Текст книги "Заложница. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Ева Алатон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25 Союзницы

Я сидела у окна в маленькой комнате над ткацкой мастерской и смотрела, как утро осторожно пробирается в крепость. Всё шло своим чередом: скрипели ворота, где‑то звенели ведра, женщины перекликались, дети бежали по двору, будто им нужно было успеть прожить за утро целую жизнь. И в этом привычном шуме я вдруг почувствовала странное спокойствие – будто я, наконец, нашла своё место. Не то, что мне назначили, а то, которое я сама себе выстроила.

Несколько месяцев назад всё было иначе: драки, угрозы, страх, что меня просто сметут, как ненужный сор. А теперь я знала каждый угол, каждый скрип половиц, каждую тень на стене. И знала, что могу быть полезной не только умом, но и тем, что вижу то, что другие пропускают.

И сейчас я видела Каорин. Она шла по двору так, будто сама крепость ей кивала в такт шагам. Я никогда не задумывалась даже, чем же занимаются мои сестры, пока я борюсь за место под солнцем. Каро сразу направилась к ткацким мастерским, и уже через несколько минут женщины вокруг неё, будто сами собой, высросли: кто‑то чесал шерсть, кто‑то крутил веретёна, кто‑то сортировал мотки по толщине и цвету. Я подошла к ней, когда она склонилась над корзиной с шерстью, принюхиваясь, будто могла по запаху определить, годится ли она на плащи.

– Если осень будет сырой, шерсти не хватит на продажу, Айла. – Сказала она так спокойно, как будто я могла решить эту проблему здесь и сейчас.

Я подошла ближе, остановилась в шаге от неё, чувствуя, как в мастерской пахнет шерстью, смолой и горячим воском .

– Ты считаешь, что не хватит? – спросила я, стараясь не выдать, как меня это задело. Мне казалось, что только я ведаю запасами крепости, но… Я старалась не делать поспешных выводов, вот только сейчас мне от чего-то стало неприятно, словно ревизор прибыл по мою душу.

Каорин выпрямилась, стряхнула с пальцев мелкие ворсинки и посмотрела на меня так, будто пыталась понять, всерьёз ли я спрашиваю или просто тяну время.

– Не хватит, – повторила она спокойно. – Если осень будет сырой, шерсть будет хуже, её дольше сушить, а значит, и выйдет меньше. А у нас уже сейчас запасы на пределе: часть обменяли прошлой зимой, часть пошла на плащи для дозорных. Если скифы пойдут дальше, нам придётся держать людей в тепле, а не торговать.

Я невольно покосилась на женщин, которые сновали вокруг: кто-то чесал шерсть, кто-то крутил веретёна, и всё это двигалось, как единый механизм. И управляла этим механизмом Каро, а не я. Гадливое чувство зависти на миг показало голову, но я постаралась запихнуть его обратно. Не хватало еще завидовать сестре!

Правильно говорят – власть развращает. И сейчас я испытывала это чувство на собственной шкуре.

– Слушай, Айла, – продолжила она мягче, – я привыкла думать о цифрах, о запасах, о том, сколько мотков уйдёт на один плащ. А ты… ты замечаешь то, что прячется между строк. Если мы будем смотреть на одно и то же, но с разных сторон, может, и найдём выход.

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло – не гордость, а скорее облегчение.

– Расскажи мне, – попросила я, кивнув на корзину с шерстью. – Расскажи, как ты это видишь. Сколько нужно, сколько есть, где можно сэкономить.

Каро улыбнулась – не широко, а так, как улыбаются, когда понимают, что наконец-то говорят с тем, кто готов слушать.

– Хорошо, – сказала она. – Начнём с простого. Вот эти мотки – они тоньше, чем нужно для плащей. Зато из них можно сделать подкладку. А вот эта шерсть грубее, её лучше пустить на одеяла. Если мы правильно распределим то, что есть, сможем растянуть запасы до осени. Осенью будет новый приход шерсти.

Я поразилась тому, как масштабно она мыслила. Сейчас это была просто констатация факта, к которому Каро пришла, глядя на цифры, на погоду и на запасы. И я вдруг поняла: Каорин мыслила категориями производства, потому что, в будущем она будет заправлять такой же огромной крепостью наравне со своим мужем и моя беззубая зависть сдулась, как лопнувший воздушный шарик.

– Пойдем Айла, здесь я закончила. Но, у меня есть к тебе разговор, уделишь мне время? – Спросила она. И хотя Каорин могла умело прятать свои эмоции, в ее глазах я увидела предупреждение.

– Сейчас я свободна, – задумчиво ответила я. Каро меня заинтриговала своим предложением, и я ждала, что же она скажет.

Но моим чаяниям не суждено было сбыться, навстречу нам шла Малива с тем самым мужчиной, что лечил меня после моей травмы, когда я только попала сюда.

Она шла рядом с лекарем, и на ходу что‑то тихо ему объясняла. Потом она заметила нас, улыбнулась и тут же снова стала серьёзной.

– Запасы почти на нуле, – сказала она, кивнув на корзину в руках. – В этом году не успели собрать всё, что нужно. Из‑за войны, из‑за того, что за крепостью следят. Если эта война затянется… болезни убьют больше людей, чем меч.

Я слушала её и чувствовала, как внутри что‑то щёлкает на место. До этого я всё время думала, что моя ценность – в том, что я вижу дальше других, что умею замечать возможности. Но рядом с Каорин и Маливой я впервые поняла: каждая из нас приносит крепости свою пользу. Не только я. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент, все смешалось.

Мы не говорили о родстве, а просто стояли рядом, обсуждали шерсть, травы, зерно, делились тем, что знали, как коллеги по работе. И в этой обыденности было больше тепла, чем в любых клятвах.

Потом грянул гром.

Снова барабаны, как те, что я уже слышала. Это дозорные возвещали о прибытии гонца.

Его привели во двор, и все, кто был свободен, собрались вокруг. Он был уставшим, в дорожной пыли, с перевязанной рукой, но голос его звучал твёрдо. Мне нравилось, что здесь не дожидались правителя, чтобы узнать новости. Гонец не бежал сразу к Нантгиру или кому-то еще. Он стоял пярмо во дворе.

– Собу удержали. Скифов отбросили до самых границ равнин. Владетель жив. Большая часть войска тоже. – Толпа выдохнула, и по двору прокатился гул облегчения и радости. Но гонец поднял руку, и шум стих. – Победа далась нелегко. Владетель Великих гор пал в этом бою. Много погибших по обе стороны перевала. Много раненых. Половина караванов уничтожена. Торговля почти остановилась. Осенью цены вырастут, едва ли не в трое.

Радость осела, как пыль после ветра. Я сразу подумала о запасах. В голове сами собой начали складываться цифры, планы, варианты, но я поняла одну простую истину. Без Горана ни один мой план не реализовать.

– Вот же, гадство! – Выругалась я тихо, но взгляд сам собой нашел мою головную боль.

Нантгир стоял чуть в стороне, и в его глазах было другое. Он не думал о запасах и людях. Он думал о том, что отец скоро вернётся. Что скоро всё встанет на свои места – и он, наконец, займёт то место, которое считал своим по праву.

Народ потихоньку расходился по свои делам, лето не будет ждать, когда мы решим свои проблемы, у него свое время и нам нельзя его упускать.

После собрания мы с Каорин и Маливой остались во дворе, продолжая обсуждать то, что волновало нас больше всего: шерсть, лекарства, зерно. Мы говорили тихо, но уверенно, как люди, которые знают, о чём говорят. Нантгир видел нас издалека. Он не подошёл. Не вмешался. Просто стоял и смотрел, будто пытался понять, как это – быть частью чего‑то, где тебя не ждут. И мне не было его жаль в тот момент. Я не хотела перетягивать одеяло на себя, но я это сделаю при первой же возможности. Я смотрела на него и видела мальчишку, который не умел думать наперёд, не умел плести сети интриг, не умел ждать. Он хотел действовать. Прямо. Грубо. И именно поэтому он становился всё более опасным.

Позже спускалась по широкой винтовой лестнице одной из башен, в той, где хранились драгоценные запасы нардового масла, ладана и других редких и дорогих ингредиентов. В руках у меня был тяжёлый гроссбух – страницы шуршали, углы цеплялись за складки летнего платья. Лестница была узкой, камни стёртыми, перила – холодными и шершавыми. Я поднималась медленно, думая о цифрах, о планах, и о том, что нам нужно успеть сделать до осени.

Навстречу поднимался Нантгир. Он остановился, сделал шаг в сторону, пропуская меня. Мы разошлись молча. Он даже чуть наклонил голову, будто показывая, что проявляет уважение и не хочет конфликта. Я прошла мимо, чувствуя, как воздух между нами становится густым и неприятно липким.

И когда я уже оказалась ниже него на пару ступеней, занеся ногу для следующей, он резко толкнул меня двумя руками в спину.

Не сильно. Но ровно настолько, чтобы я потеряла равновесие.

Нога соскользнула, процарапав щиколотку. Мир на секунду стал слишком быстрым. Ступени мелькнули перед глазами, книга вырвалась из рук и полетела вниз, страницы разлетались, как испуганные птицы. Я не успела закричать. Тело сработало само – старый рефлекс, выученный в другой жизни, в другом мире, где я училась не падать. Я успела развернуться боком, схватиться за перила, удариться плечом и левым боком, пролететь несколько ступенек, но не упасть, расшибившись насмерть.

Книга рассыпалась по всей лестнице. Шум услышали, наверное, в половине крепости.

Нантгир замер. Всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы я увидела на его лице то, чего раньше не замечала: растерянность. Он рассчитывал на другое? Не ожидал, что я выживу после такого падения? Или что? Он хотел, чтобы я просто упала? Чтобы это выглядело как несчастный случай. Чтобы никто ничего не заподозрил?

Но я не упала, мать его за ногу! И я очень надеялась, что в этот момент он понял: Айла уже не та больная девочка, которая едва держалась на ногах. Она изменилась.

Я подняла глаза. И в этот взгляд я вложила многое: презрение, предупреждение, что за каждое действие он мне ответит и дикую ярость.

Он смотрел сверху, и в его взгляде было что‑то новое – не злость, а… азарт? В его расширенных зрачках читался один и тот же немой вопрос « Почему всегда ты?». Как будто он видел во мне равного противника. И мы оба знали правду, даже если никто другой её не видел. Какую игру затеял на это раз мелкий засранец? Неужели игру на выживание?

Люди сбежались быстро. Кто‑то кричал: «Что случилось?», кто‑то тянул руки, чтобы помочь, кто‑то подбирал страницы книги. Нантгир ответил первым, абсолютно спокойно:

– Она оступилась. Я все видел.

И ведь формально никто не мог доказать обратное. Лестница скользская, книга тяжёлая, камень стёртый. Как же легко обставить несчастный случай в этом мире.

Меня усадили на ступени. Плечо болело, локоть под платьем был содран и рукав напитался кровью, пальцы дрожали, со лба тоже капала кровь. И когда я успела расшибить голову?

Но самое странное было не в боли, а в том, как спокойно и логично все вокруг пытались всё объяснить. Как будто падение с лестницы – это обычное дело, которое случается каждый день.

Я вновь подняла глаза. Нантгир стоял наверху, чуть в стороне, будто не хотел подходить ближе. Наши взгляды встретились. Он не отпрянул и не испугался, а наоборот его губы тронула мягкая, почти извиняющаяся улыбка, с какой давние знакомые признают мелкую оплошность. Он облокотился на перила и просто смотрел. В его глазах, абсолютно чистых и равнодушных не было ни капли раскаяния – лишь лёгкое разочарование игрока, чья ставка только что не сыграла. Он посмотрел прямо мне в глаза, оттолкнулся от перил и пожал плечами, словно безмолвно произнося « Ну не в этот раз ».

Вот же ублюдок! Все таки игра!

Поздно вечером я сидела в своей комнате и перебирала рассыпавшиеся записи. Страницы были помяты, чернила смазались, но я всё равно пыталась привести их в порядок словно это были мои мысли. Как будто, если я верну цифры на место, мир тоже встанет на свои места.

Стук прервал мои размышления, и в комнату вошла Каорин. Она остановилась на пороге, потом подошла ближе и заметила синяки на лице, рану уже обработанную лекарем, ссадину на локте.

– Айла, я сейчас задам тебе вопрос и хочу получить на него ответ. Ты действительно сама упала? – спросила она тихо не отрывая от меня своих удивительных глаз.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было недоверия, не было желания обвинить меня во лжи. Просто вопрос человека, который хочет знать правду.

Долгая пауза повисла между нами. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и, наконец, сказала:

– Нет Каро.

И впервые рассказала ей всё. Про то, как он столкнул меня со стены ещё той осенью. Про недавнюю драку. Про угрозы. Про то, что Нантгир убеждён: пока я жива, он не станет наследником. Слова лились из меня, как вода из треснувшего кувшина – неудержимо, беспорядочно, но искренне. Мне так хотелось хоть с кем-то поделиться напряжением скопившимся внутри.

Каорин долго молчала. Она не кричала, не злилась, не пыталась меня утешить пустыми словами. Просто слушала. А потом произнесла фразу, которая, я знала, станет важной для всей нашей истории:

– Тогда больше никогда не оставайся с ним наедине. В глазах отца, вы оба равны. Каждый по-своему и он не будет выбирать кто прав, а кто виноват. Нантгир нужен ему, равно как и ты. Не знаю, что задумал отец, но все это мне напоминает забаву мужчин, когда в кувшин сажают двух скорпионов и смотрят, кто первый сожрет второго.

Ее слова мне совершенно не понравились, но она была права. Именно так все и выглядело со стороны. И я прекрасно понимала, что если кто-то из нас убьет друг друга, ничего ему за это не будет. Нантгир перестал меня боятся, и мне следовало это исправлять, пока не поздно.

Я кивнула, показывая, что приняла слова Каро. И в этот момент почувствовала, что впервые за долгое время не одна. У меня появился союзник внутри семьи. И это было не про месть, а про очень важное знание: кто‑то рядом знает правду. И этого достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Глава 26 Ветер перемен.

Я возвращалась с моря и уже подходила к крепости, когда дозорный закричал:

– Владетель! Вижу знамена владетеля!

Сначала я не поверила. За эти месяцы я так привыкла к тому, что крепость держится на моих решениях, и сама мысль о его возвращении казалась чем-то далёким, почти нереальным. Но потом внизу забегали слуги, ворота начали открываться, двор спешно приводили в порядок, и воздух вдруг стал другим – напряжённым, звенящим от ожидания.

Я вышла вместе со всеми, стараясь не торопиться, не бежать, как девчонка. Пусть видят, что я теперь здесь не просто тень у стены. Но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь двор. Не знаю, чего я боялась в тот момент.

И вот он появился.

Просто вошёл через распахнутые ворота, усталый, будто весь груз дороги и войны лёг ему на плечи. Он изменился. В нём не было прежней спокойной уверенности, в нём была тяжесть и горечь потерь, которую не спрячешь. От него пахло дымом, лошадьми, солью и кровью – запахом войны, который въедается в кожу и одежду, и от которого не избавиться так просто.

Он поднял глаза, скользнул взглядом по двору – и вдруг задержался на мне. Но он нахмурился и отвел взгляд, будто бы негодовал на меня.

Внутри всё дёрнулось от обиды. Я чуть не фыркнула, но удержалась.Но следом пришло странное, почти нелепое облегчение от того, что Горан вернулся. И даже эта его привычная резкость сейчас была как знак, что мир снова встал на место.

За ужином крепость будто выдохнула – напряжение сменилось осторожной радостью. Но Горан не улыбался. Он коротко, без лишних слов, рассказал о судьбе Собы. Город удержали. Равнинных скифов отбросили до самых границ. Но победа оказалась дорогой: караваны уничтожены, торговые пути нарушены, люди погибли.

А потом он произнёс то, от чего у меня внутри всё похолодело:

– Владетель Великих гор погиб.

Он сказал это буднично, почти равнодушно, но я сразу поняла: это не просто новость о чьей-то смерти. Это сдвиг. Равновесие нарушено, и теперь всё будет меняться – цены, поставки, союзы.

Пока остальные обсуждали детали, я думала о другом. Наши запасы таяли с каждым днем, а в этой предгорной местности не вырастить достойный урожай. Тут вообще ничего не вырастить!

Война закончилась на одном участке, но для крепости она только начиналась.

Война на выживание.

Позже, когда ужин подходил к концу, Горан повернулся ко мне и сказал:

– Завтра жду отчет Айла, и тебя это тоже касается Нантгир.

Горан повернулся к застывшему сыну и долго смотрел на него. Не знаю, что там за отчеты требовал от Нантгира Горан, но мне было приятно смотреть на гадкого мальчишку, который под десятками глаз наливался краской и не знал куда прятать глаза.

На следующий день я не стала медлить. Принесла гроссбухи, раскрыла на нужных страницах, провела его по строкам, где были записаны запасы, расходы, обмены. Объясняла, почему изменила распределение зерна, где удалось сэкономить на шерсти, а где крепость всё ещё уязвима.

Он не хвалил. Не говорил «молодец» или «ты выросла». Вместо этого он задавал вопросы – жёсткие, точные, безжалостные к иллюзиям.

– А если зима будет длиннее?

– Тогда того зерна, что имеем не хватит, – ответила я. – Придётся резать стадо раньше срока.

– Если торговые пути снова перекроют?

– Нам нечем будет заменить железо. Кузнецы останутся без сырья.

– Если цена на соль вырастет?

– Придётся сокращать обмен шерсти. Мы потеряем часть дохода.

– А если всё это произойдёт одновременно?

Я на секунду замолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но потом ответила:

– Тогда мы будем вынуждены искать новые источники дохода. И новые пути.

Горан кивнул, будто услышал именно то, что хотел. В его взгляде мелькнуло что-то новое – не гордость и даже не одобрение – признание. Он видел не девочку, которая когда-то помогала на кухне, а человека, который понимает, как держится крепость и где ее сердце.

После проверки он объявил:

– Я отправляюсь на Южные острова. Нужно восстановить торговые связи, отвезти товары. И навестить родственников твоей матери, Айла. Прошлый их приезд пришелся на неудачное время, и ты была еще слишком уязвима. Поэтому я и опасался. Но сейчас, все иначе. Ты стала для меня правой рукой, дорогая моя дочь и твой незамутненный взгляд может помочь мне. Ты едешь со мной.

На мгновение я даже не поняла, о чём речь.

– Я? – переспросила я.

– Ты, – повторил он спокойно. – Ты знаешь гроссбух наизусть. Понимаешь, как работает крепость. Тебе нужно увидеть торговлю не изнутри книги, а своими глазами.

Нантгир вошел, как раз в этот момент. Он стоял рядом, тихий, собранный. Он не спорил, не кричал, не спрашивал «почему её, а не меня?». Просто принял решение отца. Но я видела, как напряглись его плечи, как в глазах мелькнуло что-то тёмное и холодное. Его молчание было страшнее любых слов.

После истории с лестницей, я уже поняла: когда Нантгир молчит, это не значит, что он успокоился. Это значит, что он что-то обдумывает. И от этого становилось не по себе.

И только теперь я осознала всю прелесть моего положения: я поеду вместе с ним. На корабле мы окажемся рядом, без привычной толпы людей, которая всегда стояла между нами. И это могло быть опасно.

Вечером, когда крепость уже затихла, я пришла к Горану. Сердце колотилось, ладони были влажными, и я не знала, совершаю ли сейчас роковую ошибку или же даю моему новому дому шанс на выживание.

– Я знаю, где мы можем найти то, что позволит нам торговать даже тогда, когда сухопутные дороги будут закрыты, – сказала я, стараясь говорить ровно.

Он посмотрел на меня внимательно, без насмешки, но и без особого интереса – так, как смотрит человек, привыкший к бесконечным идеям и надеждам.

– Янтарь, – продолжила я. – Его можно собирать после штормов. Часть уже была найдена – мы с Тареком нашли. И я знаю, где искать ещё. Это может стать одним из способов пережить зиму, даже если поставки будут нарушены.

Горан нахмурился, но не отмахнулся. Он слушал.

– И ещё, – добавила я. – Можно искать жемчуг.

Вот тут его лицо изменилось. Он резко выпрямился, и в голосе появилась сталь:

– Нырять за жемчугом здесь опасно, Айла. В этих водах сильные подводные течения и подводные воронки, которыми управляют Дали и каменные разломы. Вода может утащить человека прежде, чем он поймёт, что произошло.

– Но нам нужны деньги, – возразила я. – Если зимой людям нечего будет есть…

Он замолчал. На секунду. И в этой тишине я поняла, что спорить бесполезно. Я не предлагала риск ради золота. Я говорила о выживании крепости.

Но потом он сказал твёрдо:

– Мне нужны живые люди. Крепость не стоит того, чтобы ради неё ты пошла ко дну.

Я смотрела на него и вдруг поняла: за этой суровостью действительно была забота о собственных детях. Не ласковая, не мягкая, не похожая на материнскую. Но настоящая.

Следующие дни слились в одну бесконечную суету. Готовили товары, составляли списки, проверяли оружие, отбирали людей. Я впервые увидела, насколько огромным делом была настоящая торговая поездка. Мешки с шерстью, ящики с солью, бочки с вересковым вином – всё это превращалось в договоры, связи, влияние. Раньше я считала мешки. Теперь я видела, как эти мешки становятся деньгами и властью. Мне нравилось чувствовать эту влась.

Нантгир готовился молча. Мы почти не разговаривали, но между нами висела эта странная, тяжёлая тишина. Мы оба знали: после отплытия мы окажемся далеко от Львиного берега. И там всё будет по-другому.

Каорин и Малива оставались в крепости. Каорин обнимала меня крепко, шептала:

– Смотри в оба. И не позволяй никому решать за тебя. – И я понимала, она знает гораздо больше, чем говорит.

Малива просто кивнула, но в ее взгляде было столько уверенности, что мне стало спокойнее.

В день отплытия я стояла на причале и смотрела на корабль. Горан уже поднялся на борт. Нантгир стоял рядом, прямой, собранный, будто готовый к любому повороту судьбы.

Я оглянулась на крепость – на башни, на стены, на море, которое столько раз спасало нас и столько раз пугало. На людей, которых я успела полюбить.

И вдруг поняла: я покидаю Львиный берег не потому, что меня увозят. Я уезжаю сама. Как человек, который знает, что впереди – не просто дорога, а испытание.

Корабль ждал. Южные острова были впереди.

Я сделала шаг вперёд.

Это было начало чего-то нового. И, возможно, конец всего, что я знала раньше.