Текст книги "Дог-бой"

Автор книги: Ева Хорнунг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Через неделю он пропал.

* * *

Целых три недели Ромочка искал Щенка, но того и след простыл. В логове он сидел один, дулся и огрызался на братьев и сестер и перебирал игрушки, в которые они играли со Щенком. Через три недели он вдруг проснулся и понял: ему ужасно хочется набить живот горячими макаронами.

Увидев их, Лауренсия просияла.

– Ах вы, мои милые! – заворковала она, поспешно вынося им угощение.

Пока они насыщались, Лауренсия стояла и смотрела на них, что-то мурлыча себе под нос. Ромочка склонился над миской и быстро-быстро ел, запихивая кусочки теста в рот обеими руками. В «Риме» было безопасно – здесь можно было забыть об осторожности и сосредоточиться на еде.

Вдруг Лауренсия, прервав песню, сказала:

– Тут недавно поймали одного мальчика, похожего на тебя, саго.

Ромочка вскинул голову, перестал жевать. Недоеденная клецка упала в миску.

– Но тот, второй, прямо настоящий щенок. – Лауренсия покрутила пальцами в воздухе и изобразила ладонью собачью голову. – Про него во всех газетах писали. Правда, смешно? Интересно, сколько bambini… [2]2
  Дети ( ит.).


[Закрыть]

– Куда его увезли? – сосредоточенно спросил Ромочка.

– В специальный интернат имени кого-то. В районе N, – ответила Лауренсия.

– Имени кого? – закричал Ромочка.

– Сейчас вспомню. Погоди-ка! Я вспомню… Макаренко, Ромочка. Имени Макаренко. Успокойся! Ешь!

Ромочка весь дрожал. Ему не терпелось уйти. Он запихал в рот остатки еды, тявкнул на собак и бросился бежать в темноту. Только в конце переулка вспомнил, что надо поблагодарить Лауренсию за угощение. Он обернулся к ней и помахал ей рукой. Лауренсия стояла под уличным фонарем. Когда Ромочка помахал ей, в ответ она тоже подняла вверх свою огромную лапу.

Центр имени Макаренко Ромочка нашел почти без труда. Он и трое собак загнали в угол нескольких бомжат на красивой станции метро и с помощью угроз выведали у них все, что нужно, – в том числе и то, на какой станции нужно сходить и как туда добраться. Бомжата сказали, что дети, которых забирают в центр Макаренко, уже не возвращаются; там над ними производят какие-то опыты. Ромочка не понял, что это значит, и грозно зарычал на бомжат, чтобы те заткнулись.

За последние два охотничьи сезона в метро многое поменялось. Теперь под землей Ромочке приходилось все время двигаться, иначе неизвестно откуда появлялись милиционеры, и тогда надо было спасаться бегством. Ромочка так боялся милиции, что при виде милиционеров у него подкашивались ноги. Иногда создавалось впечатление, что у милиционеров, которые дежурили на станциях метро, развился нюх не хуже, чем у собак. Они обладали сверхъестественными способностями, умели выследить кого угодно. Да и поездов Ромочка боялся по-прежнему. Он предпочитал передвигаться короткими перебежками, от одной знакомой станции до другой, а гигантский червяк у него под ногами с завыванием уходил в туннель.

Но если надо было, он путешествовал и в вагоне. Он давно понял: если забиться в угол, а потом рычать, скалиться и закатывать глаза, когда кто-то подойдет близко, его оставят в покое – в том числе и люди в форме, но не милиционеры. А сейчас у него не осталось выбора. Ему придется поехать на метро, по крайней мере в первый раз, чтобы пройти по следу, который указали бомжата. После того как они с Белой нечаянно заехали на другой конец города, он еще ни разу не забирался так далеко от логова.

С собой Ромочка снова взял Белую. Лишившись одного уха, она стала не такой красивой и добродушной, как раньше. Но они с Ромочкой по-прежнему хорошо чувствовали друг друга. Кроме того. Белая отлично научилась охотиться в городе. Ромочка доверял ее чутью больше, чем чутью остальных. Белая была предана Ромочке всем сердцем. Даже пробегающий мимо шипящий кот не способен был отвлечь ее внимание.

Поездка в центр города прошла без происшествий, но чем ближе они подъезжали к центру города, тем страшнее становилось Ромочке. Он чувствовал, как поезд мчится к реке, этой самой дальней границе их охотничьей территории, и у него по голове бегали мурашки. Потом выкрикнули название станции, о которой ему сказали беспризорники. Ромочка глубоко вздохнул. Нет, это еще не другой берег. Они добрались довольно быстро, через несколько остановок.

Станция была незнакомая, красивая, а бомжей на ней не оказалось ни одного. Ромочка не мешкал и не глазел по сторонам. Раз здесь нет бомжей, это плохо. В самом лучшем случае здесь недавно проходила чистка, в худшем – бомжей отлавливали и арестовывали, как только они здесь объявлялись.

Они поднялись в город – заваленный осенней листвой и какой-то неестественно чистый. Ромочка понял, что они с Белой не так далеко от тех мест, где когда-то заблудились, хотя и выше по течению, еще на своем берегу. Он успокаивал себя тем, что знает название своей станции, может по-человечески объяснить, где он живет. А если понадобится, он снова отловит каких-нибудь беспризорников и заставит сказать все, что ему нужно. Больше он не заблудится.

Машины сверкали. Тротуары, хотя и в трещинах, были выметены. Ромочка сразу понял, что собаке здесь нечем поживиться. На подоконниках первых этажей загорали кошки; на Ромочку и Белую они даже не смотрели. Ромочка невольно ускорил шаг. Стало чуть легче, когда он увидел белое здание центра имени Макаренко – он сразу узнал его по описанию. Здание старое, но недавно его покрасили. Оно напомнило Ромочке бомжа, который выходит из «центра социальной адаптации», а попросту ночлежки. в ночлежках бомжей подвергают санобработке, моют, одевают во все чистое. Они с Белой перелезли через оштукатуренный забор, остановились и осмотрелись.

В здании было много окон, сверкающих на солнце, но попасть внутрь, понял Ромочка, будет трудно. Хотя здание было достаточно старое и здесь имелись внешние водостоки, все окна закрывались металлическими решетками. Прутья в решетках напоминали пальцы, растопыренные перед чьим-то лицом. Красиво, но через такую решетку не перепрыгнешь и между прутьями не протиснешься. Ромочка заметил, что внутри за окнами тоже имеются решетки. Значит, через окно проникнуть в центр нельзя.

Здание было старое, четырехэтажное, приземистое – оно как будто разрослось в длину. В парке у самого забора росли недавно посаженные кусты; чуть дальше высились каштаны и ольха – старые деревья, наверное, ровесники самого здания. Сбоку Ромочка увидел сравнительно новую игровую площадку. На ней играли четверо детей, одетые в яркие футболки: красную, синюю, зеленую, фиолетовую. Мальчики в красной и белой футболках гонялись друг за другом и звонко кричали, никого не боясь. Ромочка презрительно оскалился: домашние!

Решив, что достаточно насмотрелся на новый дом Щенка, он направился обратно к метро. Важно было добраться до дома, не заблудившись.

Три дня подряд Ромочка и Белая ездили к центру имени Макаренко – осматривались. Хмурясь, Ромочка оглядывал здание из-за забора. Обошел его с тыла, изучил параллельный переулок и открытую парковку, а вечером осмотрел запертые ворота. Парковка оказалась открытой и непостоянной – ни одного гаража-ракушки. Значит, понял Ромочка, здесь никто не живет, кроме детей. У персонала есть дома в другом месте, хотя все приходят и уходят в разное время. На стоянке всегда есть машины, даже ночью.

Сторожевой пес громко лаял, но оказался трусоват. На вторую ночь он уже обожал Ромочку и охотно водил его по всей территории. Днем Ромочка наблюдал за людьми, которые приходили и уходили. Если Щенок и здесь, на улицу его не выпускают.

На четвертый день Ромочка оделся в самое нарядное – то есть в наименее рваное. Его волновало, что Щенка поместили в такой чистый и красивый дом. Наверное, надо бы как следует порыскать на свалке и поискать приличные куртку и брюки, которые можно надевать только для поездок в центр имени Макаренко. Ромочка оглядел себя сверху вниз, стоя под дождем в развалинах, и смахнул прилипшую к штанине грязь. Ладно, он и в этом выглядит очень даже ничего. Вполне по-человечески. Сегодня он будет мальчиком, а не собакой, а если вызовут милицию… он их удивит! Он расправил плечи.

У самого входа он велел Белой подождать в парке и притвориться старой бродячей собакой, а сам направился в чужое белое здание. Сердце прыгнуло куда-то в горло и билось там, отчего ему стало трудно дышать.

Он застыл на месте, готовый бежать в любой миг. Три закрытые двери, одна дверь сзади и лестница впереди. Есть еще окна, но через них не выберешься – Ромочка понял это еще давно. Он обернулся к задней двери, приложил к ней ухо – не щелкнет ли замок. Потом сжал дубинку обеими руками, широко расставил ноги и чуть согнул колени. Впереди стоял стол; за ним сидела тетка. Увидев Ромочку, она вытаращила глаза и схватила лежащий перед ней тряпичный квадратик. Потом постучала пальцами по какой-то доске, наклонилась к ней и крикнула:

– Доктор Пастушенко, спуститесь в приемный покой!

Она его боится! Ромочке стало полегче.

Вонючий гулкий коридор вонял мылом и чем-то едким. От тетки пахло потом и еще чем-то незнакомым. Не цветами, не фруктами и не мясом. Не животным. Высокие стены недавно покрасили, зато железные перила лестницы облупились и потрескались. Ромочка чуял, что здесь живут дети. Он снова испугался и затосковал. Как будто что-то подсасывало его изнутри. На площадке для игр кричали дети; сверху доносился топот маленьких ножек. Но Щенка он не чуял.

– Доктор Пастушенко! – завизжала тетка, наклоняясь еще ближе к доске и закрывая нос платком. Глаза ее снова и снова косили на верхнюю площадку лестницы, где находилась еще одна дверь. Ромочка тоже следил за той дверью и ждал.

Он вздрогнул, увидев, как из двери – не той, за которой они с теткой следили, а другой, напротив, – вышла молодая женщина. От нее веяло цветами и чем-то химическим. На голове у женщины красовалась копна блестящих каштановых волос – таких же длинных, как у него, только не спутанных, а кудрявых.

Женщина нагнулась, посмотрела на Ромочку черными глазами и вдруг застыла, как молодая лосиха. Ее рука тоже взлетела к носу, но она тут же опомнилась и опустила ее. Наступило молчание; она разглядывала его.

– Наталья Ивановна! Наталья Ивановна! Сделайте что-нибудь, ну пожалуйста! Я все вызываю и вызываю доктора Пастушенко, а он не откликается!

– Все хорошо, Анна, – тихо ответила женщина-лосиха. Ну и голос у нее! Сочный, сладкий, разноцветный. Не переливающийся, как у Певицы, а тускло мерцающий… как угольки в догоревшем костре. Ромочка попятился. Женщина-лосиха чем-то похожа на Певицу. Они как Черная и Белая. Похожие и разные. От нее пахло как от женщины, которая живет с мужчиной и несет на своем теле его запах, отпугивая остальных самцов. Зато от нее не пахло болью и бедой, как от Певицы. Ромочка и испугался, и удивился, и забеспокоился. Как бы не забыть, зачем он сюда пришел!

– Брат Щенок! – хрипло произнес он.

– А-а-а-ах! – звонко воскликнула женщина-лосиха. – Да, без доктора Пастушенко нам точно не обойтись.

Ромочкино сердце заколотилось еще быстрее. Щенок здесь, он где-то здесь – иначе она бы ничего не поняла.

По лестнице загремели чьи-то шаги, шаги взрослого мужчины. Потом на ступеньках показались большие ноги в мужских туфлях, и холодный, скрежещущий голос крикнул:

– Анна, я здесь. Ужас… чем здесь так воняет?! – С этими словами мужчина показался весь и вдруг замер.

Лосиха повернулась к нему, а Анна заметалась за столом.

Лосиха улыбнулась. Дышала она тихо, неслышно.

– Представляешь, он ищет брата, которого зовут… как бы ты думал… Щенок!

Услышав последнее слово, мужчина вздрогнул.

– Да, Щенок, – повторила Лосиха, как будто тыча в мужчину заостренным прутом.

Все долго молчали.

Мужчина стоял перед окном, поэтому Ромочка не очень хорошо его разглядел. Только увидел, что он высокий и худой. А еще почуял, что Лосиха носит на себе его запах.

– Твой брат здесь, – сказал мужчина, и его голос шуршал, как осенние листья. – О нем хорошо заботятся.

Потом мужчина шагнул вперед, и Ромочка впервые увидел его глаза: серые, омраченные грустью и острой тоской, но добрые. Мужчина подошел довольно близко; хотя он как будто не обращал внимания на Ромочкину дубинку, он опустился на колени, показывая, что не угрожает. Ромочка почуял запах, идущий от головы мужчины; в его волосах соломенного цвета мелькали белые пряди. Нисколько не стесняясь, мужчина зажал нос большим и указательным пальцами и гнусаво спросил:

– Как тебя зовут?

Впервые взрослый человек обратился к нему! Ромочка пожалел, что рядом нет его семьи. Собаки зарычали бы в ответ и прогнали нахала. Ромочка пришел в замешательство, но ненадолго. Что делать? Бежать, рычать или замахнуться дубинкой? А может, все сразу? Он покраснел.

– Ромочка.

Мужчина встал.

– Наталья, давай сводим Ромочку к его брату.

Лосиха засмеялась, стрельнула на мужчину глазами из-под длинных ресниц, и они втроем зашагали по лестнице. Ромочка от страха пропотел насквозь. Он держался сбоку от мужчины – в самом безопасном месте. Ему показалось, что женщина-лосиха крепче и решительнее. Помимо общего для всех взрослых самцов запаха, от мужчины пахло еще кожей, вымытыми с мылом руками и… шерстью. И осенью. Ромочке еще не попадались мужчины, которые так пахли.

Глава 4

«Правда Московии», 10 июня 2003 года

В Москве поймали мальчика-маугли

Руководство московского департамента опеки и попечительства подтвердило слухи о том, что несколько недель назад на северной окраине столицы найден мальчик-маугли. Жители окрестных домов обратили внимание на двухлетнего мальчика, который лаял и бегал на четвереньках, окруженный стаей бродячих собак.

По мнению специалистов, ребенок живет с собаками с младенчества. Для своего возраста он мал ростом и очень худ. Зато наблюдается обильное оволосение всего тела. Он умеет с большой скоростью бегать на четвереньках. Общается исключительно с помощью лая и рычания.

Самое необычное в московском маугли – его возраст. В последнее время по всей стране находят немало уличных детей, которые живут с собаками или кошками, но все они значительно старше. К тому же часто выясняется, что у найденных детей на самом деле есть дом и родители.

Ничего не известно о том, как жизнь среди собак в дальнейшем влияет на физическое и умственное развитие человека. Нашего российского мальчика-пса поместят в детский центр имени Антона Макаренко. За ним будут наблюдать ведущие ученые. О ребенке хорошо позаботятся. Ученые всего мира будут с интересом следить за успехами мальчика, воспитанного собаками.

Дмитрий Пастушенко отложил газету и вздохнул. Если бы все было так просто! Еще три недели назад никто не требовал у них объяснений, а теперь им придется оправдываться, защищаться… Оказывается, у мальчика-маугли есть брат! Ерунда какая-то. Вот посмеются над ним его противники! И дело не только в «песьих мальчиках». На нем отыграются за его высокомерие, за чрезмерную самоуверенность… За надежды.

И за его взгляды. Дмитрий неоднократно утверждал, что в глубине души каждый человек – зверь. Он вспомнил свои слова: «Исцеление детских душ начинается с удовлетворения их животных инстинктов. Каждому ребенку следует предоставить крышу над головой, еду и ласку».

Что же он тогда имел в виду? Дмитрий улыбнулся, вспомнив собственный уверенный голос: «Да, мы никогда до конца не убиваем в себе зверя. Достаточно вспомнить образы животных в искусстве. Сказки о животных олицетворяют единство человека и зверя. Невозможно не согласиться с тем, что мифы и легенды, в которых упоминаются животные, свидетельствуют об исконном родстве…»

Он говорил убедительно; ему верили.

Дмитрий оторвался от газеты. В его кабинете полным-полно зверей. Он собирал старинные каменные и бронзовые фигурки животных. На ярмарке в Измайлове накупил деревянных медвежат. А еще он любил часы с кукушкой.

Но сейчас он вдруг почувствовал отвращение к своей коллекции.

– Конечно, мы звери, – произнес он вслух.

Его часы с кукушкой марки «Маяк» зажужжали, откашлялись. Кукушка куковала каждые полчаса. Дмитрий прекрасно понимал, что он имеет в виду. Звериная сущность – фундамент, так сказать, скрытый под землей. Человеческая личность – основная часть здания, прекрасное, продуманное произведение искусства.

* * *

Три недели назад Дмитрий очень переживал из-за ссоры с Натальей. Они поссорились утром, за завтраком. Наталье захотелось завести собаку; Дмитрий и слышать ничего не желал. У их соседа был пес породы московская сторожевая – помесь овчарки с сенбернаром. По словам Юрия Андреевича, его пес отличался «необычайной силой, умом и поразительной – просто поразительной! – ловкостью».

Пса звали Мальчик. Дмитрий, который скучал, слушая излияния соседа, как-то сказал Наталье: гипертрофированная любовь к животным – одна из форм одиночества, имитация настоящих чувств, бегство от действительности. Межвидовая привязанность – всего лишь проекция, и в этом смысле характерно, что Юрий назвал своего пса Мальчиком. Человек, который так привязан к своему псу, ненормален. Любовь к псу отражает его детские комплексы или депривацию [3]3
  Д е п р и в а ц и я – психическое состояние, при котором люди испытывают недостаточное удовлетворение своих потребностей.


[Закрыть]. Так же кролик, оставшийся без матери, привязывается к козленку, а кошка может выкормить своим молоком ежонка. К сожалению, все его доводы не подействовали, и Наталья только укрепилась в желании завести собаку.

Сам Дмитрий животных не любил. Он брезговал даже дотрагиваться до них. Всякий раз, входя в университетскую лабораторию, где проводили опыты на животных, он затаивал дыхание. Он не любил даже чистеньких лабораторных крыс. Прикоснувшись к любому зверьку, сразу бежал мыть руки. Сегодня утром он, наконец, признался Наталье в своей нелюбви к животным, но вместо сострадания и сочувствия удостоился ликующего взгляда исподлобья. Когда за завтраком он добавил, что, возможно, у него аллергия на собачью шерсть, ему пришлось отвернуться. Он понимал: стоит ему взглянуть на Наталью, и его убежденность растает.

Наталья засмеялась, звонко воскликнула своим замечательным певучим голосом:

– Ах, как жаль, что у тебя нет никакой аллергии!

Задетый ее словами до глубины души, Дмитрий тут же объявил, что животных он любит, но что-то в них его смущает.

На работу он пошел накрученный; похоже, они все-таки заведут собаку. Наталья всегда настаивала на своем. Дмитрий понимал, что его огорчение символизирует совершенное осознание философского и научного водораздела между человеком и животным, но выразить свои чувства он не умел. С Натальей он всегда терялся, лишался ясности ума и красноречия. С Натальей никто не спорил; все охотно подчинялись ее прекрасному голосу и радовались ее светлому, солнечному лицу, заражались ее уверенностью и не задавались вопросом, почему, собственно, ее нужно слушаться.

Да, Наталья – прекрасный педиатр. Тем не менее Дмитрий считал ее немного чокнутой. Знакомясь с ним, она первым делом поинтересовалась, кто он по знаку зодиака. Дмитрий снова поежился, вспоминал ее многозначительную улыбку. Она так посмотрела на него, как будто сразу узнала о нем много нового.

Наталья такая наивная, чистая, цельная. Она по-детски уверена в своей правоте – и необычайно умна и проницательна. Дмитрий с удовольствием женился бы на ней, но боялся, что Наталья откажется выйти за него замуж. Он очень удивился, когда Наталья согласилась жить с ним. Обставлять квартиру пришлось Дмитрию.

– Свое барахло я оставила дома, – сказала ему Наталья.

Дмитрий так и не набрался смелости спросить ее почему.

Его детство, по сравнению с детством Натальи, было трудным. Может, в этом все дело: те, чье детство было трудным, прекрасно понимают, что домашние животные – глупая прихоть.

А какие собачники ханжи! Каждый день на улицах российских городов умирают дети – кстати, Наталье известно об этом так же, как и ему! И все же как бурно общество протестует, узнав об отлове и уничтожении уличных собак! В каком другом городе мира выделяют деньги на стерилизацию бродячих псов? Где еще предлагают платить пенсионерам за то, что те подкармливают собак? Но Наталья упорно стояла на своем: русской женщине для счастья нужна собака.

В свое время Наталья была превосходной дочерью – талантливой гимнасткой, умной, добросердечной; теперь она неотразимая любовница – независимая, страстная, обворожительная. Из нее выйдет великолепная жена, хотя она не слишком любит заниматься домашним хозяйством. Она будет образцовой матерью, любящей тетей и самой лучшей русской бабушкой из всех бабушек. И вся эта квинтэссенция современной русской женщины, оказывается, неполна без собаки!

Дмитрий улыбнулся и вздохнул. Он как мог старался отсрочить неизбежное. Но три недели назад в их жизни появился мальчик-пес, и Наталья на время забыла о собаке.

Когда Дмитрий впервые увидел крошечного волосатого полуголого ребенка, распластавшегося в кузове милицейского пикапа, его охватили отвращение и жалость. Потом, набирая в шприц успокоительное, он вдруг почувствовал странную радость, смешанную со стыдом. Вот он, водораздел. Вуаля! Человек-животное – наглядное доказательство того, что преодолеть границу невозможно.

Ребенок обнажил белые детские зубы и грозно зарычал, заранее защищаясь, хотя никто не собирался его обижать. Дмитрия передернуло, и он подумал: «Вот бы на кого взглянуть ханжам-собачникам, которые очеловечивают своих питомцев!»

Дмитрий работал со многими детьми-инвалидами, детьми с задержкой развития и роста, но последняя находка поразила его. Они столкнулись с величайшей трагедией и изумительным примером выживания. Дмитрий наблюдал за мальчиком-маугли с ужасом и вместе с тем с надеждой. Возможно, ему удастся доказать, что этого ребенка действительно «воспитали собаки».

– Давай назовем его Марко, – с порога предложил Дмитрий, войдя в кабинет Натальи.

Он тут же замолчал. Наталья набирала текст статьи, повернувшись к нему спиной. Она специально передвинула стол так, чтобы во время работы смотреть в окно, а не на дверь. Ну кто, кроме нее, добровольно сядет спиной к двери? В их учреждении всем хочется защищаться. Пальцы Натальи порхали по клавиатуре; она взмахнула рукой, словно извиняясь. Медные кудряшки доставали до плеч. Дмитрий уловил ноздрями запах ее шампуня. Он подошел поближе. Ему очень хотелось, чтобы Наталья одобрила имя, которое он придумал для найденыша. А еще так и подмывало спросить, не передумала ли она насчет собаки. Но, вспомнив все ее абсолютно алогичные доводы в пользу собаки, он понял, что после сегодняшнего она лишь еще тверже укрепилась в своем мнении. Больше всего Дмитрию хотелось сейчас поцеловать ее. Загладить утреннюю ссору.

– Это имя воина – в честь первых лет его жизни, которые он провел подобно Ромулу!

Наталья подняла голову; глаза у нее потемнели. Дмитрий обрадовался. Судя по задумчивому выражению на обычно открытом лице, маленький найденыш произвел на Наталью сильное впечатление. Потом в ее темных глазах засверкали огоньки.

– Ты поосторожнее с именами – а то он еще вырастет и устроит государственный переворот!

– Наташа, пока мы смеем лишь надеяться, что он в должный срок встанет на ноги и заговорит.

Дмитрий покраснел. Ему казалось, что при Наталье он говорит как-то напыщенно и вместе с тем сбивчиво, непонятно. Ее же голос звенел, как колокольчик. Дмитрию было очень хорошо рядом с Натальей: он буквально захлебывался какой-то детской радостью.

– Что ж, возможно, такое сильное имя и увеличит его шансы на выживание, – весело заметила Наталья. Она, как всегда, отвергала возможность неудачного исхода.

И все-таки, осмотрев мальчика, она пришла к выводу, что у него слабое здоровье. Двигался он неуклюже и как-то неуверенно; скорее всего, у него авитаминоз, но все окончательно выяснится в пятницу, когда придут результаты анализов.

Доктор Пастушенко не терял надежды. Его труды по восстановлению речевых и когнитивных нарушений у детей, которые воспитываются вне общества, известны во всей Европе. Только за последний год его статьи перевели на немецкий, французский и английский. На его лекции в университете набиваются полные аудитории. Дмитрий услышал собственный голос:

– Дети, владеющие минимальным словарным запасом, но в остальном обладающие нормальными умственными способностями, попав в общество, стремительно развиваются. В некоторых случаях такие дети за несколько лет догоняют своих сверстников.

* * *

Когда в центр имени Антона Макаренко привезли «собачьего найденыша», карьера Дмитрия достигла своей вершины. Он воспринял мальчика-пса как награду, достойное увенчание своих трудов. Доктор Пастушенко занимал пост директора центра. Его назначили не только за успехи в науке, но и за умение ладить с коллегами. Кроме того, Дмитрий не отличался чрезмерным честолюбием. Он стеснялся, когда его хвалили, и обычно преуменьшал значение собственных открытий. Центр Макаренко был образцовым учреждением. Его учредили после того, как был опубликован ужасающий доклад международной комиссии о систематических нарушениях прав детей в интернатах и домах ребенка. В центр Макаренко часто привозили иностранных журналистов. И все же, несмотря на известную показуху, Дмитрий любил свою работу. В центре он обладал всем необходимым для своих опытов и исследований.

Кроме того, он подобрал себе отличных помощников. Все сотрудники центра были одной командой. Особенно незаменимой казалась Дмитрию Наталья; именно она сплотила коллектив. Все невольно заражались ее воодушевлением. Работающие в центре детские психологи и психотерапевты считались лучшими в Москве. Невролог, первоклассный специалист, был еще и выдающимся общественным деятелем. Помимо работы в центре, он преподавал в университете. Анна Александровна, директор-распорядитель, отлично организовала работу в центре, причем казалось, что это удается ей безо всяких усилий. Анна Александровна работала с доктором Пастушенко много лет – начинала она его личным секретарем. И с Константином Петровичем, Костей, главой службы безопасности и по совместительству водителем, Дмитрий дружил очень давно. По специальности Костя, кстати, был педагогом-психологом – он получил образование на Кубе. Костя стал для центра потрясающей находкой. Впрочем, он очень тщательно подбирал всех сотрудников, включая учителей-предметников, медсестер и бухгалтеров. Дмитрий и Анна Александровна охотились за особо ценными специалистами, переманивали их из министерств и с университетских кафедр, где когда-либо работали сами. Весь коллектив, от уборщиц и поваров до врачей, гордился своей работой.

Только само здание оставляло желать лучшего. Каждое утро Дмитрий смотрел на центр и сокрушался. Раньше здесь размещался обычный детский дом. Его перестроили, но как-то наспех. Да, центру Макаренко выделили самое лучшее оборудование; кроме того, полностью отремонтировали несколько палат, но покрасили лишь местами, и в комнатах, где живут дети, по-прежнему стоят старые металлические кровати из прежнего времени. Просто в каждой палате их стало меньше. Кроме того, закупили новое постельное белье.

В настоящее время в центре живут и учатся тридцать пять детей. Их всех пришлось буквально спасать из обычных детских домов-интернатов. И дело не в том, что другие дети, оставшиеся в интернатах, не поддаются обучению. Такие тоже попадаются, но редко. В детских домах содержится много умных детей, которые долго были лишены нормальной жизни. Однажды Дмитрий и Наталья побывали в областном доме-интернате и провели среди тамошних ста двенадцати воспитанников тест на умственное развитие. Тест прошли восемьдесят процентов детей! Они демонстрировали нормальные когнитивные навыки – результат тем более поразительный, если учесть условия, в которых содержались эти дети. Некоторые кандидатуры не подошли, потому что они слишком долго прожили в интернате. Считается, что к четырем годам они уже проходят некий критический порог, после которого ускоренное развитие невозможно. Других не взяли в центр Макаренко из-за отклонений в поведении. Нескольких детей пришлось исключить из списка из-за дефектов физического, а не умственного, развития. Для таких детей Дмитрий и Наталья разработали особые рекомендации. Правительство требовало, чтобы центр, который находился, так сказать, на переднем крае науки, регулярно отчитывался об успехах, и только об успехах.

Дмитрий старался выработать в себе отстраненное отношение к сложной проблеме. Он заранее смирился с тем, что перевести в центр Макаренко всех понравившихся им детей не удастся. Наталья же с первых дней рисковала и отчаянно ловчила, пользуясь своей властью над людьми. Находясь рядом с ней, Дмитрий восхищался ее смелостью, а потом качал головой. Как он будет выкручиваться, если ее поймают? Наметив какого-нибудь ребенка – с точки зрения Дмитрия, невосприимчивого и бесперспективного, – Наталья упрямо поджимала губы и заявляла:

– Мы забираем его отсюда!

Обычно она безошибочно выбирала кого-нибудь через несколько секунд после того, как входила в палату. Дмитрий не сомневался: часто ею руководила жалость. Наталья особенно жалела уродов, детей с задержкой в развитии и детей-инвалидов, хотя, когда Дмитрий высказал свои догадки вслух, она ответила ледяным молчанием. Наталья вертела им, как хотела, она подделывала отчеты, данные и результаты опытов. Ради того, чтобы уничтожить чьи-нибудь прежние, не слишком радужные данные, она, нимало не смущаясь, раздавала взятки – не только из своих денег, но и из фондов центра. С молчаливого попустительства Дмитрия именно Наталья занималась всеми детьми, которых они вырывали из детских домов и переводили в свой центр. Дмитрия поражало, что Наталья еще ни разу не ошиблась: если не считать двух летальных исходов, «ее» дети демонстрировали поразительные успехи.

Одна мысль давно не давала Дмитрию покоя. Может быть, вообще нельзя оставлять в детских домах-интернатах ни одного ребенка из тех, кого они осмотрели и признали нормальными? Поняв, чем занимается Наталья, он больше не мог относиться к детям отстраненно, как раньше. Ему расхотелось ездить по интернатам. Страх внушал даже прежде любимый детский дом. Его энергичная и чуткая директриса, которая раньше заведовала воинской частью, обеспечивала детям хороший уход. И все же в последнее время Дмитрию все больше хотелось, чтобы директриса тоже нарушала закон, подделывала отчеты и даже потакала отдельным любимчикам. В самые отчаянные, безысходные минуты Дмитрий думал: в одиночку он ни за что не справится. В стране множество брошенных детей. Они либо умирают в раннем возрасте, либо попадают на улицу, где подвергаются насилию. И множество детей, у которых есть дом и родители, страдают физически, психически и нравственно.

Дмитрий часто злился на Наталью. Зачем она оборудовала в подвале гимнастический зал? Зачем учит детей гимнастике? Неужели думает, что так можно вылепить из них гармоничных людей – по ее собственному образу и подобию? Наталья всеми силами стремилась спасти детей, которых им удавалось перевести к себе в центр. О тех же, кто по каким-то причинам остался за бортом, она просто не думала. Наталья прекрасно умела отключаться. Заметив на улице по пути на работу нищенку с ребенком на руках – в народе их называют «мадоннами», – Наталья немедленно вызывала милицию. Она дожидалась наряда и добивалась, чтобы ребенка отобрали у побирушки. Из-за своей принципиальности она вечно опаздывала на конференции и в гости. Ее не трогали протянутые руки нищенок, их ужасные лохмотья, посиневшие от холода, слабенькие младенцы. Побирушек с детьми она считала общественным злом. А со злом, считала Наталья, нужно непримиримо бороться. Дмитрий не сомневался: о нищих как таковых она никогда не размышляла. Однажды он заметил: младенцы, с которыми нищие ходят попрошайничать, часто умирают от голода или гангрены – ведь пеленок им не меняют. Он немного порассуждал о деградации материнских чувств и безнравственности.