Текст книги "Богиня. Тайны жизни и смерти Мэрилин Монро"

Автор книги: Энтони Саммерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Придет час – и Миллер начнет задаваться вопросом, какую ощутимую пользу приносил психоанализ. Некоторые в открытую заявляли о своем недоверии к нему. Вот что со своей профессиональной точки зрения говорил по этому поводу Билли Уайлдер, режиссер картины «Зуд седьмого года»: «В этом мире существуют замечательные плутишки, подобные Монро. В один прекрасный день они оказываются на кушетке психоаналитика и выходят от него мрачными, зажатыми существами. Для Монро лучше не пытаться исправиться. Ее очарование заключается в том, что у нее обе ноги левые».

Являя собой мешанину чувств и настроений, Мэрилин не укладывалась в обычные нормы и стандарты. Генри Розенфельд видел в ней женщину, которая «от страха покрывалась красными пятнами при мысли о новом знакомстве».

Писательница Адель Флетчер как-то ожидала Мэрилин к обеду в апартаментах Эльзы Максвелл в «Валдорф Тауэре». «В номер Эльзы она приехала, опоздав на три часа, как раз в то время, когда у нее была назначена встреча в студии Сесила Битона. Позже я узнала, что перед уходом она трижды перемывала голову и делала укладку. Ее все время заботила собственная внешность, она боялась, что будет выглядеть не лучшим образом и люди начнут говорить, что ее красота увядает».

Помощник Мэрилин Питер Леонарди в 1955 сказал: «Перед каждым интервью или появлением на публике она сидит и сидит, и витает где-то мыслями. Иногда она часами пялится в окно, думая о чем-то и дергая себя за прядь волос. Иногда беспокойство ее бывает таким сильным, что ее начинает подташнивать».

Работая, Мэрилин часто заносила свои мысли и замечания по игре в записную книжку. «Чего я боюсь?» – прочитал в ее блокноте один любопытный коллега. «Я знаю, что умею играть. Но я боюсь. Я боюсь, хотя не следовало бы, я не должна бояться. Черт!»

Милтон Грин видел, как Мэрилин на его глазах постепенно привыкала к барбитуратам. Борясь с бессонницей, она могла принять снотворное в три часа ночи, зная, что в шесть ей нужно вставать и ехать на деловую встречу. По дороге к месту назначения, чтобы выйти из ступора, она снова принимала лекарства, на этот раз стимулянты, часто дексамил. К тому же Мэрилин стала много пить, сочетая выпивку с пилюлями.

В 1955 году Мэрилин сообщила Милтону и Эми Грин, что сделала очередной аборт. К этому времени – к двадцати девяти годам – их уже было тридцать. Во всяком случае, эту цифру называла Эми Грин сама Мэрилин. Можно не сомневаться, что это был новый удар по ее неустойчивой психике. Эми Грин не знала, кто был предполагаемым отцом, а Генри Розенфельд предпочитал не афишировать свои отношения с актрисой.

Несмотря на уверенность в завтрашнем дне, которую ей сулила дружба с Артуром Миллером, Мэрилин вела себя так, как будто все еще оставалась безнадежно одинокой. Чаще, чем когда бы то ни было, потакала она своему желанию звонить людям глубокой ночью или перед рассветом. Милосердные друзья были готовы прийти к ней на помощь в любое время суток и соглашались до рассвета колесить с ней по Манхэттену или во тьме городских предместий. Мэрилин уже боялась оставаться ночью одна.

Ли Страсберг пытался решить эту проблему, пригласив ее ночевать к себе в дом. «Она пребывала в расстроенных чувствах, – вспоминал он. – Она нуждалась в семье. Ей хотелось принадлежать кому-то. Не в том смысле, чтобы заниматься любовью, а просто для поддержки, потому что, когда она принимала таблетки, они воздействовали на нее так, что ей хотелось принять еще. А мы их не давали ей. По этой причине у нее появилась привычка приезжать и оставаться. Я немножко подержу ее, а потом она идет спать».

В мае 1956 года журнал «Тайм» подготовил о Мэрилин большую хвалебную статью. Эта работа заняла у журналистов много месяцев. Они брали интервью даже в столь отдаленных местах, как Токио, Париж и Лондон. Эзра Гудмен, знавший Мэрилин через Сиднея Сколски, несколько недель провел в Лос-Анджелесе, собирая о ней всевозможные сведения. Дотошный, он через сито пропустит созданный ею миф о своем прошлом. Он переговорит с ее школьными учителями, коллегами, врачами и психиатрами и соберет для «Тайма» обширнейший материал.

Гудмен придет к выводу: «Как следует из психиатрических наблюдений, она, вероятно, испытывает к себе настолько сильное отвращение, что пытается найти с миром общий язык не путем приспособления к реальности, а путем воссоздания себя и окружающего ее мира, в ней есть что-то загадочное, почти магическое, такое, чему пока еще никто не в силах дать определение, что-то, что вознесло ее туда, где она сейчас пребывает, несмотря на прошлое, которое неминуемо должно было сделать из нее шизофреничку, привести в больницу для умалишенных или превратить в валяющуюся под забором алкоголичку. Вероятно, тем качеством, которое делает ее столь привлекательной в глазах многих людей, является ее неуверенность, ее несчастливость и сомнамбулическое шествие по жизни. Но загадка по имени „Мэрилин Монро“ пока еще не разгадана. Сомнительно, чтобы год амбулаторного наблюдения, подглядывания и полицейского надзора мог справиться с этой задачей. Вероятно, это под силу только психоаналитику».

По словам Гудмена, журнал «Тайм» большую часть его материала выбросил и опубликовал заздравную статью об актрисе, уверенно идущей по гладкой дороге, которая ведет ее к еще более славному будущему. Вероятно, ничего иного публика и не ждала, и не потерпела бы.

Норман Ростен, наверно, самый близкий из ее нью-йоркских друзей, видел, что Мэрилин была в большой беде. Он надеялся, что это может быть уравновешено другой ее стороной, женщиной «разумной в смысле выживания».

Выживание для Мэрилин означало идти вперед, а идти вперед значит больше сниматься. И никого рядом не было, кто сказал бы ей об обратном. Даже если бы и был, скорее всего, она не послушала бы. В течение первых семи лет своей карьеры Мэрилин снялась в двадцати четырех картинах. На протяжении остальных семи, с 1955 года до своей кончины, она сделала только пять. Первый из них, как она пообещала журналу «Тайм», доказал, что она на самом деле была «настоящей актрисой».

Примечания

1. Северный олень (англ.).

Глава 20

В феврале 1956-го, проведя год в добровольном изгнании, Мэрилин вернулась в Голливуд, где ей устроили бурный прием. Около самолета поджидали ее сотни фотографов. Толпа, отпустив Мэрилин, волновалась еще добрых два часа.

Актриса вернулась, и вернулась на собственных условиях. Она собиралась сделать фильм по пьесе «Автобусная остановка», с шумным успехом прошедшей на Бродвее. Специально для Монро, только что выпущенной из «Экторз Стьюдио», был приглашен выбранный ею режиссер. По совету Милтона Грина Мэрилин обратилась к «Фоксу» с просьбой позвать Джошуа Логана. Это был единственный американский режиссер, который учился в Советском Союзе у Станиславского. Сначала Логан настороженно отнесся к идее совместной работы с Мэрилин, но восторженные похвалы Ли Страсберга, расточаемые актрисе, сделали свое дело. И сейчас он теплее и охотнее других режиссеров говорит о Мэрилин.

«Я и не подозревал, что она обладала таким ослепительным талантом, – вспоминает Логан сегодня. – С ней режиссура оправдывала себя. Когда она произносила текст, с ее лицом, кожей, волосами и телом творились такие потрясающие вещи, что она – не побоюсь показаться банальным – вдохновляла. Я загорался, и все мои мысли занимала только ее игра. О сексуальном плане я вообще не говорю. Она была ослепительна во всех отношениях, на нее было приятно смотреть, стоять рядом, чувствовать ее запах и ощущать, – все это вкупе с ее талантом. Я просто помешался на ней. Я и сейчас еще не отошел».

«Автобусная остановка» – это история Чери, уставшей от жизни певички с многочисленными любовниками в прошлом, и влюбившегося в нее наивного молодого ковбоя по имени Бо. Многие в Голливуде отнеслись к идее с насмешкой, полагая, что в конечном счете получится очередная вариация темы сексапильности Мэрилин. Но они оказались неправы. Произошло это по двум причинам: благодаря науке, которую прошла Мэрилин в школе актерского мастерства Страсберга, и благодаря бесконечному терпению Логана.

Милтон Грин предупреждал режиссера: «Следите за тоном своего голоса, разговаривая с Мэрилин, потому что, если вы напугаете ее, считайте, что все пропало». Конечно, время сгладило острые углы воспоминаний. Но не забылось то, что порою долготерпению Логана мог бы позавидовать сам Будда.

В первый раз Мэрилин участвовала в обсуждении ключевых моментов сценария. Логан с благодарностью воспринимал замечания Мэрилин до тех пор, пока речь не зашла о трактовке других ролей и она не начала возражать. Мэрилин позвонила Бадди Адлеру» новому директору «Фокса», и тот вызвал Логана. Логан, как и любой бы режиссер на его месте, пришел в ярость, узнав, что актриса через его голову напрямую обратилась к студийному начальству.

У Мэрилин больше не было нужды в услугах ее первой наставницы, репетиторши Наташи Лайтес. Когда Лайтес пришла повидаться с Мэрилин после ее возвращения в Голливуд, помощник актрисы, как говорится, дал ей от ворот поворот. Последний раз свою ученицу-звезду Наташа видела стоявшей у окна одиноко, с застывшим взглядом. Место Лайтес заняла жена Страсберга Паула, ставшая незаменимой фигурой в жизни Мэрилин.

Несмотря на духовную отчужденность от мужа, Паула стала настоящей дуэньей дама Страсбергов. Уже много лет устраивала она карьеру Ли, проталкивая его как гения, и никогда не уставала на всех перекрестках твердить о добродетелях своих детей.

Теперь Мэрилин фактически стала третьим ребенком Страсбергов, которые считали, что она и шагу не может сделать на профессиональном поприще без помощи мастера. Ли Страсберг был по рукам и ногам связан своей работой в «Экторз Стьюдио». По этой причине водить Мэрилин за ручку была приставлена Паула, имевшая опыт как актрисы, так и преподавателя. К Мэрилин она относилась с искренней преданностью, а о кинорежиссерах не могла говорить без изрядной доли гнева.

Джошуа Логан не на шутку встревожился, когда узнал, что Мэрилин намерена не только брать уроки у репетиторши Паулы, но и держать ее при себе на съемочной площадке. Он прибегнул к помощи Милтона Грина, который взял на себя роль дипломата и находил компромиссы в спорных ситуациях. Грин переговорил с Ли Страсбергом, и было решено, что Паула будет присутствовать лишь в гримерной.

Во многих случаях Паула занималась неблагодарным делом. Она получала приличное жалование – ни много ни мало 2000 долларов в неделю, – но зато была и объектом насмешек, а то и ненависти, для участников съемочной группы. К тому же именно ей все чаще приходилось сносить странные выходки Мэрилин. Но на съемках «Автобусной остановки» гриновская «формула мира» работала, частично благодаря тому, что язык «Экторз Стьюдио» был совместим со стилем режиссера Логана.

Один раз, по крайней мере, чрезмерное увлечение Мэрилин этим стилем актерской игры завело ее слишком далеко. По сценарию ей требовалось ударить партнера Дона Мюррея. Мэрилин не очень-то хорошо ладила с Мюрреем и ударила его слишком сильно, оставив на лице след. Возможно, Мэрилин брала пример со своего недавнего любовника, Марлона Брандо, который в сценах насилия дошел до правдоподобия, граничащего с крайностью. Этот случай стал причиной кризиса. Несмотря на мольбы Логана, Мэрилин не могла заставить себя извиниться, а только в бессильной злости кричала на партнеров. Похоже, что отношения с Миллером не давали ей ни равновесия, ни душевного покоя. Во время работы над «Автобусной остановкой» Паула Страсберг убедилась, что «друзья» Мэрилин в склянке – транквилизаторы – всегда были у нее под рукой.

Для Мэрилин Паула Страсберг стала также подмогой в делах, весьма далеких от актерского искусства. Иногда Паула давала оценку некоторым гостям на приемах. Если они были ей не по вкусу, Мэрилин не выходила из лимузина, а Паула оказывала гостям формальную любезность. Она стала советчицей Мэрилин в делах любви, сиделкой, когда та болела. Во время работы над «Автобусной остановкой» и потом Паула почти все время оставалась нянькой.

В 1956 году в газетах появились уже привычные заголовки: «МЭРИЛИН МОНРО В БОЛЬНИЦЕ». Диагноз врачей гласил: «вирусная инфекция, истощение, переутомление и острый бронхит». В неофициальном комментарии прозвучало мнение одного врача, что Мэрилин «была завязана узлом».

Режиссер Логан обмолвился, что звезда больна, но «не на две недели». Поскольку кинобизнес простоя не терпит, Логан продолжал съемки фильма, занимаясь сценой, которая присутствия Мэрилин не требовала. Группа, расходуя в день 40000 долларов, за пятнадцать дней сняла драку, которая в готовом фильме заняла полминуты экранного времени.

Однажды, когда Мэрилин снова включилась в работу, Логан увидел, что она не успевает на ключевую сцену, где нужно было снять ее бегущей по улицам в лучах заходящего солнца. Актриса уже три часа потратила на подготовку. Режиссер ворвался в гримерную и застал «бедняжку все еще глядящей на свое отражение в зеркале». Логан не стал тратить время на слова. Он силой выволок Мэрилин из гримерной и, поставив ее на нужное место перед камерой, крикнул: «Побежала!» – ей, и «Мотор!» – оператору.

Логан готов был простить Мэрилин все, что угодно. Он с восхищением вспоминает ее абсолютное погружение в роль, ее способность плакать настоящими слезами, в то время как большинству актеров требуется глицерин. Он разделял ее решимость снимать рискованные эпизоды, невзирая на запреты цензоров, и восторженно радоваться косвенным намекам на сексуальность, что в пятидесятые годы далеко опережало время.

Пресса, которую Мэрилин так долго обхаживала на пользу себе, во время работы над «Автобусной остановкой» к актрисе не допускалась. Ее на лимузине подвозили к самым дверям трейлера, где была гримерная, и торопливо проводили внутрь по специально сделанному коридору. Фотографы, которым удавалось прорваться силой, ничего интересного не могли отснять. Газетчики стали применять партизанскую тактику. Они караулили Мэрилин, снимая соседние номера в гостинице, а затем выманивали ее со свитой на балкон, внезапно включая мощные прожектора.

Билл Вудфилд, в ту пору фотокорреспондент журнала «Дис Уик», тайком снимал Мэрилин во время натурных съемок родео в Аризоне. Вудфилд рассказывает: «Дела обстояли так плохо, что нам приходилось скрываться кто где может и делать снимки из-под трибун на стадионе. Спрятавшись за сиденьем одного из дешевых мест для зрителей, я снял Мэрилин, когда ее вырвало чуть ли не на мою голову. Она играла сцену, а потом наклонялась и ее рвало или она делала рвотные движения, а я как раз находился внизу. Я напечатал эти фотографии и, бросив их перед носом Милтона Грина, сказал: „Вот что придется нам печатать, если вы не дадите нам несколько снимков“. Тогда им пришлось сдаться и я сделал свои снимки».

Когда во время съемок «Автобусной остановки» журнал «Тайм» напечатал свою первую объемную статью о Мэрилин, его следопыты начали выискивать сведения о родителях Мэрилин, и им многое удалось раскопать. Для нее это было больное место, поскольку слишком много всего она насочиняла. В результате один из самых молодых репортеров «Тайм», Брэд Дэрреч, удостоился чести личного интервью. Проходило оно при довольно сложных обстоятельствах.

В 11 часов утра Дэрреч подобрал Мэрилин у «Фокса», повез ее в гостиницу «Шато Мармон». Актриса, считая себя лихим водителем, все же попросила журналиста вести машину медленнее. Ему показалось, что она боится не быстрой езды, а чего-то другого, и оставляла впечатление «испуганной вообще». Оказавшись в номере, Мэрилин тут же объявила, что устала, и спросила, не могли бы они провести интервью в спальне.

Закончилось все тем, как теперь шутит Дэрреч, что он «десять часов провел в постели с Мэрилин Монро». Она легла на кровать, а он устроился у ее ног. Когда спустилась ночная тьма, они все еще разговаривали.

«Это была Мэрилин, в меру хорошенькая, – вспоминает он. – И, конечно, все было при ней: и ее бесподобно выдававшиеся груди, и выдававшийся зад. Я никогда не видел корму, подобную ее; она была по-настоящему замечательна, очень тонко сработанная задница. Все же я ни на минуту не почувствовал сексуального соблазна. В ее коже не было ничего такого, что бы вызвало у меня желание прикоснуться к ней. Она выглядела напряженной и несколько нездоровой. Казалось, что какой-то внутренний нервный жар высушил ее кожу. Никакой эманации сексуального желания от нее не исходило. Я уверен, что этим она пользовалась только, оказавшись перед камерой».

Во время работы над «Автобусной остановкой» некоторое время контакт Мэрилин с прессой поддерживала Пэт Ньюком, работавшая на Артура Джекобса, владельца одной из ведущих голливудских фирм по связи с общественностью. Ньюком, очень молодая женщина с восточного побережья, в этом деле была новичком. Ее отец – судья, мать – патронажный работник психиатрической службы, сама она специализировалась в психологии. Но всего этого было маловато, чтобы ладить с Мэрилин Монро.

«Случилось так, что мы не сошлись почти сразу, – вспоминает Ньюком. – Я долго не могла понять, почему это произошло, но, как потом выяснилось, все дело было в одном парне. Мэрилин считала, что он мне нравится, а на самом деле он даже не интересовал меня. Я не знала, как быть с этим. Тогда Артур Джекобс сказал мне, чтобы я немедленно убиралась оттуда».

Ньюком пришлось уехать. По иронии судьбы, спустя несколько лет она станет ведущим агентом Мэрилин по связи с прессой и доверенным лицом, одной из немногих, кто видел Мэрилин последней в день смерти. Даже тогда, перед самым концом, они будут ссориться.

Мэрилин поругалась с режиссером из-за Хоуп Ландж, игравшей в «Автобусной остановке» роль юной девушки. Волосы Ландж, по мнению Мэрилин, были слишком светлые; она боялась, что это будет отвлекать внимание зрителей от ее собственной персоны. Логану пришлось сдаться и заставить Ландж сделать волосы темнее. «В последние месяцы жизни во время съемок „Так больше нельзя“ Мэрилин опять впала в панику, лишенную оснований, на этот раз из-за своего партнера Сида Чарисса. Впервые во время работы над „Автобусной остановкой“ из Нью-Йорка был приглашен психиатр Мэрилин, чтобы наблюдать за ней на съемочной площадке.

Так из капризов и страданий получился отличный фильм с превосходной игрой Мэрилин Монро. Критик из «Нью-Йорк Таймс» Босли Кроутер без обиняков отметил, что Мэрилин «наконец доказала, что она актриса». Далее он продолжал: «К счастью для нее и для традиции прилежания, ведущей к успеху, ее игра в этой картине показывает, что она настоящая играющая звезда, а не просто секс-символ и шикарная штучка, какой слыла до сих пор».

Это был панегирик, о котором Мэрилин так давно и страстно мечтала. К ее величайшему сожалению и разочарованию многих, «Автобусная остановка» не была отмечена ни в одной из номинаций «Оскара». Трагедия Мэрилин состояла еще и в том, что, хоть мечта актрисы и сбылась, сама она как личность продолжала распадаться. В зените ее славы Джошуа Логан высказал опасение: «Она может стать величайшей звездой, каких у нас еще не было, если сможет управлять своими эмоциями и здоровьем».

Глубину проблем Мэрилин Логан распознал раньше других. «Меня начинают душить рыдания, когда я по-настоящему думаю о ней, – говорит он сейчас, – мне кажется, ей в жизни не выпало и двух дней счастья или удовлетворения, если не считать времени, когда она работала».

По мере того как приближался день тридцатилетия, Мэрилин как будто нашла счастье в любви.

Глава 21

Весной 1956 года в офисе ранчо для приезжих «Пирамид-Лейк», в пятидесяти милях к северо-востоку от Рено, штат Невада, на протяжении восьми недель ежедневно раздавался телефонный звонок. Женщина, называвшая себя миссис Лесли, просила пригласить к телефону мистера Лесли. Настоящий краснокожий индеец спешил к крошечной хижине передать сообщение мистеру Лесли, и тот с трубкой в руках торопливо шел к телефону.

«Миссис Лесли» была Мэрилин Монро, снимавшаяся в «Автобусной остановке», а «мистером Лесли» – Артур Миллер, нашедший убежище в пустыне и ожидавший развода. Свои кодовые имена они позаимствовали из романа Вины Деламар «О мистере Лесли», где повествуется о любви певицы из ночного клуба и женатого мужчины, которые шесть недель в году жили вместе как муж и жена. В реальной жизни Мэрилин и Миллеру скоро уже не нужно будет прибегать к такому обману.

Артур был осторожен, как и подобает мужчине, затеявшему развод. Разговаривая с репортером журнала «Тайм» в салоне припаркованного автомобиля, он старательно обходил стороной вопрос о женитьбе на Мэрилин. «Я долгое время не смогу позволить себе жениться, – говорил он, – где мне взять столько денег, чтобы содержать две семьи? Показ на Бродвее моей пьесы „Вид с моста“ только что прекратился. Я получил тридцать пять тысяч долларов, их нужно распределить на два года, пока я не напишу другую вещь. К тому же она также не готова к замужеству. Она фанатично работает над претворением в жизнь своих проектов».

Мэрилин же не смогла избежать соблазна и не поделиться новостью с близкими ей людьми. Так же, как и перед вступлением в брак с Ди Маджо, она не преминула познакомить с планами своих любимых репортеров. Мей Менн из нью-йоркской «Геральд Трибьюн» была удивлена, получив телеграмму от Мэрилин, которая просила в определенный час ждать от нее телефонного звонка. Свое слово актриса сдержала и, позвонив в назначенный час, по секрету призналась, что они с Миллером собираются пожениться и что это случится «в середине лета, – только пока это не для печати».

2 июня, когда «Автобусная остановка» была завершена, Мэрилин немедля вернулась в Нью-Йорк. Миллер тоже собирался последовать ее примеру, но тут возникли непредвиденные обстоятельства. Находясь в Неваде, он получил от Комитета конгресса по расследованию антиамериканской деятельности повестку с требованием явиться на слушание дела. Конгрессмены намеревались допросить ведущего драматурга страны по поводу его предполагаемого членства в коммунистической партии. Миллеру хорошо было известно, что могло его ожидать, – за минувшее десятилетие более десяти его коллег уже подверглись этой пытке, погубившей их.

Голливудская кинообщина, включавшая большое число идеалистически настроенных представителей левого крыла тридцатых и сороковых годов, также попала под прицел Комитета. Артур Миллер с ужасом наблюдал за тем, как кампания, развязанная против писателей и режиссеров, набирала обороты. Рушились карьеры, совершались самоубийства, некогда видные творческие работники становились отбросами общества. Сценарист Алвах Бесси, начало творческого пути которого обещало обильные плоды, закончил техником в ночном клубе. Автор детективных книг Дэшил Хеммет сел в тюрьму, но не выдал имена известных ему сторонников левого крыла.

До 1956 года Комитет никак не мог найти причины, чтобы пригласить для дознания Артура Миллера, хотя устные нападки на него велись постоянно и давно. Возмущение, вызванное его ранней пьесой «Все мои сыновья», привело к тому, что в оккупированной Германии она была запрещена. Причиной послужило «уродливое» изображение порочных военных поставщиков и мягкотелых военных инспекторов. В 1949 году сторонники правого крыла пикетировали кинотеатр, где демонстрировался фильм по его пьесе «Смерть коммивояжера». В самый разгар этой кампании Миллер создал «Тяжкое испытание», мощное обличительное произведение, направленное против истерии «охоты на ведьм», начавшейся еще в семнадцатом веке. Едва ли кто мог не заметить, что смысл произведения перекликается с современностью, но и тогда Артура Миллера не тронули. Черный список, ходивший в Голливуде и не позволявший предполагаемым сторонникам левого крыла работать, на Бродвее так и не нашел поддержки. Теперь, в 1956 году, Комитет по расследованию антиамериканской деятельности нашел наконец предлог вызвать в суд Артура Миллера.

Вскоре стало ясно, что дело это касалось не только самого Миллера, но и Мэрилин Монро: пресса распространяла слухи о намерении Мэрилин выйти замуж за драматурга. И председатель Комитета конгрессмен Фрэнсис Уолтер увидел шанс попасть на страницы газет. До сих пор деятельность Комитета не освещалась в первых колонках. По секрету Миллеру предложили компромисс – попросить Мэрилин сфотографироваться рядом с конгрессменом Уолтером. Миллер отказался.

Перед Комитетом он предстал 21 июня 1956 года. Было это в просторном помещении для закрытых совещаний в старом административном здании палаты (Old House Office Building). Миллер был в синем костюме и очках в роговой оправе. Он признал, что примерно в 1939 году, на курсах по марксизму «заполнял какие-то анкеты». Он добавил, что о подаче заявления с просьбой принять в Коммунистическую партию «знать ничего не знал».

Настоящая схватка Миллера с Комитетом началась, когда он отказался назвать имена людей, с которыми встречался на коммунистических митингах. «Я не мог упоминать имя человека и доставить ему неприятности, – говорил он конгрессменам. – Насколько мне известно, те люди были писателями и поэтами, а жизнь литературного работника, какой бы она ни казалась со стороны, и так довольно тяжела. И мне не хотелось бы для кого бы то ни было создавать дополнительные трудности. Я прошу вас этот вопрос мне больше не задавать».

Отказ Миллера назвать фамилии стал поводом для его легального судебного преследования. Через месяц после его первого появления перед Комитетом палата представителей, рассматривая его дело о неуважении к конгрессу, большинством голосов признала драматурга виновным по статье, которая грозила ему тюремным заключением на год. Его признали виновным, но он подал апелляцию и через два года был оправдан. Мэрилин Монро в этой тяжбе приняла его сторону и неизменно поддерживала Артура.

Когда ее попросили прокомментировать свидетельские показания, даваемые Миллером конгрессу, она прикинулась заурядной обывательницей. «Я не слишком сильна в политике, – сказала она. – Мне нужно было бы поговорить с ним, и я думаю, что он очень устал». Два года спустя, когда дело наконец решилось в пользу драматурга, она заметила, что никогда не сомневалась в его исходе, «потому что я уже много лет изучаю Томаса Джефферсона, а по Томасу Джефферсону выходило, что его дело должно было обернуться именно таким образом...».

Разыгрывая из себя наивную простушку ради Миллера, Мэрилин на самом деле училась применять природную смекалку в делах политического порядка. Встречаясь с журналистами во время выпавшей Миллеру тяжбы с Комитетом, она была образцом достоинства и молчаливой поддержки. Сама аура Мэрилин защищала Миллера от враждебного настроя общественности, чего не было ни у одной из жертв Комитета. Благодаря прессе и усилиям Мэрилин Миллер предстал миру не в образе писателя левого толка, подвергнувшегося нападкам, а в образе измученного возлюбленного секс-символа страны. Позднее Мэрилин помогла Артуру и материально. По совету своего финансового помощника, Генри Розенфельда, она оплатила за Миллера львиную долю устрашающих по своим размерам государственных пошлин.

Мэрилин снова доказала, – если это еще нуждалось в подтверждении – что умеет быть смелой. В 1960 году она сказала английскому корреспонденту У. Уиттерби: «Некоторые из тех ублюдков в Голливуде хотели, чтобы я бросила Артура, они говорили, что он погубит мою карьеру. Они родились трусами и хотели бы, чтобы и другие были подобны им. Одна из причин того, почему я хочу победы Кеннеди, состоит в том, что Никсон причастен к происшедшему».

За год до ее смерти о комитетских слушаниях говорил с Мэрилин студент Дэнни Гринсон, сын ее психиатра. «Мэрилин рассказывала, – вспоминает Гринсон, – что якобы сказала Миллеру: „Ты не можешь позволить этим ублюдкам пинать себя. Ты должен дать им отпор“. Конечно, в политике она была совершенно неискушенным человеком, но инстинктивно всегда становилась на сторону жертвы несправедливости, – как мне кажется – на сторону того, кто прав. В Мэрилин было много такого, чего с первого взгляда и не увидишь».

* * *

Если не считать Миллера, среди знакомых Мэрилин было много людей, которые, по терминологии пятидесятых годов, относились к левым крайним. В Комитете по расследованию антиамериканской деятельности имелись сведения и на Ли и Паулу Страсбергов, что давало повод причислить супругов к так называемому «коммунистическому фронту». Паула, бывший член Коммунистической партии, была теперь репетиторшей Мэрилин. Для ФБР эти обстоятельства не остались незамеченными.

Повторные мои обращения в ФБР с просьбой выдать для ознакомления документы, касающиеся Мэрилин, благодаря закону о свободе информации, все же увенчались успехом. Первые записи, датированные 19 августа 1955, относились к начальному периоду пребывания Мэрилин в Нью-Йорке. С момента новых знакомств прошло всего несколько месяцев. Прежде чем выдать мне материалы, цензор, руководствуясь пунктом Б-1 об изъятии, вымарал из них почти все сведения. Категория Б-1 включает материалы, относящиеся к национальной безопасности, но часто применяется для изъятия сведений, имеющих отношение к иностранным делам, Судя по резолюции, наложенной на этот рапорт, документ также направлялся помощнику директора отдела планирования (Deputy Director of Plans) в Центральном разведывательном управлении.

Другие документы по Монро того периода выдаче не подлежат, так как причисляются к высшей категории секретности, поскольку имеют отношение к государственной безопасности. Читатели, которых раздражают порядки ФБР, возможно почувствуют некоторое облегчение, узнав кое-какие подробности о его директоре. Дж. Эдгар Гувер, у которого в сороковые годы был только один близкий друг, его коллега по службе, с гордостью показывал в своем доме оригинальное издание «обнаженного» календаря Мэрилин.

21 июня 1956 года, в самый разгар дачи свидетельских показаний конгрессу, безопасность Артура Миллера по его вине оказалась под угрозой. На вопрос, почему он недавно хотел получить разрешение посетить Англию, тот ответил: «У меня две цели. В Англии готовится к постановке моя вещь, „Вид с моста“. Идут переговоры. Туда я намерен отправиться с женщиной, которая в скором времени станет моей женой. Вот – моя цель». Потом, разговаривая с репортерами в Вашингтоне, Миллер уверял, что неблагоприятную рекламу ожидать не приходится. Он прямо сказал, что собирается жениться на Мэрилин Монро «очень скоро».

В тот же день за обедом в Нью-Йорке Мэрилин позвонила Норману Ростену. Она была на грани истерики. «Ты слышал? – спросила она. – Он всему миру заявил, что собирается жениться на Мэрилин Монро. На мне! Ты можешь поверить в это? Ты же знаешь, что по-настоящему он никогда не просил меня об этом. Ты должен приехать ко мне немедленно. Я нуждаюсь в моральной поддержке. Вернее в помощи. Я здесь в осаде, сижу, запершись в номере. Газетчики пытаются прорваться, они повсюду – в фойе, в коридорах».