Текст книги "Заложница. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Ева Алатон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 17 Тяжелое утро

Солнце уже влошло над морем, окрашивая багрянцем укрытую снегом землю, и я видела, как внутренний двор, ещё недавно гудевший от боевого азарта, теперь стонал от боли. Здесь не было места победным крикам – только хрипы, сдавленные стоны и тяжёлый, густой запах крови, смешанный с дымом и терпким ароматом трав.

Я шла между рядами воинов, понимая как сильно потрепали наших воинов простые разведчики. Неужели соперник так силен? И для чего они вообще разведывали что-то? Если быть честной самой с собой, то я до последнего не верила в эти байки о войнах, что обычно происходят весной и летом. Сейчас я не знала как реагировать, для меня война это что-то абстрактное, не настоящее.

И сейчас я поняла как же глубоко заблуждалась. Я больше не в том мире, я в новом, неизведанном мире, где царит сила власть и жестокость, и мне здесь жить. Придется приспосабливаться. Или умереть. вот только умирать я не хотела.

Я ипользуюсвой шанс на новую жизнь по полной, чего бы мне это не стоило.

Первым я увидела Нантгира. Он стоял немного в стороне от суеты, будто отгородился от всего этого хаоса невидимой стеной. Живой. Почти невредимый. На щеке темнела свежая царапина, на предплечье кожа была рассечена – неглубоко, но достаточно, чтобы кровь запеклась тёмной коркой. Но он будто не чувствовал боли. Не потому что храбрился – он просто смотрел. Смотрел на носилки, на искажённые болью лица тех, с кем бился, на плащ, которым уже накрыли одного из погибших. И не мог отвести взгляд.

– Ты ранен? – тихо спросила я, подходя ближе. Хоть он и говнюк, каких поискать, но все же Каро права, если с Гораном что-то случится, нам всем не поздоровится. И мне в первую очередь.

Нантгир медленно перевёл на меня глаза. В них не было слёз, не было истерики – только какая-то глухая, тяжёлая пустота, словно мир вдруг стал слишком большим и слишком жестоким для одного мальчишки. Он молчал очень долго, будто слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу.

Потом неожиданно выдохнул:

– Его звали Хальв.

Я нахмурилась, не понимая.

– Кого?

– Он учил меня стрелять, – глухо произнёс Нантгир, снова глядя туда, где лежал накрытый плащом воин. – Говорил, что настоящий боец не боится ни крови, ни смерти. Что это просто часть пути.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

– А теперь он лежит там, и никакая храбрость ему не помогла.

В этот момент в нём не было ни жестокости, ни привычной холодной отстранённости. Только шок – первый, самый горький урок войны: непобедимых не существует. Люди, которых ты знал с детства, которые казались вечными, могут просто упасть и больше не подняться.

Я хотела сказать что-то утешительное, но слова казались пустыми, ненужными. Вместо этого я молча достала кусочек льна, смочила его в настое из трав и протянула Нантгиру.

– Протри рану. Вряд ли отец обрадуется заражению крови.

Он взял ткань, но не стал ничего делать – просто сжал её в кулаке, будто пытаясь удержать в ней хоть каплю прежней уверенности.

– Не стой здесь, отродье, – наконец бросил он, снова надевая привычную маску мелкого засранца. Голос звучал ровно, почти равнодушно, но в нём теперь слышалась новая, едва уловимая тяжесть. – Здесь не на что смотреть.

И ушёл, не оглядываясь.

Появившаяся в его душе трещина, не сделала его добрее, не смягчила его сердце – но заставила впервые по-настоящему осознать цену решений. И это было страшнее любой слабости. Я не знала, что принесет ему эта потеря, но была уверена он не изменится.

А в другом конце лазарета, под который отвели одно из помещений первого этажа, у низкого стола из грубых досок, сидел мой дружок. Он морщился, шипел сквозь зубы, когда я склонившись над ним, промывала рану на его плече и груди.

– Осторожнее! – снова дёрнулся он.

– Сам виноват, – спокойно ответила я, аккуратно промакивая рану чистой тканью. – Если бы не лез вперёд всех, может, и не получил бы стрелой. Радуся,что они не додумались наконечники в яд мокать.

– Да знаю я… – проворчал Тарек, но тут же оживился, будто стараясь отвлечься от боли. – Зато знаешь кого мы поймали?

Я улыбнулась, не поднимая глаз. Мальчишка! Мне кажется в обоих мирах мальчишки остаются мальчишками.

– Какого ещё языка?

– Пленного. Живого. Отец говорит, что мёртвые редко отвечают на вопросы.

Это была типичная северная прямолинейность – короткая, жёсткая, без лишних сантиментов. Я наверное ни когда не смогу к этому привыкнуть.

Пока я накладывала на рану слой мёда – чтобы не дать бактериям проникнуть внутрь, как учили местные травницы, Тарек начал рассказывать. Его голос то становился оживлённым, то вдруг затихал, когда боль напоминала о себе.

– Сначала думали – обычная разведка. Но этот степняк оказался разговорчивым. Говорит, у них там беда: народу слишком много стало, пастбищ не хватает, стада дохнут. Каждый год дерутся уже между собой.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как они звучали – будто Тарек сам до конца не верил в услышанное. Ну или пытался приукрасить услышанное.

– А потом сказал совсем странное, – продолжил он, морщась, пока я закрепляла повязку полоской льна. – Старики решили, что древний договор больше ничего не стоит.

Я подняла голову.

– Договор?

– Ты же знаешь. Каждый живет на той территории которую может удержать.

Тарек на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу – непривычное для него чувство.

– А теперь они решили, что если земли мало, значит, нужно взять чужую. Ну в какой-то мере они правы, вот только для битв всегда было определенное время.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Но ведь тогда начнётся война…

Тарек невесело усмехнулся.

– Нет, юная госпожа. Война начнётся тогда, когда они перестанут присылать разведчиков.

За соседним столом в этот момент Мэтр перевязывал одного из старших воинов. Тот, стиснув зубы от боли, бросил в сторону:

– Владетель уже запер пленного в нижней башне. Совет соберут после полудня.

Услышав это, Тарек тут же понизил голос и начал быстро пересказывать мне всё, что успел услышать краем уха. Это была не полная картина, не стратегический план – обрывки, слухи, догадки. Но именно в этих обрывках чувствовалась настоящая, живая угроза. И пусть это первая такая вылазка, но она не будет последней.

Тем временем вокруг кипела работа. Воины с переломами стонали, когда их кости вправляли опытные руки; на глубокие раны накладывали пластыри из льна, пропитанного ладаном – его дымный, пряный аромат смешивался с запахом гусиного жира, которым смазывали края ран, чтобы грязь не прилипала и не несла заразу.

Каждый шаг, каждое движение здесь были выверены годами опыта. Но никакая мудрость прошлого не могла заглушить боль настоящего. И в этой боли рождалось новое понимание – у Нантгира, у Тарека, у всех, кто впервые столкнулся с тем, что война – это не слава и не подвиги, а тяжёлые решения, горькие потери и тишина, которая наступает после крика.

Я же не представляла что ждет нас дальше.

Глава 18 Друг

После того боя крепость жила как обычно. И в то же время – не как обычно. Близилась весна, но воины стали чаще патрулировать окресности, заходя дальше, чем обычно.

Люди вели себя так же, как и всегда: работали, занимались своими делами. Но стоило кому-нибудь замолчать хотя бы на минуту, как разговор неизменно возвращался к равнинным скифам. Теперь о них говорили везде: на кухне, в оружейной, на стенах, у колодца.

Слухи росли быстрее сорняков после дождя. Кто‑то уверял, что степняки уже объединили все племена. Кто‑то рассказывал о сотнях тысяч воинов. Кто‑то клялся, что видел шаманов, умеющих поднимать мертвецов. Мэтр называл всё это чушью, но даже он стал чаще хмуриться, проводя ладонью по бороде и будто пытаясь стряхнуть с себя эти нелепые слова.

А Горан… Горан стал тише. Он по‑прежнему занимался обычными делами: принимал людей, выезжал к причалам, загружал меня новыми загадками и заданиями. Но теперь он постоянно о чём‑то думал, и именно это пугало меня больше всего. В его взгляде появилась тяжесть, словно на плечи легла невидимая ноша, а в движениях – сдержанная, стальная собранность.

Зато Нантгир словно вырос на целую голову. По крайней мере, сам он был в этом абсолютно уверен. Теперь его можно было встретить в любом месте крепости: в казармах, у ворот, на галереях над двором. И везде он случайно упоминал, что участвовал в настоящем бою – особенно если рядом были мальчишки помладше, или девчонки, или вообще кто угодно.

Однажды я застала его возле оружейной. Вокруг собралась небольшая толпа оруженосцев. Нантгир стоял посреди них и рассказывал что‑то с таким видом, будто лично спас Север от нашествия. В воздухе витал запах полированного металла и промасленной кожи, а тусклый свет факелов ложился на лица мальчишек, делая их похожими на зрителей в полутёмном театре.

– ... А потом он вылетел прямо на меня, – вальяжно протянул Нантгир.

– Кто?

– Скиф.

– И что?

– Что‑что… – Нантгир снисходительно вздохнул. – Ничего. Упал. От моего удара.

Мальчишки восхищённо загудели. Я едва удержалась от смеха. Потому что прекрасно знала: если бы тренированный взрослый воин действительно вылетел прямо на него, то сейчас Нантгир рассказывал бы эту историю уже предкам.

Увидев меня, он сразу нахмурился.

– Что смешного, малявка?

– Ничего, – ухмыльнулась я.

– Тогда чего улыбаешься?

– Просто думаю, как быстро некоторые люди становятся героями.

Он мгновенно понял намёк и оскорбился. Нантгир не был дураком – он был глупым мальчишкой, но не дураком.

– По крайней мере, я был там, – огрызнулся он, и глаза его сверкнули недобрым светом.

– Поздравляю, – отмахнулась я безразлично.

– А ты сидела за стенами, бесполезная гнилая кровь, – вот уже в ход пошли и оскорбления, хотя Горан предупреждал нас обоих.

– Я девчонка, болван, – усмехнулась я. – Что мне делать на поле боя? И благодаря этому сейчас могу спокойно завтракать.

Несколько оруженосцев фыркнули. Нантгир покраснел – не от стыда, а от злости. Он понимал, что я его провоцирую, и ни чего не мог поделать с тем что велся на эту провокацию.

– Ты просто ничего не понимаешь, – огрызнулся он, сжав кулаки.

– Возможно, – ответила я. Я же не могла ничего поделать со своим ребячеством: мне нравилось раз за разом макать Нантгира в его же дерьмо.

– Отец считает иначе, – процедил он сквозь зубы.

Вот оно! Не бой. Не разведчики. Не победа. Главным трофеем Нантгира был один‑единственный благосклонный кивок Горана. И он собирался носиться с ним до самой старости. Печально было это видеть.

***

Вечером Тарек нашёл меня возле кухни. Здесь было шумно и тепло, пахло свежим хлебом, тушёным мясом и пряными травами; женщины переговаривались, помешивая котлы, а дым от очага поднимался к балкам потолка, растворяясь в полумраке.

– Пойдёшь со мной, госпожа Айла? – спросил Тарек с хитрой полуулыбкой протягивая мне пирожок с рыбной начинкой.

Мне нравилось, как Тарек со мной общался: даже его «госпожа» звучало не как дань статусу, а как лёгкая, дружеская насмешка. Он был забавным мальчишкой, и если бы Нантгир был таким, я бы… Да, я хотела бы такого сына, как Тарек. Глупые мысли не чужды и мне.

– Куда? – я постаралась, чтобы мой голос не дрожал с удовольствием принимая пирожок.

– Покажу кое‑что, – хитро улыбнулся он.

Мы долго петляли по старым лестницам и переходам, где каменные ступени были стёрты веками шагов, а воздух становился всё прохладнее и суше. Наконец мы выбрались в заброшенную часть крепости.

Башня оказалась старой – настолько старой, что её давно перестали использовать. Здесь почти не осталось мебели, только голый камень, потрескавшиеся стены и широкий круглый свод под самой крышей. Пыль лежала на полу тонким слоем, и каждый наш шаг оставлял в ней лёгкие следы. Ставни отсутствовали.

Я подошла к узкому окну.

Отсюда открывался вид на море и скалы, на дальние тропы, на подходы к крепости. Волны разбивались о камни внизу, рождая белую пену, а ветер, пробираясь сквозь щели, шептал что‑то на непонятном языке. Отличное место. Интересно, почему его не используют как дозорную башню?

– Красиво, – тихо сказала я, всматриваясь в багряный закат.

– Безопасно, – Тарек подошёл ко мне и встал рядом, глядя не на пейзаж, а на меня.

Я вопросительно посмотрела на него.

– После разведчиков тебе больше нельзя бегать за стены. Здесь будешь заниматься той ерундой, которой занимаешься там.

Я удивлённо посмотрела на него. Он знает? Откуда? Тревога остро кольнула в груди. Как много этот хитрец успел выяснить?

– С чего ты решил, что мне это нужно? – осторожно спросила я.

Тарек закатил глаза.

– Потому что последние месяцы ты таскаешься за стены чаще, чем половина крепостных охотников и разведчиков.

– Я просто гуляю, – ответила я, понимая, что отрицать бесполезно, но всё равно пытаюсь выяснить, что он успел разузнать.

– Конечно, – фыркнул он. – А потом почему‑то возвращаешься вся в грязи и с дрожащими ногами.

Я промолчала.

– Айла, я не слепой, – он посмотрел на меня так, что я почувствовала себя нашкодившим ребёнком, а не взрослой женщиной в детском теле.

– И что ты думаешь?

– Думаю, что ты опять делаешь какую‑то странную глупость, которая в очередной раз возвысит тебя.

– Это не глупость, – тяжело вздохнула я, намеренно пропуская вторую часть ответа Тарека. Потому что не первый раз уже слышала нечто подобное и не всегда от него.

– Тогда что?

Я некоторое время смотрела в окно башни, думая, как объяснить ему то, что я делаю.

– Закаляю тело.

Тарек хмыкнул.

– Вот так просто?

– А должно быть сложно? Или ты ждал какую-то тайну? – я посмотрела на него настороженно, пытаясь считать эмоции.

– Обычно люди закаляют тело работой.

– А я работаю.

– Тогда зачем ещё это?

Я усмехнулась, Тарек ничего не знал, а не могла сказать правду. Не могла рассказать про прошлую жизнь, про врачей, про тренировки, про другое тело, которое когда‑то слушалось меня намного лучше чем это.

– Потому что мне надо стать сильнее. Ты же знаешь, до недавнего времени я даже бумагу в руках держать не могла и толком не ходила.

Тарек некоторое время молчал, потом неожиданно кивнул.

– Ладно.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Ладно?

– На этот раз поверю.

– Как великодушно с твоей стороны, – хмыкнула я.

– Но потом расскажешь.

– Что именно?

– Что ты на самом деле там делаешь, госпожа Айла. Ты что‑то скрываешь, и Горан тоже.

Я невольно улыбнулась.

– Может быть.

– Нет. Точно расскажешь.

– Почему это?

Тарек ухмыльнулся.

– Потому что мне же интересно! И я твой друг. Не забудь про меня, когда утрёшь нос своему брату.

Глава 19 Угроза

Башня пахла пылью и камнем – так пахнет забытое место, куда годами не ступает нога человека. Здесь не было ни ковров, ни факелов, только узкие окна, сквозь которые врывался ветер, и ступени, закрученные спиралью, будто сама крепость хотела спрятать это пространство от чужих глаз.

Я начала с дыхания. Нужно было успокоить мысли, которые витали вокруг слов Тарека, Каорин и юри Аники.

Глубокий вдох, медленный выдох.

В прошлой жизни, когда меня звали Нина, я делала это перед каждой тренировкой. Тогда это было привычно, почти незаметно. Сейчас каждый вдох отдавался в груди, как усилие. Нынешнее мое тело ещё не знало этой привычки. Ничего, это не надолго.

Потом – растяжка. Я тянула мышцы, чувствуя, как они сопротивляются, будто не верили, что я собираюсь заставить их работать. В голове я видела, как делаю всё правильно: чётко, уверенно, без лишних движений. Я знала, что могу сделать этот поворот. Знала. Делала его сотни раз. Когда‑то. Но новое тело дрожало, спотыкалось о собственные рефлексы, пугалось высоты, которой раньше не боялась. И я бесилась еще больше, допуская ошибку за ошибкой.

От этой нестыковки между знанием и возможностями внутри поднималась злость. Не на мир, не на болезнь, не на несправедливость судьбы. На ограничения. На то, что мне приходится заново учиться тому, что когда‑то было второй натурой. Я сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставляла себя снова: прыжок, поворот, стойка,удар. Медленно. Терпеливо. Упрямо.

***

На третий день Нантгир нашёл меня.

Я услышала шаги на лестнице – тяжёлые, нарочито громкие, будто он хотел, чтобы я знала: кто-то идёт. И когда он появился в проёме, в его взгляде было не любопытство, а предвкушение. Он хотел застать меня врасплох, увидеть, как я делаю что‑то нелепое неправильное, и превратить это в повод для насмешки.

– Так вот чем занимается отцовская игрушка, – протянул он, оглядывая пустую башню с видом человека, который только что раскрыл важный заговор. – Прячешься тут, чтобы никто не видел, какая ты… бесполезная. Или … – он усмехнулся гнусной ухмылкой, – Хочешь занять мое место рядом с ним?

Он не кричал, не топал ногами, как раньше. Теперь он говорил спокойно, словно объяснять очевидные вещи младшей сестре было для него утомительным долгом. И от этого становилось только хуже. Он вёл себя как взрослый, снисходительно и уверенно, будто уже имел право судить. Мелкий засранец.

Я не стала оправдываться. Просто выпрямилась, стараясь не показать, как дрожат ноги после очередного подъёма по ступеням.

– Ты долго следил, чтобы это выяснить? – спросила я ровно. Мне было все равно, что он думает или что успел выяснить, одно я знала точно, Горан ему не поверит. Что же касалось тренировок – пусть смотрит, мне не жаль. Тот удар, я уверена, он не забыл. Ему просто нужно самоутвердиться за мой счет, потому что я слабее его. Что ж, я позволю ему так думать.

Нантгир нахмурился – он не ожидал, что я не стану злиться.

– Не притворяйся, что это что‑то значит, – продолжил он, делая шаг вперёд. – Ты тут прыгаешь, кружишься… Думаешь, это сделает тебя полезной? Отец берёт в походы тех, кто умеет держать меч, а не тех, кто бегает по лестницам. А ты только и умеешь, что с чернью общаться да на кухне плошки протирать.

Мне хотелось сказать ему, что польза бывает разной, и что я вообще не собираюсь страдать ерундой и бежать на поле боя. Где меня прикончат. Не для этого я тут борюсь за свое место под солнцем. Я бы ему сказала, что умение видеть, считать, запоминать, предугадывать – тоже оружие. Но я знала: он не поймет. Для него ценность измерялась в другом. И спорить с этим взглядом было всё равно, что объяснять кошке, почему нельзя гоняться за хвостом.

– Может, и не сделает, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Но это моё дело. И если ты пришёл только чтобы сказать мне, какая я никчёмная, можешь идти дальше. У меня нет времени на твои бесполезные слова.

На секунду в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на растерянность – он не привык, что его слова не вызывают слёз или криков. А потом лицо снова стало жёстким, самодовольным.

– Смотри, Айла, – процедил он, наклонив голову. – Пока отец занят степняками, у него есть время на такие… мелочи. Но когда придёт настоящая война, он вспомнит, кто стоял рядом с ним в бою. И это будешь не ты.

– Нет, братец, я конечно знала что ты идиот, но чтобы до такой степени… – Я обалдела от его слов. – Ты что, до сих пор думаешь, что я хочу на поле боя или хочу занять твое место рядом с ним? Ты что, не в своем уме?

Нантгир замахнулся, чтобы ударить меня:

– Заткнись дрянь!

Я легко отбила его замах, и в дело снова вступила бешеная Нина. Мое тело действовало по инерции: синхронное движение, когда одной рукой блокируется удар противника, а второй наносится встречный в открывшуюся грудь.

Я била во всю силу, но тело девчонки, в котором я очутилась, было еще слабым, и поэтому мой дорогой братик всего лишь отступил на пару шагов и закашлялся, согнувшись пополам, хотя в прошлый раз отлетел. Жаль, но я не учла, что и этот сопляк без дела не сидел. Он ведь будущий воин.

– Тварь… – Перемежая кашель и буквы, выдавил из себя Нантгир.

– Запомни одно, братец – тронешь меня хоть пальцем, я тебя уничтожу. Но, пока ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе.

– Кто ты такая? – Потирая ушибленное место, проговорил Нантгир поднимаясь.

– Я та, кого ты сотворил сам. – Я улыбнулась одной из самых жутких своих улыбок и это подействовало. Нантгир отшатнулся. Он понял, что я знаю, что он сделал.

– Ты морская даль? – выпучив глаза, прошептал Нантгир. Похоже, эта мысль оправдывала мое, такое странное для него, поведение.

Испугавшись, он развернулся и сбежал вниз по лестнице. А я осталась стоять, чувствуя, как внутри кипит раздражение – не столько от его слов, сколько от того, что он искренне верил в то, что говорил. Он был всего лишь мальчишкой, который отчаянно хотел быть нужным, и выбрал для этого самый простой путь: стать громче, жёстче, увереннее всех вокруг.

Придурок! Хотя, наверное, нельзя так о детях. Все же это он ребенок, а я взрослая.

Позже Горан вызвал меня к себе.

Его кабинет пах старым деревом, воском и чернилами. На столе лежали свитки, карты, пометки на полях. Он сидел в своём кресле, и в его позе не было ни напряжения, ни спешки – только сосредоточенность человека, привыкшего держать в голове десятки мелочей одновременно.

– Мне нужен список всего, чего не хватает крепости, – сказал он без предисловий, не поднимая глаз от бумаг. – Зерно, соль, смола, стрелы, ткань, лекарства. Всё, что может понадобиться, если мы закроем ворота и не откроем их до весны.

Я замерла на мгновение. Это не было проверкой, не было уроком. Это была настоящая работа – та, которую дают тем, чьему мнению доверяют. Но суть этой работы мне не нравилась. Что знает Горна? Что ждет Львиный берег? К чему нам всем готовится?

– Хорошо, – ответила я тихо, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. – Я составлю его.

Горан наконец поднял на меня взгляд. В нём не было похвалы, не было улыбки. Только спокойный, внимательный прищур, будто он оценивал, справлюсь ли я.

– Сделай это до завтрашнего утра, – кивнул он. – И не забудь про лошадей. Им тоже нужен фураж, и его съедают быстрее, чем кажется.

Когда я вышла из кабинета, внутри разливалось странное чувство – не радость, а твёрдая уверенность. Меня больше не проверяли. Мне начинали доверять.

К вечеру новости начали стекаться в крепость, как вода в низину.

Сначала пришёл командир патруля из предгорий – бледный, с тёмными кругами под глазами. Он докладывал Горану, и я видела их из коридора: командир говорил, Горан слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул и отпустил его. Но когда дверь закрылась, его лицо стало ещё спокойнее, чем обычно, – а значит, все куда хуже, чем кажется на первый взгляд.

Патруль, ушедший к границе с горцами, не вернулся. Ни следов, ни намёка, куда они могли деться. Просто исчезли, будто земля поглотила их вместе с лошадьми и оружием. Я вспомнила Моргхара и его отца, что они задумали? Неужели пропажа отряда их рук дело? Но зачем им это? Они хотели взять в невесты Каро, но этот гад заупрямился и Каорин еще долго была не в себе. Что-то назревает и мне это совершенно не нравилось, как и те взгляды Моргхара на меня.

И почему я об этом вспомнила именно сейчас?

А потом пришёл корабль с юга – раньше срока, под рваными парусами, с командой, которая выглядела так, будто видела что‑то, чего не должна была видеть. Капитан поднялся к Горану, принёс не товары, а слова. И эти слова были тяжёлыми.

Родственники покойной матери Айлы – те самые, что жили на Южных островах, – просили встречи. Они слышали о том, что происходит на севере, и хотели забрать девочку себе, раз уж Горан собирался от нее отказаться.

Я узнала об этом случайно – услышала обрывок разговора у дверей. И когда Горан вышел из зала, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось то самое, уже знакомое мне напряжение: он складывал кусочки головоломки, и картина получалась всё мрачнее.

В тот вечер я стояла у окна своей комнаты и смотрела на тёмное море. Волны бились о скалы, ветер гнал по небу рваные облака. Где‑то там, за горизонтом, шевелилась угроза, пока ещё тихая, почти незаметная. Но она была. И она приближалась.

А я не знала, чего от нее ожидать.