеновских аппаратов. Небольшое изменение состава крови, неприятная болезненность в кистях рук, обожженных радием, то сохнущих, то мокнущих, являются в конце концов уже не таким жестоким наказанием за столь рискованные действия.

В декабре 1933 года приступ какой-то болезни одолевает Мари еще больше. Рентгеновский снимок обнаруживает довольно значительный желчный камень. Та же болезнь, что унесла и старика Склодовского! Мари боится операции и во избежание ее подвергает себя определенному режиму и лечится.

Уже давно ученая не обращает внимания на внешние удобства жизни и все откладывает осуществление своих личных заветных планов – постройку собственного летнего дома в Со и перемену зимней квартиры в Париже, а теперь вдруг проявляет бурную деятельность. Просматривает сметы и, не колеблясь, идет на крупные расходы. Решено летом выстроить виллу в Со. А в октябре Мари уедет с набережной Бетюн и займет квартиру в новом современном доме, построенном в Университетском городке.

Она чувствует усталость, но старается убедить себя, что здоровье ее неплохо. Она ездит в Версаль кататься на коньках, отправляется к Ирэн в Савойю, чтобы походить вместе с ней на лыжах. Радуется, что ее тело сохранило еще гибкость и подвижность. На пасху она пользуется приездом Брони и совершает вместе с ней путешествие на юг в автомобиле.

Эта затея имела гибельные последствия. Мари захотелось ехать не прямо, а с заездами в стороны, чтобы показать Броне красивые места. Когда, наконец, после нескольких переездов она доехала до своей виллы в Кавалере, то вся измучилась и прозябла. В вилле стоял мороз, и наспех затопленные калориферы прогрели дом нескоро. Мари, дрожа от холода, сразу впала в отчаяние. Она рыдала в объятиях Брони, как больной ребенок. Ее одолевал страх, что из-за какого-нибудь бронхита у ней не хватит сил закончить свою книгу. Броня ухаживает за сестрой и успокаивает ее. На следующий день Мари преодолела упадок духа, и он больше не возобновлялся.

Несколько солнечных дней ободрили ее и утешили. При возвращении в Париж она уже чувствует себя гораздо лучше. Врач говорил, что у нее грипп и, как все врачи за последние сорок лет, что она переутомлена. Легкий жар, не прекращавшийся все время, Мари считает пустяком. Броня уезжает в Варшаву со смутным чувством тревоги. Перед отходом варшавского поезда на вокзальной платформе, где они так часто прогуливались раньше, сестры целуются в последний раз.

Состояние здоровья Мари шаткое – то лучше, то хуже. В дни, когда она чувствует себя крепче, она ходит в лабораторию. В дни подавленного состояния, слабости, она сидит дома и пишет свою книгу. Несколько часов в неделю посвящает новой квартире и планам виллы в Со.

Но коварный враг действует быстрее. Лихорадочное состояние и озноб усиливаются. Еве приходится терпеливо пускать в ход всю свою дипломатию, чтобы мать согласилась принять доктора. Под предлогом, что люди этой профессии надоедливы, что им нельзя платить (ни один врач не принимал платы от мадам Кюри), Мари все время отказывалась от постоянного врача. Эта ученая, этот друг прогресса восстает против лечения как простая крестьянка.

Профессор Рего сам заходит к Мари с дружеским визитом. Он предлагает посоветоваться со своим другом – доктором Раво, а этот рекомендует пригласить профессора Булена, главного врача городских больниц. Последний же, только взглянув на бескровное лицо Мари, сразу говорит: «Лежать в постели. Вам нужен отдых!»

Сколько раз мадам Кюри слыхала такие восклицания! И не внимала. Она продолжает утомляться, бегая по лестницам с этажа на этаж на набережной Бетюн, почти каждый день работает в Институте радия. В солнечный майский день 1934 года после полудня она остается в физическом зале до половины четвертого, устало касается пробирок, приборов – своих неизменных спутников. Обменивается несколькими фразами с сотрудниками. «У меня жар, – говорит она слабым голосом, – поеду домой». Она еще раз обходит сад, где яркими пятнами проступают вновь распустившиеся цветы. Вдруг она останавливается перед чахлым розовым кустом и зовет своего механика:

– Жорж, взгляните на этот куст: необходимо заняться им теперь же!

К ней подходит один из учеников, заклинает ее ехать домой на набережную Белон. Она слушается, но, перед тем как сесть в автомобиль, еще раз оборачивается и говорит:

– Так не забудьте, Жорж, о розовом кусте.

Ее тревожный взгляд на хилое растение был и последним прости лаборатории.

* * *

Она уже не встает с постели. Малодейственная борьба с неопределенной болезнью, называемой то гриппом, то бронхитом, ведет к утомительным способам лечения. Мари подчиняется им с неожиданной, пугающей кротостью, позволяет перевезти себя в клинику для полного обследования. Два рентгеновских снимка, пять или шесть анализов ставят в тупик специалистов, приглашенных к больной. По-видимому, ни один из органов не затронут, никаких характерных признаков определенной болезни. Но поскольку давнишние зарубцевания и небольшой воспалительный процесс затуманивают снимки с легких, доктора предписывают Мари компрессы и банки. Когда же она, чувствуя себя ни хуже ни лучше, возвращается на набережную Бетюн, среди окружающих начались шептания о санатории.

Ева робко подает ей мысль о таком изгнании. И тут Мари слушается, готова ехать. Она надеется на чистый воздух, думает, что ее выздоровлению мешает городской шум и пыль. Строятся планы. Ева поедет с матерью и проживет с ней в санатории несколько недель, затем приедут из Польши ее сестра и брат, чтобы не оставлять ее одну, на август приедет к ней Ирэн. А к осени она поправится.

В комнате больной сидят Ирэн и Фредерик Жолио, говорят с мадам Кюри о работах в лаборатории, о доме в Со, о правке гранок ее книги, которую она недавно кончила писать. Один из молодых сотрудников профессора Рего, Жорж Грикуров, который заходит почти каждый день справляться о здоровье Мари, расхваливает ей всю приятность и пользу санатория. Ева занимается устройством новой квартиры, выбирает цвет обоев, занавесок и обивки.

Несколько раз Мари с легким смешком говорит, посматривая в глаза дочери:

– Может быть, мы делаем много шума из ничего?

Но у Евы для таких случаев заготовлены возражения и шутки; и ради успокоения Мари она изо всех сил тормошит подрядчиков. Вместе с тем она не надеется умилостивить судьбу: хотя врачи и не глядят на дело пессимистически, а в доме никто не выказывает тревоги, Ева без всяких определенных оснований уверена в худшем.

За время ясных дней этой солнечной весны Ева проводит целые часы у обреченной на бездействие матери, в близком общении с ней. И перед Евой обнажается цельная душа Мари, ее чуткое и благородное сердце, ее безграничная нежность, почти нестерпимая в такой момент. Она становится прежней «миленькой мэ». А главное, остается все той же юной девой, которая писала сорок шесть лет тому назад в своем маленьком письме по-польски:

«Люди, так живо чувствующие, как я, и не способные изменить это свойство своей натуры, должны скрывать его как можно больше».

В этом – разгадка ее стыдливой, чрезмерно чувствительной, скрытной, легко ранимой души. В течение всей славной жизни Мари запрещала себе непосредственные порывы, признания в слабости и, может быть, призывы на помощь, готовые сорваться с ее уст.

Даже теперь она не раскрывается, не жалуется, или чуть-чуть, едва заметно. Говорит только о будущем… О будущем лаборатории, института в Варшаве, о будущем своих детей: она знает, что через несколько месяцев Ирэн и Фредерик Жолио получат Нобелевскую премию. Мечтает о своей будущей жизни в новой квартире, чего ей не дождаться, или в своем доме в Со, который так и не будет построен никогда.

Мари слабеет. Прежде чем перевозить мать в санаторий, Ева просит четырех столпов медицинского факультета собраться на консилиум: лучших, самых знаменитых врачей во Франции. Я не называю их по имени, чтобы это не имело вида их осуждения или черной неблагодарности с моей стороны. Они полчаса обследовали женщину, страдающую непонятным недугом, сомневаясь, определили его как возобновление туберкулезного процесса в прежних зарубцеваниях и посчитали, что пребывание в горах победит болезнь. Они ошиблись.

Трагически спешные приготовления к отъезду. Чтобы беречь силы Мари, к ней пускают только самых близких. Но она сама нарушает предписание, велит провести тайком к себе в комнату свою сотрудницу мадам Котель и отдает ей ряд распоряжений: «Надо тщательно упаковать актиний и хранить его до моего возвращения. Я рассчитываю на вас, чтобы все было в порядке. Мы с вами вновь займемся этой работой после моего отдыха».

Несмотря на сильное ухудшение, врачи советуют ехать немедленно. Путешествие мучительное, несказанно трудное. Доехав до Сен-Жервэ, Мари теряет сознание и поникает на руках Евы и сестры милосердия. Когда же, наконец, ее помещают в лучшую комнату санатория в Санселльмозе, снова делают рентгеновский снимок и обследования; обнаруживается – дело не в легких, и переезд был бесполезен.

У Мари жар, температура свыше сорока градусов. И ее нельзя скрыть, так как Мари сама с добросовестностью ученого проверяет высоту столбика ртути. Она почти не говорит об этом обстоятельстве, но в ее поблекших глазах отражается страх. Спешно вызванный из Женевы профессор Рох сравнивает исследования крови за последние дни и находит быстрое падение количества белых и красных кровяных шариков. Он устанавливает злокачественную скоротечную анемию. Поддерживает Мари в ее неотвязной мысли о желчных камнях. Уверяет ее, что никакой операции не будет, и назначает энергичное, но безнадежное лечение. А жизнь уходит из утомленного организма.

Начинается тяжкая, жестокая борьба, когда тело не хочет погибать и сопротивляется с неистовым ожесточением. Ухаживая за матерью, Ева ведет борьбу иного рода: в еще ясном уме мадам Кюри нет мысли о смерти. И вот это чудо надо сохранить. В особенности надо умерить физическую боль, подкрепить и тело и душу. Ни тягостных способов лечения, ни запоздалого переливания крови, уже бесполезного и пугающего. Никаких нежданных сборищ у постели умирающей, так как Мари, увидав собравшихся родных, была бы убита внезапным сознанием ужасного конца.

Я буду всегда лелеять в своей памяти имена тех, кто помогал моей матери в эти жуткие дни. Доктор Тобе, директор санатория, и доктор Пьер Ловис отдавали Мари не только свои знания. Вся жизнь санатория как будто остановилась, застыла в неподвижности от душераздирающей вести: умирает мадам Кюри.

Весь дом преисполнен уважения, готовности помочь. Оба врача сменяют друг друга в комнате больной. Они подбадривают Мари и облегчают ее состояние. Заботятся о Пве, помогают бороться, лгать и, хотя она их об этом не просила, обещают ей заглушить последние страдания Мари снотворным.

Утром 3 июля мадам Кюри в последний раз сама меряет свою температуру, держа термометр в колеблющейся руке, и удостоверяется в резком падении температуры, как это всегда бывает перед кончиной. Она радостно улыбается, когда Ева уверяет ее, что это признак выздоровления, что теперь она поправится. Глядя в открытое окно и повернувшись лицом к солнцу, с выражением надежды и страстной жажды жизни, Мари говорит: «Мне принесли пользу не лекарства, а чистый воздух, высота…»

Во время агонии она тихо стонет от боли и жалуется в полубреду, удивленно: «Я не могу ничего выразить… Я отсутствую…» Она не произносит ни одного имени известных ей людей. Не зовет ни старшей дочери, накануне прибывшей с мужем в Санселльмоз, ни Евы, никого из близких. Большие и мелкие заботы о своей работе случайно всплывают в ее удивительном мозгу и проявляются в бессвязных фразах: «Параграфы глав надо сделать совершенно одинаковыми… Я думала об этом издании…»

Она очень пристально вглядывается в чашку чаю и, пытаясь мешать его ложкой, впрочем не ложкой, а как бы шпателем или каким-нибудь тонким лабораторным инструментом, спрашивает:

– Это. приготовлено из радия или мезотория?

Мари отошла от людей. И навсегда присоединилась к тем любимым вещам, которым посвятила свою жизнь.

Теперь она произносит только неразборчивые слова, и вдруг, когда врач собирался сделать ей впрыскивание, у нее вырвался слабый вскрик изнеможения:

– Не хочу. Оставьте меня в покое.

* * *

В последние часы ее жизни обнаружилась вся сила, вся огромная сопротивляемость только по виду хрупкого организма, вся крепость сердца, затаенного в уже холодеющем теле и продолжавшего биться неутомимо, непрестанно. Еще шестнадцать часов доктор Пьер Ловис и Ева держат застывшие руки этой женщины – ни живой, ни мертвой. На утренней заре, когда солнце порозовило горы и стало подниматься в изумительно чистом небе, когда яркий свет величественного утра залил всю комнату, постель, худые щеки и стеклянные, ничего не выражавшие пепельно-серые глаза, сердце, наконец, перестало биться.

Науке еще предстояло сказать свое слово об этом трупе. Ненормальные симптомы, результаты исследования крови, отличные от известных науке злокачественных анемий, указали истинного виновника: радий. Позже профессор Рего писал:

«Мадам Кюри может считаться одной из жертв длительного обращения с радиоактивными телами, которые открыли ее муж и она сама».

В Санселльмозе доктор Тобе занес в дневную запись:

«Мадам Пьер Кюри скончалась в Санселльмозе 4 июля 1934 года.

Болезнь – скоротечная злокачественная анемия. Костный мозг не дал реакции, возможно, вследствие перерождения от длительной аккумуляции радиоизлучений».

Событие выходит за пределы затихшего санатория, расходится по всему миру и то там, то сям вызывает острое страдание: в Варшаве – у Эли; в Берлине, в поезде, мчащемся во Францию, – у Иосифа Склодовского и Брони – той Брони, которая напрасно стремилась попасть вовремя и повидать милое лицо, В Монпелье – у Жака Кюри. В Нью-Йорке – у миссис Мелоней. В Париже – у преданных друзей.

Перед бездействующими приборами Института радия рыдают молодые ученые. Один из любимых учеников Мари, Жорж Фурнье, потом напишет: «Мы потеряли все».

Отрешенная от боли, волнений, почитаний, Мари Кюри покоится на постели в Санселльмозе, в том доме, где люди, ей подобные, люди науки и преданности своему долгу, ухаживали за ней до самого конца. Никого постороннего не допускали потревожить ее покой, хотя бы только взглядом. Никто из любопытных не будет знать, какой сверхъестественной прелестью украсилась она, покидая мир. Вся в белом, седые волосы над открытым огромным лбом, лицо умиротворенное, строгое и мужественное, как у рыцаря, – в этом виде она представляет собой самое прекрасное, самое благородное, что существует на земле.

Ее шершавые, жесткие, глубоко прожженные радием руки уже не страдают обычным тиком. Они вытянуты вдоль покрывала, окостенели и страшно недвижимы.

Ее столько работавшие руки.

В пятницу 6 июля 1934 года, в полдень, мадам Кюри поселяется в жилище мертвых – скромно, без речей, без пышных проводов, без единого политического деятеля, без представителя государства. Ее погребли в Со в присутствии родных, друзей и любивших ее сотрудников. Гроб Мари поставили на гроб Пьера Кюри. Броня и Иосиф Склодовские бросили в могилу горсть польской земли. На могильном памятнике прибавилась новая надпись: «Мари Кюри-Склодовска, 1867–1934».

Через год книга, которую Мари закончила перед своей смертью, явилась последним ее посланием «влюбленным в физику».

В Институте радия, продолжавшем свою работу, этот огромный том вошел в его светлую библиотеку, присоединясь к другим творениям науки. На сером переплете имя автора: «Мадам Кюри, профессор Сорбоннского университета. Нобелевский лауреат по физике. Нобелевский лауреат по химии».

А заглавие – одно строгое лучезарное слово;

РАДИОАКТИВНОСТЬ.

Послесловие

В мировой литературе мало биографий, которые так захватывают внимание читателя, как биографии Пьера Кюри и Марии Склодовской-Кюри, печатаемые в этом томике серии «Жизнь замечательных людей». История науки всех времен и всех народов не знает примера, чтобы две супружеские пары в двух родственных поколениях внесли столь большой вклад в науку. Старшее поколение Кюри – Пьер и Мари справедливо могут считаться учеными, которые дали начало веку, наступившему сейчас на земле, – веку использования атомной энергии. На первых страницах любой научной или научно-популярной книги по строению атома и по атомной энергии стоят описания открытия явлений радиоактивности, сделанные на пороге нашего столетия Беккерелем и четой Кюри. Их вклад в науку отмечен присуждением им Нобелевской премии в 1903 году – высшей международной почести, которая достается ученым. Мари Кюри стала первой женщиной лауреатом Нобелевской премии. Еще изумительнее, что через восемь лет, в 1911 году, этой же женщине, славянке по происхождению, Нобелевская премия была присуждена вторично. Таких почестей не удостаивался до наших дней ни один ученый мира. И, наконец, еще через двадцать четыре года, в 1935 году, ее дочь Ирэн Жолио-Кюри со своим мужем Фредериком Жолио-Кюри получают опять Нобелевскую премию по физике.

Нередко можно слышать вопрос о том, кто же был гениальнее – Пьер или Мари? Кому принадлежит большая роль в сделанном открытии? Читатель книги сможет сам убедиться в праздности постановки такого вопроса. Истинная наука – это дело коллективного труда людей, и взвесить долю отдельных ученых в итогах научных исследований – задача чрезвычайно трудная и подчас ненужная. Хотелось бы отметить следующее. Мари Кюри пережила своего мужа на двадцать восемь лет, и за это время в значительной степени ее трудами учение о радиоактивности выросло в целую новую отрасль физики и химии. Благодаря ее организаторской деятельности радиоактивность нашла себе широкое применение в медицине, в первую очередь в лечении рака.

Ни одна ученая женщина не пользовалась такой популярностью, как Мари Кюри. Ей было присуждено десять премий и шестнадцать медалей. М. Кюри была избрана почетным членом ста шести научных учреждений, академий и научных обществ. Так, в частности, она была почетным членом Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве, с 1912 года членом Института экспериментальной медицины в Петербурге, с 1914 года почетным членом научного института в Москве и с 1926 года почетным членом Академии наук СССР.

Чрезвычайный интерес и уважение к двум поколениям ученых Кюри объясняется еще их высокими моральными качествами. Пьер и Мари Кюри могут считаться примером того бескорыстного служения науке, той беззаветной преданности своему призванию, о котором писал наш великий физиолог академик И. П. Павлов в своем письме к советской молодежи. Эта преданность науке привела и старшее и младшее поколения Кюри к тому, что их жизнь была в прямом смысле принесена в жертву науке. Мари Кюри, ее дочь Ирэн и зять Фредерик Жолио-Кюри умерли от лучевой болезни, возникшей в результате многолетней работы с радиоактивными веществами. Мы можем с полным правом отнести их к разряду мучеников и жертв Науки.

Наше поколение все же не может вполне удовлетворить такое самоотверженное служение науке в отрыве от социальных проблем, которое являет собой жизнь Пьера и Мари Кюри. Вырвавшись из мрачных условий существования поляков под властью царской России, Мари Кюри осталась при убеждении, что только национальное освобождение приносит счастье народу. Она не смогла понять, что, помимо национального гнета и порабощения одних народов другими, на земле существует еще гнет капиталистической системы, тормозящей и свободное развитие человеческой личности. Зять Мари Кюри – Фредерик Жолио-Кюри своей жизнью внес корректив в узкое понимание роли человека науки. Он совместил в своем лице выдающегося ученого и прогрессивного деятеля, понимающего, что будущее человечества зависит не только от прогресса науки, но и от ликвидации эксплуатации человека человеком.

Надо сказать несколько слов об истории выхода в свет биографий Пьера и Мари Кюри. Первая из них, написанная Мари Кюри, печатается на русском языке вторично. Впервые ее перевод, сделанный С. А. Щукаревым, вышел отдельной книгой в 1924 году. Он печатается сейчас почти без каких-либо поправок. Биография Мари Кюри написана ее младшей дочерью Евой (род. в 1904 году), журналисткой по профессии. Она вышла в свет на французском языке в 1937 году и выдержала во Франции более ста изданий. Помимо этого, она переведена на двадцать пять языков и в переводах иногда выходила в десяти-двенадцати изданиях на одном языке. На русском языке целиком она еще ни разу не печаталась. Публикуемый сейчас перевод подвергся небольшим сокращениям, чтобы не превышать обычного объема книг серии «ЖЗЛ». Сокращения произведены за счет длиннот в описании бытовых подробностей, в основном, в раннем детстве и юности Мари Кюри. Я убежден в том, что образы Пьера и Мари Кюри, истинных героев в борьбе за науку, послужат примером и для нашей молодежи. Благодаря заботам нашей партии и правительства о развитии наук перед нашей молодежью, к счастью, нет тех препятствий и жизненных тягот, которые приходилось преодолевать Пьеру и Мари Кюри.

Профессор В. В. Алпатов