Текст книги "Заложница. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Ева Алатон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20 Горцы

Солнце едва поднялось над зубцами крепости, когда я постучала в кабинет Горана. В руках я сжимала листы с расчётами – аккуратные столбцы цифр, выведенные моим неровным, но старательным почерком. За ночь я трижды перепроверила каждую строчку: зерно, смола, стрелы, ткань, лекарства…

Даже лошади были учтены, как он и велел.

Вчера за ужином присутствовали и те, кого прислал род покойной матери Айлы, судя по их кислым лицам, увиденное им не понравилось.

Горан сидел за столом, будто и не уходил отсюда с прошлой ночи. Перед ним лежала карта Севера, исчерченная тонкими линиями, а рядом – кучка камешков, обозначавших гарнизоны. Он кивнул на стул напротив, не поднимая глаз.

Я положила листы перед ним. Он молча развернул их, пробежал взглядом по строчкам, задержался на каких‑то цифрах, потом снова скользнул глазами ниже. Ни похвалы, ни упрёка – только сосредоточенность.

– Ты знаешь, что делают умные люди, когда чувствуют приближение бури? – спросил он вдруг, не отрываясь от бумаг.

От неожиданности я ляпнула первое, что пришло в голову.

– Закрывают окна?

Уголок его губ едва заметно дрогнул – не улыбка, а скорее тень усмешки.

– Ты права и неправа одновременно.

Он отложил свиток и наконец, посмотрел на меня прямо. В его взгляде не было ни теплоты, ни строгости – только холодная ясность человека, который привык просчитывать ходы наперёд.

– Через несколько дней мы отправляемся к горцам, – сказал он спокойно, будто речь шла о рядовой вылазке, а не о дипломатической поездке, где решаются судьбы земель. – Ты поедешь со мной. У тебя незамутнённый взгляд, и я хочу, чтобы потом ты рассказала мне, к каким выводам придёшь.

У меня внутри всё замерло. Не от страха перед дорогой, не от предвкушения приключений. От того, что он снова ставил меня туда, где решались взрослые вопросы, и ребенку там не было место. А если и было, то только место для будущего наследника. Я начала тоже замечать то, что другие заметили давно.

– Хорошо, – проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– И Нантгир тоже поедет, – добавил Горан, снова склоняясь над картой. – Наследник должен видеть, как ведутся переговоры.

Вот тут внутри шевельнулось что‑то колючее. Не ревность, не обида – скорее понимание: зачем же тогда я там нужна? Теперь эта поездка станет ещё и полем для нашей вечной борьбы. И мне придётся идти по краю, не становясь ни щитом, ни мишенью.

***

Дорога к горам оказалась совсем не такой, какой я её себе представляла. Я думала, что Север – это бесконечные серые скалы и холодный ветер, бьющий в лицо. Но здесь, в предгорьях, между каменными уступами цеплялись за жизнь тонкие сосны, их изогнутые стволы напоминали стариков, согнутых под тяжестью лет. По обочинам торчали жёсткие облезлые кусты, похожие на седые пряди, а в расщелинах прятались островки мха, изумрудно‑яркие на фоне серого камня и снега.

Мы ехали вереницей: впереди колонны – Горан, за ним – Нантгир, потом я. При чем, для меня не делали исключения, я ехала верхом. Чувствую, к концу пути я буду без нижней части тела. А следом – замыкающие. Нантгир изо всех сил старался держаться рядом с отцом, задавал вопросы, пытался выглядеть взрослым и нужным.

– А если горцы откажутся говорить? – бросил он, чуть наклоняясь вперёд, чтобы Горан точно его услышал.

– Значит, будем говорить до тех пор, пока не согласятся, – коротко ответил Горан, не сводя глаз с дороги.

– А если они нападут?

– Тогда будем защищаться.

Каждый такой ответ, сухой и точный, как удар меча, заставлял Нантгира сжимать поводья чуть крепче. Он хотел услышать похвалу, увидеть одобрение, почувствовать себя равным. Но Горан не давал ему этого. Он просто принимал его присутствие как часть своего отряда – не больше и не меньше.

А я ехала чуть позади, впитывая каждый миг. Ветер трепал волосы, пахло хвоей и влажной землёй, весна уже вступила в свои права, а впереди, там, где небо казалось ближе, высились горы – тёмные, неприступные, будто вырезанные из самой тьмы.

Нантгир то и дело бросал на меня косые взгляды. Его бесило, что я вообще здесь. Что отец взял меня, девчонку, на такие переговоры. Ладно бы Малива или Каорин – их присутствие он ещё мог себе объяснить. Но я…

Для него моё присутствие было как заноза, которую нельзя вытащить, но которая постоянно колет и мешает.

Крепость горцев стояла на узком перешейке между двумя утёсами. Каменные стены, чёрные от времени и копоти, нависали над дорогой, словно готовые обрушиться в любой момент. Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропустить отряд, не показывая слабости.

Нас встретили без улыбок. Без поклонов. Только холодные взгляды и напряжённые руки на рукоятях мечей.

Владетель гор вышел вперёд – высокий, прямой, неприступный. В его глазах читалась усталость человека, привыкшего к вечным подозрениям и постоянной готовности к удару. Собственно ничего не поменялось с нашей последней встречи. Рядом с ним, да и вообще во дворе не было женщин. Нас опасались? Так может, поэтому Горан взял меня с собой, чтобы показать свои намерения? Я уже запуталась в своих собственных мыслях. Иногда мне казалось, что меня действительно растят, как замену Нантгиру, но это была глупость. Иногда, что я как диковинная зверюшка для Горана и он забавляется за мой счет, словно я эксперимент для него. А вдруг что-то выйдет из меня? А иногда мне казалось, что он меня так защищает. Ведь не зря же он оградил передвижения гостей с Юга по своей крепости и Аника запретила мне видеться с ними на едине.

Рядом с ним стоял его сын. Моргхар кажется, ну и имечко у него, хотя, зря я так думаю, не зря же в переводе с древнего его имя означает «зверь».

Стоило о нем подумать, как я ощутила неприятный взгляд на себе. Такое часто бывало в том мире, когда меня кто-то недолюбливал.

– Морская девочка из рода де Броган, которую дали вернули к живым, – произнёс он, едва скользнув взглядом по мне. – Я помню тебя.

Внутри всё сжалось от презрения и захотелось нахамить в ответ, а лучше съездить по его наглой физии.

– Рада, что моя скромная персона оставила след в вашей памяти, будущий владетель гор – ответила я спокойно, чуть склонив голову – не в поклоне, а в знаке вежливости.

Мы были на равных. Аника, не так давно, буквально вбила в меня местную иерархию и к кому как я могу позволить себе обращаться. Когда она узнала, что отец берет меня с собой, чуть не лишилась чувств и эти несколько дней до отъезда меня гоняла по всем фронтам в ускоренно курсе обучения. То, что сестры учили годами, меня заставили запомнить за несколько дней. Не знаю, как я это выдержала и не свихнулась.

Уголки губ Моргхара едва дрогнули. Не улыбка. Скорее, признание того, что я не стала лепетать от страха и опускать глаза.

– Странно видеть дочь владетеля среди мужчин, – продолжил он, переводя взгляд на Горана, но явно адресуя слова мне. – Обычно таких девочек держат возле прялки.

Я не покраснела. Не опустила глаза. Просто посмотрела на него прямо, стараясь не выдать, как колотится сердце. В бешенстве.

– Видимо, у моего отца другие представления о пользе женщин.

Горан, как и горец, не вмешивались. Мне казалось, оба развлекаются за наш счет.

– Значит, отец не нашёл сыну достойной компании, – бросил Моргхар, снова глядя на меня, и в этих словах был не просто укол – это была проверка. Он хотел увидеть, как я отреагирую на оскорбление Нантгира.

И тут Нантгир не выдержал.

– Я бы предпочел, чтобы будущий владетель, оскорбляя меня, обращался ко мне лично! – рявкнул он, выпрямляясь в седле так резко, что конь под ним нервно дёрнулся.

Вот же бестолочь! Его провоцируют, а он ведется!

Моргхар даже не повернул головы в его сторону. Только чуть приподнял бровь, словно удивляясь, что кто‑то вообще обратил внимание на его слова.

– Лишнее внимание – роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Нантгир побагровел. Он ожидал, что его защитят, что на Моргхара рявкнут, что ему дадут право ответить. Но никто не стал вмешиваться. Горан стоял спокойно, наблюдая за всем этим, как за шахматной партией. А Моргхар… Моргхар смотрел на меня. И в его взгляде мелькнуло что‑то новое – не уважение, нет. Скорее, интерес. Интерес охотника, заметившего, что добыча не бежит, а смотрит ему прямо в глаза. Так же было и в прошлую нашу встречу.

Нас наконец-то пригласили войти. Жаль, что эту ночь я проведу под крышами этого негостеприимного места.

Хочу домой. Два дня пути и эта перепалка вымотали меня.

Но это был еще не конец.

Переговоры шли тяжело. Как два медведя, осторожно обнюхивающие друг друга перед схваткой, Горан и отец Моргхара прощупывали границы доверия. Они говорили о степняках, о нарушенном договоре, о том, что если племена объединятся, то ни северяне, ни горцы не выстоят в одиночку. Но за каждым словом пряталось недоверие. Каждый кивок был взвешен, каждое обещание – осторожно обточено, чтобы не стать ловушкой.

А мы, молодые, оставались в стороне, хоть и сидели за одним с ним столом. Нантгир кипел от бессильной злости: его игнорировали, его статус не производил впечатления, а Моргхар вообще смотрел сквозь него, будто его не существовало.

– Не думал, что де Броганы теперь берут детей на переговоры, – как бы между делом бросил Моргхар, проходя мимо меня.

Я знала, чего он ждёт. Смущения. Оправданий. Попытки понравиться.

– Не думала, что горцы боятся присутствия ребёнка, – ответила я тихо, но отчётливо.

На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение. Или, может быть, просто удивление.

– Бояться стоит не возраста, а глупости, – процедил он и пошёл дальше, оставив меня одну переваривать этот короткий, но тяжёлый обмен ударами.

Вечером, когда солнце опустилось за горы, окрасив небо в багровые тона, я сидела у окна отведенной мне комнаты и пыталась собрать мысли в кучу. В голове крутились фразы, сказанные днём, и каждая казалась теперь не такой удачной, как в момент произнесения.

«Надо было ответить иначе», – думала я, стискивая кулаки. «Вот здесь он меня всё‑таки задел». «А тут я вообще сморозила глупость».

Я была взрослой женщиной в теле десятилетней девочки, но сейчас чувствовала себя тем самым ребёнком – неуклюжим, неловким, пытающимся казаться сильнее, чем есть. И это было честно по отношению к себе, я умела признавать свои ошибки без оправданий. И понимала, что это Зверь легко может меня раздавить просто словами. Мне еще многому предстоит научится у этого мира, чтобы плавать в нем зубастым хищником.

Где‑то внизу слышались голоса – Горан и отец Моргхара всё ещё обсуждали детали возможного союза. Их разговор был похож на танец на лезвии ножа: шаг вперёд, шаг назад, попытка найти точку опоры там, где её, казалось, не существовало.

Но это не горцы истребили пропавший отряд, такой я сделала вывод поприсутствовав на переговорах. У них видимо произошла похожая ситуация, раз оба сейчас были так напряжены. Ведь в прошлый раз я с уверенностью могла назвать их друзьями.

А позже, когда все разошлись, я случайно услышала обрывок разговора в коридоре. Отец Моргхара спросил сына:

– Что скажешь о дочери Горана?

Моргхар помолчал, будто взвешивая слова.

– Маленькая. Вредная. И слишком много говорит. – Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая. – Но умная, – добавил он, наконец. – И разумно меня опасается. Если эта девочка доживет до брачного возраста, с ней будет не просто, но очень интересно.

Эти слова прозвучали не как комплимент, а как признание факта. Как оценка потенциального противника, которого стоит учитывать. И почему‑то именно это показалось мне самым ценным. Но следующие слова заставили меня разозлиться.

– Я бы на твоем месте, Моргхар, не рассчитывал, что девчонка вырастет. – С сожалением проговорил горец. – Говорят, она серьезно больна и если даже посчастливится, что эта тощая кошка зачнет, то разрешится от бремени она не сможет. Не пойму, в чем только душа держится. Жаль, конечно, если бы не этот ее недостаток, я бы уже настаивал на обручении и на том, чтобы возродить старый обычай, чтобы невеста росла в доме жениха.

Смех Моргхара прокатился по каменной громадине, вибрациями отдаваясь в камне, к которому я прижималась.

Интересно, что его так рассмешило?

Ночь уже плотно укутала крепость. Я легла на жёсткую кровать, глядя в тёмный потолок, и вдруг поняла: буря, о которой говорил Горан, уже не была чем‑то далёким. Она надвигалась, шурша по каменистым склонам, цепляясь за сосны, стуча в ворота холодными каплями дождя. Я ощущала себя частью движения и понимала, пока это только предвестники грядущего.

Скифы, о которых шла речь на переговорах, оказались куда умнее, чем я о них думала, раз решили столкнуть лбами два столпа этого материка. И если бы эта битва произошла, захватить горный перевал и выход к морю не составило бы большого труда.

Сейчас я радовалась, что удалось избежать такого развития событий: пакт о ненападении был заключён, но что служило гарантом, я не знала.

Глава 21 Первое столкновение

Горы оставались позади, будто отступали, уступая место привычному – каменистому, ветреному склону, но уже не такому чужому. Дорога домой шла под уклон, и даже кони шли бодрее, чуя привычные места и близость стойла.

Горан ехал впереди, прямой и собранный, как всегда. Лицо его было спокойно, но в плечах чувствовалась усталость от долгих разговоров, от необходимости каждое слово взвешивать на весах выгоды и риска. Нантгир держался чуть в стороне, будто боялся, что если подъедет ближе, то услышит что‑то, что ещё сильнее разожжёт его злость. Он и так был натянут, как тетива: губы сжаты, пальцы впиваются в поводья, взгляд мечется, ища, за что зацепиться.

А я ехала позади всех, позволяя отряду идти вперёд, а себе – остаться наедине с мыслями. Но мысли эти были колючими, они впивались в сознание, не давая ни отвлечься, ни забыться.

В голове снова и снова звучали обрывки разговора, который я случайно услышала в крепости горцев. Это были не сплетни служанок, не шепотки за спиной. Это говорили взрослые мужчины, оценивая меня как ресурс. И списывали со счетов, потому что тело моё было слабым, а здоровье – ненадёжным.

Неприятно, но ожидаемо. Вообще, мне не следовало зацикливаться на этих словах и на смехе Моргхара, но эти глупые и ненужные сейчас мысли все равно лезли в мою голову. Для взрослой женщины из другого мира, это было особенно горько. Не потому, что я мечтала о материнстве. Нет, не мечтала. Не в тех условиях, что были в моем прошлом. А потому, что меня снова пытались определить через тело. Через диагноз. Через то, чего я не выбирала и не могла исправить.

На привале разбили лагерь у ручья, где вода бежала по гладким камням, звеня, как серебряные монеты. Пока стража расставляла дозоры, а конюхи водили лошадей к воде, Горан отошёл к краю лагеря и сел на большой плоский камень, будто устраиваясь не для отдыха, а для короткой передышки между делами.

Я подошла к нему не сразу. Сначала постояла в стороне, глядя, как солнце садится за дальние холмы, окрашивая небо в тускло‑золотые и пепельные тона. Потом всё же решилась.

– Я настолько больна, мой господин? – спросила я тихо, глядя ему в глаза. В них я надеялась увидеть ответ, вот только … он не смотрел на меня. Я опустила взгляд на свои руки, на тонкие пальцы, на выступающие косточки, на кожу, которая казалась почти прозрачной и под ней, жгутами переплетались синие вены. Отвратительное зрелище.

Горан наконец повернулся, он не сделал вид, что не понял и это было приятно. Он просто помолчал немного, словно подбирая слова не для того, чтобы утешить, а чтобы сказать правду – ту, которую я имела право знать.

– Когда ты родилась, Айла, никто не думал, что ты проживёшь столько лет, – произнёс он ровно, без пафоса, без надрыва. Просто как факт, как строчку в отчёте, который он сам когда‑то читал. – Ты родилась раньше положенного срока, и была гораздо меньше обычных детей. Если бы я знал, что Йорин в итоге умрет, я бы удавил тебя в тот же миг. Но Йорин прожила три дня, и все три дня я боролся за ее жизнь, забыв о твоем существовании, а потом впал в горе длившее больше двух лет. Когда я пришел в себя, было уже слишком поздно что-то с тобой делать, и я оставил тебя на кормилицу, махнув на все рукой. А позже я решил тебя отправить на остров Проклятых, потому что выяснилось, что есть нормально ты не можешь, постоянно маешься животом. Ты была до ужаса болезненного вида. Худая, руки словно прутики, а ребра на просвет было видно. Ты отказывалась есть, едва могла говорить и ходить. И всего боялась. Ты была обузой. Но, до невозможности похожей на Йорин, и я тянул. А потом ты упала в море и… изменилась. И теперь я жалею лишь об одном, что ты не мальчишка.

У меня внутри всё оборвалось. Я‑то помнила себя только с того момента, как очнулась в этом теле, когда Нина стала Айлой. А оказывается, вся крепость давно считала меня чудом. Или ошибкой судьбы, которая слишком долго не хотела исчезать. Я подняла на него глаза. В них не было упрёка, только горькое понимание. Даже в том мире, люди не всегда справлялись с детьми-инвалидами, так мне ли его судить за это? Ведь в итоге он дал мне шанс проявить себя. Но… какое-то горькое чувство мешало мне нормально дышать, наверное это обида за ту девочку, что покинула этот жестокий мир уступив свое место мне.

Я кивнула, чувствуя, как внутри что‑то щёлкает на место. Не обида. Не отчаяние. А холодная ясность.

Нантгир не подходил к нам. Он держался в стороне, делая вид, что проверяет упряжь, хотя всё было в порядке. Но стоило мне отойти от Горана, как он тут же оказался рядом, будто ждал этого момента.

– Я смотрю, ты времени даром не теряешь, гнилая кровь? – бросил он небрежно, но в голосе слышалась та самая ядовитая нотка, которая появляется, когда человеку больно, а он не хочет этого показывать и поэтому нападает первым. – Моргхар оказался красавцем. Хочешь занять место сестры…

Я не стала делать вид, что не понимаю, о чём речь и перебила его, лишь бы отделаться от него пскорее.

– Не знаю, – ответила я спокойно. – Я не разглядывала.

– Конечно, – усмехнулся он, и эта усмешка была хуже крика. – Кому ты там нужна, чтобы на тебя смотреть? Может, ему просто жалко стало. Или ему отец велел быть вежливым.

Я остановилась и посмотрела на него прямо. Не со злостью. С огромной усталостью. Потому что еще не переварила слова Горана о своем прошлом.

– Ты злишься не на меня, Нантгир. Ты злишься, что даже Моргхар тебя не заметил. Что смотрел на меня, слушал меня, проверял меня. А тебя будто и не было. Поэтому ты зациклился на нем, а отыгрываешься на мне, как на самой слабой в этой цепи.

Его лицо исказилось, будто я ударила его по лицу.

– Замолчи, – процедил он сквозь зубы. – Ты ничего не понимаешь.

– Понимаю, – тихо сказала я. – И мне жаль, что так вышло. Но это не моя вина. Не моя вина в том, что я умнее тебя.

Он резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну стоять среди камней и вечернего холода. И я знала: это не конец. Это только начало. Теперь он будет искать любой повод, чтобы отыграться, чтобы вернуть себе ощущение силы. И мне придётся быть осторожнее, потому что его обида могла стать опаснее любого врага.

***

Мы вернулись в крепость, следующим вечером. Ночь уже накрыла стены тёмным плащом. Ветер с моря гулял по галереям, выл в щелях и шевелил флаги, словно пытаясь что‑то сказать.

Я не пошла сразу в свою комнату. Вместо этого поднялась на стену, туда, где ветер был сильнее, а вид открывался на бескрайнее море, чёрное и равнодушное, как сама судьба.

Стоя у зубцов, я смотрела, как волны разбиваются о скалы, рождая белую пену, и думала о словах Горна. О том, что единственное, о чем он жалеет, так это о том, что я не сын. О словах горцев. О будущей войне. О том, что степняки уже начали свою игру, сталкивая народы лбами, чтобы потом добить выживших.

И вдруг я поняла одну простую вещь: если я хочу выжить в этом мире, мне нужно перестать быть девочкой, которую спасают. Мне нужно стать той, кто видит угрозу раньше остальных. Кто просчитывает ходы. Кто использует даже свои слабости как оружие.

Не воительницей. Не женой. Не наследницей.

Человеком, который учится быть в тени, но у которого безграничная власть.

Ветер трепал мои волосы, и я чувствовала, как внутри растёт что‑то новое – не страх, не отчаяние, а холодная решимость. Буря приближалась. И теперь я была готова встретить её не как жертва, а как игрок.

***

Весна ворвалась в Львиный Берег порывистым ветром – он гнал по небу рваные облака и срывал с камней последние остатки зимнего холода. Я стояла на прибрежной скале и смотрела, как море бьётся о камни, рождая пену и брызги. Воздух пах солью, мокрой землёй и молодой травой, и этот запах был почти осязаемым, как обещание чего‑то нового. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод пробирается под одежду, но не отталкивает, а бодрит.

Снег окончательно сошёл, обнажив каменистые склоны, и на них, цепляясь за трещины и выступы, пробивался вереск – лиловые островки среди серого камня. На опушках, там, где солнце задерживалось дольше, зацвёл орешник, а в расщелинах между валунами прятались первые дикие цветы: бледно‑жёлтые, почти прозрачные, будто сотканные из утреннего света.

Крепость, ещё недавно скованная зимней тишиной, оживала. Рыбаки, не дожидаясь полного прогрева воды, снова выходили в море, доверяя ветру и собственному чутью. Их лодки, тёмные и приземистые, скользили по волнам, как чёрные птицы над серой водой. Корабли стали ходить чаще, и в гавани слышался стук молотков, крики грузчиков и скрип канатов. Мир торопился наверстать упущенное за долгие месяцы покоя.

Сегодня я впервые решилась зайти в воду. Не для дела, не для тренировки, а просто чтобы почувствовать, как тело снова становится своим. Вода была ледяной – она хватала за ноги, тянула вниз, но я не отступала. Я плыла, разрезая волны, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются, как дыхание становится ровнее, а мысли – чище.

Когда я, наконец выбралась на берег, моя сорочка прилипла к телу, став почти прозрачной от воды. Тарек, который ждал меня на камнях, резко отвернулся, покраснев до самых ушей.

– Ты чего? – спросила я, отряхиваясь и не понимая, в чём дело.

Тарек что‑то пробормотал, не поворачиваясь, и я, наконец, опустила взгляд. И замерла. За зиму моё тело изменилось. Я уже не была той угловатой девочкой, которую все привыкли видеть. Теперь во мне появилась новая, непривычная форма.

Понимание пришло не сразу. Сначала было удивление. Потом – лёгкая растерянность. А следом – странное чувство, будто мир снова пытался напомнить мне, что я не просто человек. Я – девочка, тело, которое меняется, живёт, дышит.

– Прости, – пробормотал Тарек, всё ещё не оборачиваясь. – Я не хотел…

– Да ладно, – тихо сказала я, натягивая сухую накидку, которую он мне протянул. – Это… нормально. Просто я не думала, что это случится вот так. Прямо сейчас. – Растерянно пробормотала я, пряча свои холмики.

Тарек наконец повернулся, стараясь смотреть мне в лицо, а не куда‑нибудь ещё. Смешной.

– Ты всегда была… особенной, – неуверенно произнёс он. – А теперь… теперь ты просто взрослеешь.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

– Взрослеть – это когда тебе дают право решать. А не когда тело решает за тебя. – Разозлилась я. Но злость быстро ушла сменившись странным ощущением дежавю. Такое ведь уже было раньше, только тогда я с нетерпением ждала того, когда стану взрослой.

***

В тот же день Горан созвал совет. Вести пришли с юга, быстрые и злые, как штормовые волны. Скифы ударили по Собу – не по нам и не по горцам, а по торговому городу. Они выбрали самое уязвимое место, самое богатое, самое беззащитное место на этом материке. Удар был расчётливым, холодным, продуманным.

Я стояла у дверей зала, прислушиваясь к голосам внутри. Там говорили о маршрутах, о времени, о том, сколько дней потребуется, чтобы дойти. И когда дверь наконец распахнулась, и Горан вышел, я сразу поняла: это не обычный поход. Это начало большой войны.

– Мы выступаем, – сказал он, обращаясь к командирам, и эти слова прозвучали как приговор. Не громким голосом, а тихой, холодной уверенностью.

После совета я нашла Горана у ворот, когда он проверял упряжь своего коня. Он был собран, сосредоточен, и в нём не было ни волнения, ни страха – только готовность.

– Присмотри за крепостью Айла, – сказал он, не глядя на меня, но зная, что я пойму.

Я машинально кивнула и сама же испугалась своих действий.

– Но… Как же так? – Растерялась я. Не потому, что Горан мне доверяет, а чтото здесь было не так. Я понимала, что здесь, в крепости, тоже нужна будет твёрдая рука, но не думала, что этой рукой стану я.

– Нантгир тоже остаётся? – спросила я осторожно, представляя масштаб проблемы.

Горан наконец посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на усталость.

– Нантгир остаётся, – подтвердил он. – Он ещё не готов к такому бою. – Мне тут же хотелось закричать, « А я, что, по-твоему, готова? » – А ты справишься, Айла.

Я хотела сказать что‑то ещё, но слова застряли в горле. Я понимала: для Нантгира это будет ударом. После встречи с Моргхаром он был уверен, что теперь отец будет брать его всюду. А Горан оставлял его дома, еще и под моим присмотром.

***

Нантгир узнал об этом чуть позже. Я видела, как он застыл посреди оружейной, когда один из командиров бросил ему: «Готовься держать крепость. Тебя оставляют». Он стоял, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев, и в его глазах читалась обида – тяжёлая, горькая, ищущая выхода.

Он нашёл меня у гавани, где я разговаривала с рыбаками.

– Значит, ты тоже остаешься, – произнёс он, подходя ко мне почти вплотную. – А я думал, отец наконец начнёт доверять мне.

Я посмотрела на него спокойно, без вызова.

– Он доверяет тебе крепость, – сказала я тихо. – Это тоже важно.

– Важно?! – рявкнул Нантгир, и его голос эхом прокатился по причалу. – Держать стены, пока другие сражаются? Это не доверие. Это… наказание. Для тебя в самый раз. Ты же только и умеешь на кухне ошиваться.

– Это ответственность, – возразила я, не повышая голоса, но твёрдо. – И ты её получишь. Просто не так, как хотел.

Нантгир резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну. Я смотрела ему вслед и понимала: теперь он будет злиться не только на отца. Он будет злиться на весь мир. И мне придётся быть осторожнее.

***

Следующие дни я проводила у моря. Сначала просто плавала, возвращая телу силу и ловкость. Потом начала замечать пустые раковины, разбросанные по берегу после шторма. Они лежали среди камней, как забытые сокровища, и что‑то в них притягивало взгляд.

Однажды после сильного весеннего шторма я нашла кусок янтаря – не маленький, не мутный, а крупный, прозрачный, с тёплым медовым оттенком. Он лежал среди гальки, будто ждал, когда его заметят.

Я подняла его, поднесла к свету, и внутри камня вспыхнули золотые искры. Я улыбнулась, впервые за долгое время по‑настоящему.

«Если море кормит всех остальных, почему оно не может кормить меня?» – пронеслось у меня в голове.

Так начались мои тайные вылазки. Вместе с Тареком мы бродили по берегу, собирали раковины, искали янтарь, изучали отливы и приливы. Это была почти детская авантюра, но в ней было что‑то взрослое – понимание, что ресурсы нужно искать там, где другие их не видят.

Первые находки были скромными. Несколько мелких жемчужниц, пара капель янтаря, Тарек назвал их «Слезы моря», которые можно было продать за гроши. Но я не расстраивалась. Я училась. Считала. Прикидывала, сколько можно собрать за сезон, сколько это будет стоить, как организовать сбор, чтобы не зависеть от чужой милости.

Это было не про власть. А про независимость. Про возможность сказать: «Я могу сама».

***

Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая море в багровые и золотые тона, я сидела на стене возле ворот и разглядывала тот самый крупный кусок янтаря. Он лежал у меня на ладони, тяжёлый, тёплый, будто впитавший в себя весь свет уходящего дня. Я улыбалась, представляя, сколько он может стоить, как его можно продать, на что потратить деньги.

И в этот момент в крепость вбежал гонец. Он был бледен, запыхался, и слова его прозвучали, как удар грома в ясный день:

– Первое столкновение у Собы. Есть погибшие. Есть раненые. И никто не знает, где сейчас войско владетеля.

Улыбка застыла на моих губах, а янтарь вдруг стал казаться не сокровищем, а холодным камнем. Буря, которую я пыталась не замечать, наконец, догнала нас. И теперь она была здесь.

Море шумело, ветер гнал по воде рябь, а я смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с водой, и понимала: затишье закончилось. Впереди была война.