Текст книги "Как спасти свою жизнь"
Автор книги: Эрика Джонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Помню только, что в какой-то момент Ганс пристроился ко мне сзади, Розанна губами трогала клитор, а ее муж покусывал мне соски. Потом сосками завладела Кирстен, появившаяся откуда ни возьмись, словно гигантский эльф. И уже позже, в самый разгар веселья, сзади был Роберт, а за ним стояла Розанна, которая его подбадривала и поддерживала яички, полагая, что так помогает ему. Я не могла не почувствовать, что член у Роберта не очень твердо стоял, и, помню, меня в этот момент поразила мысль, что большинстволюдей, увлекающихся сексом так же, как он, – эти сексуальные эмиссары, – не очень-то легко возбуждаются, будучи лишены пристального внимания присутствующих при этом людей. В какой-то момент Роберт трахал Розанну, а мы, кажется, стояли в стороне и наблюдали это скромное, почти невинное совокупление.
– Ну и что в этом интересного? – обычно спрашивают у меня друзья.
Если честно, я просто не помню. Ну, конечно, это страшно увлекательно. Конечно, все буквально обкончались. И кроме того, к экстазу примешивалось чувство собственной исключительности, эмансипированности; мы ощущали себя выше тех, кто, повинуясь буржуазному конформизму, трахается один на один.
Тем временем я продолжала размышлять: «Вот здорово, я покусываю клитор женщины, в это время другая женщина покусывает меня, в это время ее трахает мужчина, которого гладит и возбуждает другой мужчина. Ну ей-Богу, здорово!» Меня не покидало лишь одно чувство – нам нужен кто-то, кто направлял бы движение, может даже с мегафоном, поскольку все это страшно смахивало на час-пик. Требовалась большая перегруппировка тел, но так, чтобы не ломались наши спонтанно сложившиеся цепочки; к тому же позы, которые мы выбирали, было не так-то просто освоить не имеющим повседневной практики любителям-новичкам. Но мы старались изо всех сил. Нами овладела какая-то групповая жадность, и те из нас, кто обычно удовлетворялся одним, двумя, ну максимум тремя оргазмами, на этот раз посчитал своим долгом испытать их с десяток – во всех позах и с каждым из присутствующих.
Я поражалась собственной выносливости. Еще так недавно груда несвязанных между собою тел вдруг превратилась в единый организм, вытягивающийся и сжимающийся в едином порыве, кусающий, лижущий, сосущий, извергающий сперму, переползающий на новое место, когда прежнее оказывалось загрязненным. У этого существа было десять рук, десять ног, два пениса, три вагины и шесть грудей разного калибра, не говоря уж о десяти глазах, десяти ушах и пяти ртах (которые постоянно были чем-то заняты). Что-то все время сокращалось, взрывалось, извергалось, словно мы находились в районе повышенной сейсмической активности. То или иное отверстие было постоянно забито чем-нибудь, жадно поглощая различные органы. И когда Кирстен вдруг ушла в гостиную, чтобы принести нам вина, все восприняли это как ампутацию.
Меня восхищало ощущение близости наших тел, чувство, что я состою только из физической оболочки и мне это нравится. Такое же ощущение я испытывала в Калифорнии, глядя на волны, накатывающие на берег, глубоко вдыхая душистый воздух и размышляя о том, что жизнь прекрасна, если есть на свете такое высокое, чистое небо, ясное до самого горизонта, за которым можно разглядеть Японию – или Каталину.
Воспоминание о Калифорнии возвратило меня к мыслям о Джоше, и сердце вновь защемило от тоски. Мне показалось, что я только что его предала. Я вспомнила, как не получилась оргия у Ральфа Баттальи, и мне стало безумно стыдно за себя, из-за того что я участвовала в этой. Я не любила этих людей, для меня они были просто телами. Минутное чувство единения тут же сменилось отвращением. Все расползлись по комнатам и завалились спать – там, где их застал сон: на кроватях и на полу. А я встала и побрела в ванную, где долго стояла, уставившись в зеркало и тупо пытаясь понять, что мне следует сделать.
Так я стояла, гипнотизируя себя, когда в полураскрытую дверь незаметно пробрался Ганс и тихо уселся на закрытый крышкой толчок.
– Потрясающе, правда? – неожиданно спросил он.
Я вздрогнула.
– Что?
– Глядеть прямо в зрачки, – он как-то странно произнес это слово.
– Да, постепенно начинает казаться, что в эти крохотные отверстия можно погрузиться целиком. И еще мне нравится, когда мигает свет: можно наблюдать зрачковый рефлекс, как они сжимаются и расширяются.
– Нет проблем, – сказал Ганс и потянулся к выключателю. Он пару раз включил и выключил свет, а я смотрела, как реагируют зрачки. Но скоро мне это надоело, и я сказала:
– Не надо больше, давай лучше поговорим.
– Заметано, – ответил он и снова уселся на толчок, на этот раз в позе роденовского «Мыслителя». Мы были абсолютно голыми, но почему-то чувствовали себя вполне уютно, хотя свет был достаточно ярким.
– Вот такая моя жизнь. Сплошной кошмар, вечная трагедия. У меня есть муж, от которого мне хочется бежать куда глаза глядят, и любовник в Калифорнии, который, может быть, уже меня забыл. А еще начинающийся судебный процесс, издержки по которому раза в два превзойдут все мои сбережения…
– А я думал, Розанна – твоя любовница, – перебил меня Ганс.
– Розанна – мой друг.
– Все понятно, – хихикнул Ганс. – Ты хочешь сказать, что оказываешь ей некоторые услуги.
– Не вполне так.
– Ладно, кончай, я не такой идиот, как те аналитики, с которыми ты встречалась раньше. Я на твоем месте не смог бы сделать больше для нее. Она на самом деле очень холодная… Так кто этот парень, ты говоришь?
– Милый, забавный, нежный человечек по имени Джош; он такой умный, смышленый, все время каламбурит. Еще он пишет, рисует, играет на банджо и делает меня счастливой. Но я не получила от него письма. И теперь чувствую себя последней сволочью из-за этой чертовой оргии…
Приложив палец к губам, Ганс велел мне молчать.
– Не желаю больше слушать об угрызениях совести. Совершенно бесполезное дело. И бессмысленное. А оргии есть оргии, не больше не меньше, и не из-за чего здесь переживать. Ведь они не могут заменить любовь. Да и не должны. Самое большее, что оргия может дать, – это маленькое облегчение непосильного бремени собственного сверх-я. Если же случается наоборот, значит, зря ты вообще в это ввязалась. То, что между нами произошло, вообще не следует воспринимать всерьез. Просто некое впечатление. И если тебе не понравилось, никто не заставляет тебя участвовать в этом еще раз. Но зато теперь ты знаешь, что это такое и с чем его едят. Ну разве этостыдно?
– Наверное, то же самое сказал бы и Джош…
– Похоже, он нормальный мужик, – сказал Ганс в свойственной европейцам манере делать неправильное ударение на жаргонных словечках. – А почему бы тебе не написать ему? Или позвонить? Короче, узнать, что там стряслось?
Я тяжело вздохнула и уселась на край ванны.
– Я посылалаему письма и даже стихи, а он даже не ответил мне…
– А ты уверена, что письма до него дошли?
– Уверена.
– А откуда ты знаешь, что он не ответил?
– Знаю и все.
– Ты знаешь до фига! – опять засмеялся Ганс.
– Тут полная безнадега. Он на шесть лет моложе… И вообще просто даже бессмысленно думать о том, чтобы нам поселиться вместе.
– Почему? Разве он умер? Да и ты, кажется, в порядке. Все проходит, обстоятельства меняются… А кто он?
– А как ты думаешь? Он писатель. Хужеи быть не могло. Ты же знаешь, что бывает, когда два писателя решают жить под одной крышей. Полный мрак.
Ганс снова засмеялся.
– Мысль интересная. Если ты будешь твердо в это верить, все так и произойдет, и тогда полученное тобою моральное удовлетворение не будет иметь границ… Он на шесть лет моложе. Ну так что? И потом, кто тебе сказал, что писатели не могут жить вдвоем? Мы с Кирстен писатели. И живем с ней почти двадцать лет. Мы вместе путешествуем, а пишем в соседних комнатах… В отличие от сегодняшнего вечера мы ведем умеренный образ жизни: целый день работа, телефонные звонки. Мы варим друг другу кофе, помогаем друг другу редактировать написанное. И это прекрасно! Да и что может быть лучшедвух писателей, живущих вместе. Можно все время быть рядом. Другие такой возможности лишены… Только не надо придумывать себе какой-нибудь ублюдочный голливудский сценарий и строить в соответствии с ним свою жизнь. Ну моложе он… большое дело. Вот твой муж – сколько ему?
– Сорок.
– И тебе этодоставляет удовольствие?
– Абсолютно никакого!
– А он чем занимается?
– Он психиатр.
– Час от часу не легче. Врач. Безопасность. «Блумингдейл», кооперативная квартира, что еще? Ты чувствуешь себя с ним в безопасности? Ясно, что нет. И что плохого – рискнуть и попытать счастье! А разве ты не рискуешь, соглашаясь жить с нелюбимым мужем ещегод, и еще, и еще? Очень даже рискуешь, только не отдаешь себе в этом отчет. Вся наша жизнь – риск. Я имею в виду бесполезное разбазаривание жизни.
Я согласно кивнула.
– Знаешь что, Изадора? Главное в жизни – не чувство безопасности, главное – это любовь. Хочешь, я скажу тебе такое, что потрясет тебя до глубины души? Любовь такова, какой ее представляет себе сам человек. Она для каждого своя. Многие цинично относятся к ней. Но жить с человеком, с которым делишь буквально все, – это не просто самое прекрасное, это намного лучше, чем могут выразить самые лучшие стихи, песни и дурацкие киношки о любви. Это то, к чему стоит стремиться, ради чего стоит идти на риск. И что самое интересное – если ты не захочешь рискнуть, ты рискуешь еще больше. Жизнь оставляет нам мало выбора, она вообще очень сурова. Ты можешь оставить все, как есть, а можешь начать жизнь заново – с Джошем. И вполне возможно, что у вас ничего не получится, но ты уже будешь другой, изменится твоя жизнь, сдвинется наконец с мертвой точки… Ты понимаешь меня?
– Значит, лучше рискнуть и потерпеть неудачу, окончательно обрекая себя на одиночество, чем жить, как сейчас?..
– На одиночество? Сомневаюсь. Конечно, может быть, что ваша жизнь с Джошем не сложится, но мне кажется, ты себе никогда не простишь, если не отважишься хотя бы рискнуть…
– Ты прав, – сказала я, глядя в пол.
– Так позвони ему! – сказал тогда Ганс. – Чего же ты ждешь?
– А который час? – спросила я.
– Не знаю. Одиннадцать, а может двенадцать. Но там все равно меньше. Давай, попробуй позвонить, – он взял меня за руки и поднял с ванны. – Иди, иди, – в качестве напутствия он слегка шлепнул меня по заду.
Так и не одевшись и потихоньку начиная дрожать, я присела за письменный стол Розанны.
– Тьфу, тьфу, тьфу, – поплевала я через левое плечо, чтобы не сглазить. Но едва набрав код Лос-Анджелеса, я остановилась. Черт возьми, ведь я не помню номер! Он в записной книжке, а книжка в сумке, а сумка – в спальне. Не могу же я идти туда и всех из-за этого будить! Может быть, это знак? Может быть, мне не следует звонить?
«Позвони в справочную, идиотка», – сказала я себе.
Я набрала номер справочной Лос-Анджелеса и долго ждала, пока подойдет телефонистка. Наконец трубку сняли, я назвала имя Джоша и начала судорожно шарить по столу в поисках листка, на котором можно было бы писать, но не могла найти ни записной книжки, ни даже крохотного клочка. Но что это под пресс-папье? Какие-то коричневые листы…
– Вы можете секунду подождать? – попросила я телефонистку.
– Нормально, – с чисто калифорнийской невозмутимостью ответила та, – это было спокойствие человека, который никуда не спешит, потому что времени у него столько же, сколько неба и моря, и в жизни нет никаких проблем. Я вытащила один лист и нацарапала на нем телефон.
– Спасибо, – сказала я Калифорнии.
– Нормально, – отозвался безымянный голос.
Тут я зачем-то перевернула лист и увидела в верхнем углу большие печатные буквы: «Джошуа Эйс». Задыхаясь от волнения, я скользнула глазами по листу.
«Изадорайтис» Первый приступ: с одиннадцати вечера до двух ночи. Привходящие обстоятельства: фотографии, изадоревры, сны наяву. Первичные симптомы: бесконтрольное желание отдать себя всего, сменяющееся нервозностью, хождением из угла в угол и потребностью немедленно кого-то обнять. Вторичные симптомы: сильнейшая тоска, хроническая сердечная боль. Временное лечение: письма, стихи, мечты. Радикальное лечение: усиленные дозы И., желателен интенсивный, продолжительный курс.
Живу как на иголках. Твои стихи сразили меня наповал. Не могу поверить, что они действительно посвящены мне. Ты вернешься хоть когда-нибудь? Или может быть, мне приехать в Нью-Йорк и силой увезти тебя? Я, конечно, понимаю, что создан для разочарований, но всему же должен быть предел! Приезжай, приезжай, приезжай! Слушай, я телепатирую; моя мысль долетит до тебя, отразившись от алюминиевой тарелки, летающей где-то в идиотосфере.»
Я радостно засмеялась про себя. К уху я все еще прижимала телефонную трубку, но гудки сменились дребезжащим контральто: «Повесьте трубку… Вы забыли повесить трубку… Повесьте…» Я опустила ее на рычаг. Идиотосфера – это из фильма «Флэш Гордон»; мы его смотрели вместе, и с тех пор это словечко было у нас в ходу. Познакомились мы всего неделю назад, но у нас уже появились свои интимные шутки и масса общих воспоминаний.
«Изадора, моя маленькая ржаная горбушечка, одна только мысль о тебе согревает мне душу. Пишу это и понимаю, что совсем не знаю тебя. Я просто знаком с тобой. Возвращайся скорей!
Всю неделю я был на грани срыва, я одинок, сбит с толку, преисполнен мировой скорби и тревоги за нас. Мне так хочется с тобою поговорить! У меня такое чувство, будто все эти годы я провел в одиночном заключении наедине со своими мыслями, но только успел выйти на волю, обрести родственную душу, как меня снова упрятали в тюрьму. Прервали на полуслове. И еще мне хочется заняться любовью, интересно, как тебе это понравится, – ведь мы так по-настоящему и не переспали.
Сейчас я удовлетворяюсь исключительно пластиковыми куклами от «Плейбоя», – они словно созданы для меня. Вот они, дихотомия любимой и любовницы. Понимаешь, ты первая женщина, которая оказалась сообразительнее меня и не вела себя, как последняя идиотка. Эти факты еще не стали достоянием общественности, но тебе я скажу, что, несмотря на феминистское движение, женщины при виде пениса тупеют прямо на глазах. Даже самые знающие и уравновешенные из них. Наверное, введение головки полового члена в рот повреждает какую-то цепь нейронов… Мне кажется, что настоящие, полноценные взаимоотношения, которые стоят затраченной на них нервной энергии, возможны лишь между равными. Все это ужасно! Внушенные мне в детстве жизненные принципы навсегда отложились у меня в сером веществе…
Я уже писал, что ты осчастливила меня? Вчера я весь вечер думал только о тебе. Я люблю твои волосы, особенно как они падают на лоб. У тебя такой напряженный, счастливый, грустный и обеспокоенный взгляд. В нем – вся ты. Я смотрю на фотографию, – ту, где у тебя длинные волосы и безумные, как у Офелии, глаза, и чувствую, как к горлу подступает ком и наворачиваются слезы. Я томлюсь (раньше я и понятия не имел, что это значит), но теперь я действительно томлюсь…»
В пачке было двенадцать, а может, даже пятнадцать писем. Они были про нас, про мои стихи, про Кастанеду, Диккенса, киношки; в одном письме Джош рассуждал о гамбургере как символе американской мечты, в другом – об идиотосфере, в третьем – о моем сценарии, который я оставила ему, чтобы он на досуге прочел, и во всех – его беспокойство обо мне, его нежность, его желание быть вместе – всегда.
Я вновь набрала номер. Во мне боролись противоречивые чувства: радость, что я нашла письма, досада на себя за то, что сомневалась в нем, негодование на Розанну – зачем она спрятала их от меня. Я была потрясена ее поступком и не знала, что думать: может, она хотела, чтобы я сама их в конце концов обнаружила?
Наконец Голливуд ответил.
– Алло! – искаженный телефоном голос Джоша звучал непривычно и оттого смешно. Стоило мне услышать его, как я поняла, что безумно его люблю.
– Джош! Это твоя старушка Изадора!
– Крошка! – в трубке раздался звук поцелуя, легко преодолевший трехтысячемильное пространство. – Я люблютебя!
– Господи! Я тоже тебя люблю! И я так скучаю по тебе. О Господи! – Мне вдруг стало стыдно за себя, что я несу такой вздор. Ведь решается моя судьба, судьба самой удивительной на светелюбви, а я лезу со своими глупостями. Но телефон – это такое идиотское изобретение, разве по нему по-человечески поговоришь? Он только разделяет влюбленных, вместо того, чтобы соединять. Вытягиваешь губы для поцелуя, но вместо любимого лица утыкаешься в черный пластик.
– Почему ты перестала писать? Мне так нравятсятвои стихи про любовь. И так приятно, что они посвящены мне, – просто даже не верится.
– Я до сегодняшнего дня не получала твоих писем. Представляешь, оказывается, Розанна прятала их.
– Она прятала? Боже, какая чушь! Но разве Беннетне передал, что я звонил? Я звонил тебе домой около часа назад, и думал, что ты поэтому звонишь.
– Нет, я сейчас у Розанны. Я обнаружила письма по чистой случайности… странно, да? – Мне почему-то не хотелось говорить о том, что здесь только что происходило, тем более по телефону. Лучше уж я расскажу обо всем тогда, когда мы останемся с ним наедине и я смогу правильно расставить акценты, и мы вместе посмеемся.
– Я должнатебя увидеть, – сказала я.
– Когда? Может быть, ты приедешь ко мне? Или лучше мне прилететь в Нью-Йорк? Я не в силах больше сносить разлуку. Это бессмысленно и глупо, в конце концов.
– Конечно, приезжай, но где же мы будем жить?
– Слушай, а почему бы Бритт снова не привезти тебя сюда?
– Я ненавижуБритт. Она здорово меня наколола, и я собираюсь подать на нее в суд, а не разъезжать с ней по курортам. Она в буквальном смысле слова украламой труд, а теперь обращается со мной, как с последним дерьмом. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Может быть, Розанна уступит нам свой дом в Аспене и мы сможем там вместе поработать…
– Неужели тебе захочется теперь принимать подачки от Розанны?
– Но я не знаю, куда ещемы могли бы поехать…
– Любимая моя! Приезжай ко мне. Поживем у меня, а если нам покажется тесно, подыщем еще что-нибудь…
– Я так тебя люблю!
– Так ты приедешь?
– Я что-нибудь придумаю, обещаю тебе. Завтра я еще позвоню.
Мы чмокнули друг друга по телефону и расстались с большой неохотой.
Крепко прижимая письма к груди, я на цыпочках прошла в спальню, которая почему-то напомнила мне Римскую империю времени упадка. Розанна, свернувшись калачиком, примостилась возле Кирстен, нежно сжимая в руке ее большие, чудесные сиськи. Роберт небрежно развалился на полу. Ганс, громко напевая, принимал душ. Трое в спальне были глухи ко всему. Я схватила одежду, сумку, туфли и пальто и тихо прошла в ванную. Письма я положила в сумку, предварительно аккуратно их свернув.
– Ты отличный парень! – сказала я Гансу, стоя в клубах пара.
– Что случилось?
– Только я набрала номер, как неведомые космические силы передали мне его письма!..
– Что? – переспросил он, высунувшись из-под душа.
– Я нашла письма, он любит меня, я говорила с ним и теперь собираюсь ехать к нему, а ты во всем оказался прав! – Я кинула одежду на пол, залезла в ванну и крепко обняла его, прямо под душем. – Ты просто молодец!
С минуту он не мог ничего понять, а потом озорно мне подмигнул.
– Так что ж, выходит, письма загадочным образом материализовались у Розанны в квартире? Из этого следует только одно, Холмс…
– Что именно, доктор Ватсон?
– Вам требуется принять ванну с мылом «Витабат», которое успокаивает нервы лучше любого психиатра!
– Сомнительные почести, – ответила я, – но я люблю чистоту. И мы начали мыть друг друга, гогоча, как полоумные.
– Мне бы следовало хорошенько обидеться на Розанну, – сказала я Гансу, когда мы вытирались, – но я так счастлива – ведь письма все-таки нашлись…
– С ее стороны это был акт отчаяния, – поддержал меня Ганс. – Она чувствовала, что не может тебя удержать, вот и цеплялась за соломинку. Ей наверняка было стыдно за то, что она спрятала письма, но ревнивые и завистливые неизбежно приходят к этому. На твоем месте я сделал бы вид, что ничего не произошло. «У Меня отмщение и воздаяние», – сказал Господь…
– Ганс, я тебя обожаю, – от всего сердца сказала я.
С мокрой головой и волосами, засунутыми под дурацкую фиолетовую шапку, я тихо прокралась в собственную квартиру. Было около часа ночи, и к своему удивлению я обнаружила, что Беннет еще не спит. Оказывается, он ждал меня – такого с ним не случалось даже тогда, когда я давала уроки в Гейдельберге.
Он сидел на своей белой кушетке в гостиной и читал « Нервные расстройства в процессе творчества».
– Тебе кто-то звонил, – сказал он, и в его голосе прозвучала угроза.
– Да? А кто? – Я хотела казаться беззаботной и в то же время скрыть, что у меня мокрая голова. Я прошла в гостиную и, не раздеваясь, села на стул, бережно прижимая к груди сумку с любовными письмами. Я надеялась, что он не заметит, как на кончиках выбившихся из-под шапки волос собирается вода и капает мне на меховой воротник.
– Я не знал, что идет дождь, – холодно проронил Беннет.
– Разве? – Конечно, это прозвучало по-идиотски, но я была так потрясена: вечно глухой ко всему Беннет наконец что-то заметил, – поэтому и не нашлась сразу, что сказать. – Так кто все-таки звонил?
– А как ты думаешь?
– Понятия не имею. Ну, правда.
– Друг из Лос-Анджелеса.
При одном упоминании о Лос-Анджелесесердце у меня ушло в пятки.
– Бритт?
– Мне казалось, что Бритт в Нью-Йорке.
– Ах, да. Конечно.
– Ты какая-то возбужденная сегодня. Так где же ты все-таки была?
– У Розанны.
– Мылась в душе? Или вы купались в шампанском?
– Я тебя приглашала, так что мог бы сам прийти и посмотреть… – Я даже не пыталась казаться искренней.
– Мне как-то не очень нравятся твои подружки-миллионерши. Впрочем, хиппи тоже.
– Кого ты имеешь в виду?
– Изадора, скажи мне, черт побери, кто такой Джош?
Меня словно обожгло.
– Разве я тебе не говорила? Это сын Рут и Роберта Эйс. Я познакомилась с ним на Побережье, когда была у них в гостях. Он хочет, чтобы я помогла ему отредактировать кое-какие рассказы. Он совсем еще ребенок, такой милый, и просто помешан на писателях. Я пообещала, что прочту рассказы и сама внесу необходимую правку.
– А, – сказал Беннет. – Честно говоря, я подумал, что он твой любовник.
– Но почему? Что он тебе наговорил?
– Ничего. Просто сказал, что хочет с тобой поговорить. Он был удивлен, что тебя нет, огорчен и даже, мне кажется, смутился.
– Ну, он еще такой молодой.
– Что ты называешь – «молодой»?
– Ему двадцать шесть.
– И что ты собираешься с ним делать – давать ему уроки любви?
Эти слова почему-то меня взбесили. Моя тайна билась в груди, как пойманная птица, изо всех сил стремящаяся на волю. Мне почти удалось выкрутиться, но тут я неожиданно поняла, что выкручиваться вовсе не хочу, что я не хочуничего скрывать.
– Думаю, тут скорее он сможет меня чему-нибудь научить. Не говоря уж о тебе.
– Да? – Брови Беннета поползли вверх. Потом он как-то таинственно улыбнулся, поднялся в полной тишине и выключил свет.
– Спокойной ночи, Изадора. Приятных сновидений! – И исчез в коридоре, ведущем в спальню.
А я осталась стоять, вне себя от гнева, как и была – в шапке, пальто, уличных башмаках, с мокрой головой. Я хотела, чтобы Беннет все узнал. Меня так и подмывало прочесть ему письма и сказать, что есть еще на свете люди, способныечувствовать и любить, они не торчат по вечерам дома, читая про нервные расстройства и чувствуя себя выше всех на земле.
Я ринулась за ним в спальню и прокричала в темноту:
– Да, он мой любовник! Я счастлива с ним и собираюсь уйтиот тебя к нему. Утром мы просыпаемся и смеемся от счастья; мы можем с ним о чем угодно говорить. И он не заставляет меня вечно мучиться угрызениями совести, и не носится со своим несчастным детством, как дурень с писаной торбой; он не циник и не лицемер, и напрочь лишен твоего проклятого комплекса превосходства!
Беннет сел в постели, включил свет и сказал:
– Ну так уходи! И знай, что ты больше в жизни не напишешь ни одной книги! – Потом он опять выключил свет и улегся спать.
Я заперлась в ванной и проревела там целый час. Потом приняла валиум и заснула на черном кожаном диване у себя в кабинете, так и не раздевшись и по-прежнему прижимая сумку с письмами Джоша к груди.