Текст книги "Второе предупреждение (ЛП)"
Автор книги: Энни Карлайл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава 16
Ты
H
анна так и не добирается до дома Кэла в воскресенье.
Всю дорогу туда она пыталась придумать предложение, которым могла бы начать. Но ее пейджер отключается – то есть ее пейджер, и мой, и Кэла, и Риверы, и Райли, и остальной смены – все отключаются последовательно, как это бывает, когда диспетчеру нужно провернуть пять разных операций и нет времени на изящество.
Вместо этого она едет на станцию, потому что шоссе 12 в семи милях к западу от города, где мир, с его бесконечной способностью импровизировать в худшие моменты, чем вы могли бы придумать по сценарию, охвачен огнем.
Я уже был в грузовике, когда она подъехала. Она паркуется рядом со скорой на своей личной машине – не на процедуре, потому что Ханна не была на смене десять минут назад, потому что сегодня у нее нет расписания ... у большинства из нас его нет, потому что мы все услышали свои пейджеры и пришли. Медицинский – это коротко. Медицинский – это всегда коротко. Она ставит машину на стоянку, вбегает в отсек в гражданской одежде и за девяносто секунд становится на очередь. Быстрее всех, кого я когда-либо видел, потому что у Ханны Ларсен самые быстрые руки.
"Беги вниз".
– Многоцелевой автомобиль, – рявкает Дерек. – Три машины, одна грузовая, шоссе 12, к западу от отметки шестой мили. Грузовик предназначен для доставки крупногабаритных грузов. Харрисон говорит, займитесь танком. Одного придавило в седане, двое ходячих раненых, один отказывается от медицинской помощи, у водителя грузовика сотрясение мозга ".
"Кэл?" Ханна спрашивает меня.
– Двигатель включен. Уже катится. Райли за ним в подсобке.
"Я?"
– Со мной на спасательной операции. Я выбрался.
Мы катимся.
Ханна, сидящая в машине скорой помощи рядом с новым врачом – Руизом, три месяца назад окончившим школу, с побелевшими костяшками пальцев, но твердая, – сжимает челюсть так, как она сжимает ее, когда перед ней то, что она собирается сделать. Я на секунду вижу ее челюсть через окно кабины, когда мы отъезжаем.
Я больше на это не смотрю.
Пробежка до отметки шестой мили занимает четыре минуты. За эти четыре минуты я делаю то, что делал на каждом забеге с тех пор, как мне исполнилось двадцать три, а именно становлюсь человеком, который находится в бегах. Этому трюку научил меня мой первый капитан. Бреннан, ты не можешь сводить свой день к звонку. Ты заканчиваешь день в участке. Ты заберешь его на обратном пути. Я провожу день на вокзале. Я оставляю Тая, Ханну и Кэла, барбекю и речь, которую мать Ханны копила годами. В такси со мной только одно: головоломка. Схема сцены, которую я еще не видел. Последовательность, в которой я буду подходить к ней. Перечень инструментов.
Дерек ведет машину так, словно опаздывает на свадьбу. Дерек – лучший водитель, который у нас есть.
"LP", – говорит он. "Это будет то, что нужно".
–Ага.
– Мы хотим, чтобы Кэл убрался с грузовика.
– Так называет это Кэл.
– Но как насчет ...
– Кэл называет это, Дерек.
–Хорошо.
Мы поднимаемся на холм.
Под нами, на обочине шоссе 12, днем, в мягком оранжевом свете, – сцена.
Это очень плохо.
Седан лежит на крыше. Кроссовер съехал с насыпи, врезавшись передней частью в ограждение. Хэтчбек заваливается набок – неповрежденный, но пустой, водитель стоит рядом с ним с телефоном у уха и курткой на лице, потому что его, я полагаю, вырвало. А поперек разделительной полосы, на боку, стоит грузовой автомобиль: белый, с логотипом компании "пропан", который я видел на указателях всю свою жизнь, а под грузовиком медленно и ярко растекается по гравию какая-то жидкость, которую мне не нужно пробовать на вкус, чтобы определить. Водитель уже вышел; Ривера рядом с ним, на плече, прижимает марлю к рваной ране на голове. Грузовик не горит – точнее, намеренно не горит – и останется не горящим до тех пор, пока нам потребуется извлекать придавленного водителя из перевернутого седана, и в это время целая округа людей будет стоять в радиусе ста футов от трехсот галлонов жидкого пропана, стекающего по гравийной обочине на солнце.
"Кэл".
"На нем", – говорит Ривера.
Кэл заглушает двигатель на обочине шоссе в пятидесяти футах позади. Он оказывается у пульта управления насосом еще до того, как его дверь полностью открывается.
– Теперь пенопластовое одеяло. Тай, выбирайся, и я хочу, чтобы ты поторопился – у нас тут конверт.
"Принято".
Ханна уже в седане с Руисом. Водитель, женщина, лежит вниз головой на ремне безопасности, сильно прижатая к рулю куском кроссовера, который пробил заднее пассажирское окно. Она в сознании. Она кричит. Она дышит. Все это информация.
– Жизненно важные органы? – Спрашиваю я, приближаясь с челюстями машины жизни.
"Пульс сто тридцать, давление держится, дыхательные пути открыты, GCS четырнадцать". Ханна не смотрит на меня. "У нее перелом бедренной кости, и я беспокоюсь за ее таз. Освободите мне место через тридцать секунд".
"Принято".
– Тридцать, Тай.
"Принято".
Дерек у другой двери с разбрасывателями. Мы работаем. Я не смотрю на Ханну. Ханна не смотрит на меня. Мы говорим о цифрах, шарнирах и гидравлике, мои руки выполняют работу, которой их обучили, и первая дверь открывается за двадцать две секунды. Ханна проскальзывает под подоконник со своими носилками и медицинским пакетом, и мы обе перестаем быть двумя людьми и становимся машиной на стыке кризиса и не-кризиса.
"Cal – статус грузовика".
– Спускается пенопластовое одеяло. Я хочу, чтобы ты убрался оттуда меньше чем через шесть.
–Вас понял шестой.
– Пять, если сможешь.
–Принято пять.
Мы с Дереком выдвигаем стойку "Б". Ханна внутри разговаривает с водителем. Имя водителя, как я случайно узнаю, Морин. Морин шестьдесят семь, она едет навестить свою сестру в Гамильтон и, перевернувшись вверх тормашками в седане, спрашивает Ханну, успеет ли она к обеду, потому что она должна принести ветчину. Ханна говорит взволнованным голосом: Морин, ты поедешь в Миссула Дженерал, и там тебе дадут что-нибудь очень вкусное от боли, а потом вы с твоей сестрой будете есть ветчину на следующей неделе, и когда ты это сделаешь, я хочу сфотографироваться, потому что я люблю ветчину. Морин смеется – это лучше, чем кричать, – а я не отрываю глаз от столба "Б", но осознаю, что на частоте, которую не могу себе позволить использовать, я влюблен в женщину, которая может уговорить шестидесятисемилетнего мужчину с возможным переломом таза посмеяться над хэмом.
Стойка опускается. Сиденье освобождается. Ханна, Руиз и я укладываем Морин на доску. Дерек уже расчищает место для носилок. Доска выдвигается. Мы укладываем ее на каталку. Руиз спешит к машине скорой помощи, в то время как Ханна остается для вторичного обследования – двадцать секунд на плече, ухо к груди – и Морин заряжена, Руиз переворачивается, и Ханна возвращается к месту происшествия.
И когда она поворачивает, грузовик сдвигается с места.
Ничего драматичного. Ничего громкого. Грузовой автомобиль, лежащий на боку по другую сторону разделительной полосы, перемещается примерно на три дюйма на домкратах, которые устанавливал Кэл. Это особое физическое событие: грузовик не собирается опрокидываться дальше, не собирается зацепляться, просто по—другому распределяет свой вес на домкратах – и при этом передает четыре тысячи фунтов через длинный рычаг, который на земле заканчивается под левым ботинком Кэла Ларсена.
Кэл этого не предвидит.
Кэл смотрит, как опускается пенопластовое одеяло.
Кэл делает небольшое движение назад, как человек, который слишком поздно осознал, что там, где стоит грузовик, теперь земля, и проходит под краем рычага под недостойным углом.
Он не раздавлен.
Он подстрижен.
Обрезанный – это совсем другое дело, чем раздавленный.
Удар на четыре тысячи фунтов с помощью рычага опрокидывает Кэла Ларсена на спину на гравий, его плечо выходит из сустава, а голова ударяется о край кузова грузовика при падении именно с той скоростью и под тем углом, которые выводят его из игры.
Ривера видит это первым.
Ривера кричит: "ЧЕЛОВЕК РАНЕН".
Мы с Дереком бегом преодолеваем разделительную полосу.
Вот что я сделаю в следующие шестьдесят секунд.
Я не думаю о Ханне.
Я не думаю о том, является ли Кэл моим лучшим другом.
Я не думаю о том, что мы с ним сделали.
Я думаю о GCS. Пульс. Дыхательные пути. Прикреплена ли его голова к шее так же, как это было две минуты назад. Я опускаюсь на гравий. Я проверяю его зрачки. Они реагируют. Он вне игры.
"Кэл".
Ответа нет.
"Кэл".
Ничего. В двух дюймах от его лица. Слышно его дыхание. Слышен пульс на сонной артерии. Плечо безошибочно отделено – сустав торчит под воротником его рубашки, где его быть не должно. Кровь в его волосах. Много крови. Из рваных ран на голове течет кровь, как обычно. Его глаза открыты.
"Кэл".
"Бреннан?"
"Да".
– Мое плечо. У него грубый голос.
– Я знаю.
"Ой".
– Я знаю.
– Неужели моя голова ...
– Голова в порядке. Тебя подрезали.
"Грузовик".
"Грузовик".
"Идиот".
"Да".
"Хорошо". Его глаза снова закрываются. Дыхание ровное. Зрачки хорошие.
Я слышу Ханну раньше, чем вижу ее.
Она стоит в двух футах позади меня и говорит голосом, которого я не слышал с тех пор, как ей было пятнадцать и капитан ее отца подошел к двери: "Тай. Двигайся."
Я двигаюсь.
Ханна делает свою работу.
Ханна Ларсен, парамедик, лежит рядом со своим братом на гравии шоссе 12, ее руки делают маленькие точные движения, которые делают руки, когда пациент – это еще и человек, которого ты любил дольше всех, и она не может позволить ни одному факту помешать им обоим. Она снова проверяет его зрачки, пальпирует шею, надевает шейный воротник. Она вызывает доску. Руиз возвращается бегом. Она руководит вторичным отделением так же, как руководила отделением Морин, – быстрее, если уж на то пошло, злее к себе по этому поводу, потому что она не позволяет имени пациента влиять на алгоритм, которому ее обучали.
Я стою, повернувшись к ней спиной, потому что взгляд на ее лицо прямо сейчас сломал бы что-то в нас обоих, что мы не можем позволить себе сломать на этой обочине шоссе.
Я возвращаюсь к грузовику. Я делаю свою работу.
Пенопластовое покрытие выдерживает. Грузовик больше не трогается с места. Компания, производящая пропан, отправляет средства защиты двадцать три минуты спустя. Второй водитель загружается и отправляется. По радио сообщают, что Морин уже находится в больнице штата Миссула и спрашивает медсестер о ветчине. Шеф полиции Родригес прибывает через тридцать пять минут, в воскресенье на собственном грузовике, потому что у нее тоже сработал пейджер. Она стоит на обочине в бейсболке и без всякого выражения наблюдает за происходящим целых пять минут. Затем она подходит ко мне.
"Положение дел с Ларсеном".
"Направляется в больницу Миссулы. Состояние стабильное. Вероятно, сотрясение мозга. Плечо вывихнуто", – говорит Ханна, делая шаг вперед.
"Тяжесть сотрясения мозга".
– Неизвестен. При отправлении в сознании. К моменту погрузки – пятнадцать GCS.
Родригес поворачивается ко мне. – Ты руководил эвакуацией?
– Да, сэр.
Она поворачивается обратно к Ханне. – Ты очистила Морин за считанные секунды?
– Да, сэр.
– Вы оба молодцы. Она на мгновение замолкает. – Бреннан.
"Шеф".
– Когда ты закончишь здесь, отправляйся в больницу. Ты стоишь за дверью палаты Кэла, пока его сестра не скажет тебе, что ты можешь войти. Ты не пытайся войти раньше этого".
– Да, сэр.
Она смотрит на меня на секунду дольше, чем шеф полиции смотрит на своих парней.
– С ним все будет в порядке.
– Да, сэр.
– Я видел и похуже.
– Да, сэр.
– Тебе разрешено дышать.
Я дышу. Один раз. Я кладу руку на капот спасательной машины, чтобы хоть на секунду удержаться на ногах – никто, кроме Родригес, этого не видит, – она кивает и уходит, а я возвращаюсь на линию.
Остальная часть сцены занимает еще девяносто минут. Поездка обратно на станцию занимает двенадцать. В кабине тихо – никто не разговаривает, по радио передают новости Морин (состояние стабильное, операция удалась) и Кэла (сотрясение мозга 2 степени, ночь на наблюдении, плечо вправлено в полевых условиях, операция не требуется). Испытываемое облегчение не вызывает дара речи. Руки Дерека на руле немного дрожат. Я ничего не комментирую. Он тоже.
Мы добираемся до дома, разбираем оборудование. Родригес в бухте. Она смотрит на каждого из нас, пока мы проходим мимо – подсчет, который шеф делает каждый раз, когда экипаж возвращается домой, небольшая физическая проверка тел. Когда ее взгляд останавливается на мне, она вздергивает подбородок: уходи. Я ухожу.
Я еду в Миссула Дженерал.
В восемь пятьдесят семь воскресным вечером, все еще в своей очереди, потому что я не зашел переодеться, я стою в коридоре перед комнатой 314, где мой лучший друг отсыпается после сотрясения мозга с перевязью на плече.
Ханна в комнате. Кэла нет. Позвонили их матери, она в часе езды.
Ханна выходит в девять ноль три, тихо закрывает дверь и смотрит на меня. Она плакала в какой-то момент в течение последнего часа и перестала, удерживая прекратившийся плач на ниточке, которую я вижу отсюда.
Мы не разговариваем.
Она подходит ко мне, утыкается лбом в мою ключицу и остается там.
В коридоре плохое флуоресцентное освещение. Женщина, толкающая тележку с бельем. За тремя другими дверями еще трое людей в трех других степенях худшего дня в чьей-то жизни. Коридору наплевать на нас с Ханной. Нам наплевать на коридор.
– С ним все в порядке. Ее голос проникает в мою аудиторию.
– С ним все в порядке.
– Я почти ...
– Ты этого не делал.
– Я собиралась сказать ему сегодня. Она делает глубокий вдох. – Я припарковалась у его дома в четыре тридцать семь.
– Я знаю.
– Я собирался сказать ему, Тай.
– Я знаю.
– А потом пейджер ...
– Я знаю.
– А теперь ...
– Я знаю.
Она не заканчивает предложение. Ей и не нужно. Предложение такое: Я не могу сказать ему сегодня вечером. И еще: я собирался, а потом мир чуть не забрал его, и я не могу забрать его снова своими собственными словами.
Я знаю.
Я держу ее в коридоре больницы Миссула Дженерал у комнаты 314, пока ее мать едет к нам из Коппер-Риджа, и я не говорю ей, что ей все еще нужно рассказать, а она не говорит мне, что сделает это. То, что стоит между нами в этом коридоре, – это особое молчание двух людей, которым в качестве предварительного просмотра вручили версию наихудшего сценария – и мы оба рассматриваем ее на свет, рассматриваем со всех сторон и приходим к одному и тому же выводу: мы не можем продолжать делать что-либо из этого так, как делали это раньше. Мы не собираемся. Следующие сорок восемь часов докажут это.
"Тай".
–Ага.
"Отвези меня домой. Не к себе, не ко мне – я имею в виду Коппер-Ридж. Главная. Просто отвези меня домой".
– Твоя мама ...
– Она будет здесь через сорок пять минут. Кэла нет. Здесь нечего делать. Мне нужно, чтобы меня здесь не было".
–Хорошо.
Она отстраняется. Ее лицо все еще мокрое. Она смотрит на меня.
– Я чуть не потерял его.
– Я знаю.
– Я не собираюсь его терять.
– Я знаю.
– Я тоже не собираюсь тебя терять. Ее глаза не отрываются от моих. – Это был не вопрос.
–Хорошо.
– Отвези меня домой, Тай.
–Хорошо.
Я отвожу ее домой. Я не ухожу.
Позади нас, в номере 314 отеля Missoula General, мой лучший друг отсыпается после сотрясения мозга и еще не знает – не узнает еще двадцать два часа, не узнает до тех пор, пока коробка с курицей кунг пао не упадет на пол его собственной кухни, – что человек, державший за руку его сестру в том коридоре, был тем же человеком, который молча держал ее с 2016 года, и тишина на исходе. Не потому, что нас поймали. Потому что мир почти отнял его у нас, и мы не хотим позволить этому отнять нас друг у друга в любой версии, где он живет, и притворяемся, что это не так.
Глава 17
Ханна
T
y не уходит.
Он отвозит меня обратно из Миссулы на своем грузовике, одна рука на руле, другая на центральной консоли, там, где моя рука. Поездка занимает час. Я ничего этого не помню. На шоссе темно. Где-то в окрестностях Лоло на обочине дороги есть лоси, и я смотрю на них и не замечаю, что это лоси, пока мы не проезжаем пять миль, и я решительно говорю в лобовое стекло: "Это были лоси".
– Да, – говорит Тай.
Мы не разговариваем всю оставшуюся дорогу.
В десять пятьдесят восемь мы подъезжаем к дому моей матери.
–Наверху.
–Хорошо.
– Со мной.
–Хорошо.
Я поднимаюсь по лестнице босиком, когда вспоминаю, что на мне туфли. Тай стоит у меня за спиной. Дверь закрывается. Мои ботинки для явки стоят у коврика – я не знаю, когда я получил свои ботинки для явки. Весь вечер в заикании.
– Мне нужно что-нибудь съесть.
–Хорошо.
–Я не собираюсь ничего есть.
–Хорошо.
– Сначала я приму душ.
–Хорошо.
– Пойдем со мной.
–Хорошо.
Ванная комната маленькая, душевая с занавеской. Я включаю воду и стою спиной к Таю, пока снимаю форму. Он стоит, прислонившись спиной к раковине, и никто из нас не прикасается друг к другу, и никто из нас не произносит ни слова. Воде требуется много времени, чтобы нагреться. Я просунул под нее руку – моя рука дрожит – и говорю, не оборачиваясь:
– У меня трясутся руки.
– Потому что ты обратился за медицинской помощью к своему брату. Его голос тихий позади меня.
– Это ...
"Ты проделала хорошую работу, Ханна".
–Хорошо.
– Ты это сделал.
Он обходит меня – не для того, чтобы обнять, просто убавляет воду на полградуса. Он знает мою температуру. Он ставит его и отступает назад.
Мы долго не разговариваем.
Я под водой. Он позади меня. Его рука на моей спине, не двигается – теплая тяжесть между лопатками. Вода льется на нас обоих, и мои волосы прилипают к лицу, и я снова плачу, но не так, как плакала в его постели тем утром. Это плач поменьше и уродливее. Это крик женщины, которая за последние несколько часов чуть не потеряла своего брата – технически, она его не потеряла, – но которой показали, как шоссе показывает людям вещи, как будет выглядеть его потеря. Которой пришлось самой подкладывать под него доску. Которая не может этого не видеть.
Рука Тая не отпускает мою спину.
– С ним все будет в порядке. У моего уха, очень тихо.
– Я знаю.
– Сотрясение мозга 2-й степени...
– Я знаю, Тай.
–Я знаю, что ты знаешь. I'm – "
– Я знаю, что ты делаешь. Спасибо.
–Хорошо.
– Не говори больше ничего разумного.
–Хорошо.
Я оборачиваюсь. Мое лицо в грязи. Вода теплая. Его лицо – это то лицо, на которое я смотрю целую вечность – мокрое, волосы прилипли ко лбу, те же глаза – и он здесь не с каким-то планом. Он здесь, потому что я попросила его об этом. Он здесь, держит меня за руку, потому что я попросила его об этом. Он больше ничего не делает.
–Прикоснись ко мне.
" Ханна ... "
–Прикоснись ко мне, Тай.
– Вы ...
"Я не в порядке. Я не собираюсь быть в порядке. Я не хочу говорить об этом. Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Не исправляй меня. Прикоснись ко мне так, как ты прикасался ко мне вчера утром.
– Вчера. Он наклоняет голову. – Это было сегодня утром, Ханна. Вчера было барбекю.
"О боже мой".
–Ага.
– Это было вчера.
– Это было вчера.
– В этом есть все ...
–Ага.
–Прикоснись ко мне.
Он знает.
Дело не в спальне. Это душ с пластиковой занавеской, вода начинает остывать, и мы двое на четырехфутовом пространстве, держимся за руки друг за друга, потому что мир чуть не отнял третью ножку штатива, на котором мы балансировали годами. Штатив закачался. Единственный ответ, который мое тело может сгенерировать на это колебание, – это держаться.
Он обнимает меня.
Конкретно.
Внимательно.
Он знает, что делает. Он знает это с двадцати трех лет. Он не утратил осознания за те десять лет, что мы не прикасались друг к другу. Если уж на то пошло, осознание этого стало для него еще хуже, потому что Тай Бреннан, оставшись наедине с тем, что ему дорого, обращает на это внимание тем сильнее, чем дольше он это отрицает, – и память обо мне, которую он пронес через десятилетие, когда не прикасался ко мне, превратилась во что-то, под чем мне очень трудно сохранять равновесие.
– Я чуть не потерял его.
– Я знаю. Его рука скользит по моей пояснице.
– А если бы я ... если бы я ...
– Ты этого не делал.
– Если бы я это сделал, я бы тоже потерял тебя, потому что ты бы ... ты бы...
"Ханна".
– Ты бы ушел со станции. Ты бы...
"Ханна".
– Ты бы ушла от меня , потому что я была бы его сестрой , и ты была бы причиной , и я ...
Он выключает воду. Он заворачивает меня в полотенце, не выходя из ванны, – обеими руками обхватывает меня, – а потом берет мое лицо в ладони и говорит с той особенной прямотой, которая выводила меня из себя неделями:
– Я бы не ушел. Я был бы с тобой завтра. С тобой послезавтра. На той кухне с твоей матерью, так, как я был на той кухне с детства, наблюдая, как она переживает худшее, что когда-либо случалось с ней во второй раз. Я бы никуда не пошел. Потому что она моя вторая мать , а ты ...
–Ненадо.
–Ты ...
"Тай".
"Ты мой человек, Ханна".
Полотенце поддерживает меня. Его руки на моем лице поддерживают меня.
Я плачу сильнее, чем когда-либо плакала перед другим человеком за годы, прошедшие после смерти моего отца, – как женщина, которая берегла это так же, как моя мать берегла свою речь, – и он улавливает все это. Он не говорит больше ни одной разумной вещи. Он не говорит мне, что все будет хорошо, и не просит меня дышать, и когда я могу дышать, я поднимаю руку, кладу мокрые ладони на его подбородок и притягиваю его рот к своему.
– Пойдем со мной в постель.
–Хорошо.
Кровать есть кровать.
Лампу, на этот раз, выключаю я – я ни перед кем не притворяюсь, и мне не нужен свет, чтобы засвидетельствовать все это, – но я оставляю включенным свет в холле, так что черты его лица все еще видны, особая серебристая линия вдоль подбородка.
Это не драка.
Это не решение.
Это не гравитация.
Это очень медленный, очень обдуманный разговор между двумя телами, которые затаили дыхание.
Он разворачивает полотенце так, как вы разворачиваете подарок, с которым не собирались торопиться. Он укладывает меня, потом себя, и он не торопится – особенно не торопится. Он позволяет мне быть тем, что диктует скорость, и скорость, которую диктую я, – это скорость женщины, которая провела час в больничном коридоре, которая провела часы до этого, набирая номер на скорости шоссе, наполовину наблюдая, как истекает кровью ее брат, и которой нужна не гравитационная версия этого, а нежность.
Он дарит мне нежность.
Он дарит мне нежность так же, как наливает кофе: тщательно, без комментариев, столько раз, сколько мне нужно.
Между делом он произносит мое имя.
Не как реплика. Как подтверждение.
Ханна, когда я отвожу взгляд от его лица. Ханна, когда у меня перехватывает дыхание в плохом смысле. Ханна, когда это зацепляет по-хорошему. Имя – это якорь. Это тянет меня обратно в комнату каждый раз, когда моя голова пытается вернуться к гравию. За все годы знакомства со мной он никогда не произносил мое имя так много раз за одну ночь. Я считаю их случайно. К тому времени, когда все закончится, я сбился со счета, в чем весь смысл, в чем то, что он делает, и что работает.
Потом он ложится на спину рядом со мной, его рука лежит на моей груди.
–Твоя рука.
–Ага.
"Лежит у меня на сердце".
–Ага.
– Оставь это.
–Хорошо.
Долгое время никто из нас не двигается.
На потолке нет утка. Это мой потолок – гладкая краска, трещина в одном углу, которая появилась с тех пор, как я переехала. Лампа в прихожей отбрасывает на пол желтый прямоугольник. Рука Тая поднимается и опускается в такт моему дыханию.
– Я должна сказать ему завтра.
– Я знаю.
– Даже несмотря на то , что он ...
– Я знаю.
– Я чуть не потеряла его, и мне все еще нужно...
– Я знаю.
– Мама сказала: " Я останавливаюсь.
– Скажи мне, что сказала мама.
"Она сказала, что я бегун. И я сказал, что знаю. Она сказала, что разница между бегством и пребыванием заключается в том, что стоимость бега заключается в том, что у вас никогда ничего этого не было, а стоимость пребывания – в том, что вы теряете это позже. И она сказала, что предпочла бы иметь моего отца и потерять его, чем никогда его не иметь.
– Это похоже на твою мать.
– Она копила это десять лет.
– Я знаю.
– Откуда ты знаешь.
"Потому что я наблюдал, как твоя мать наблюдала за тобой в течение многих лет, Ханна".
"О".
–Ага.
Удар.
– Твоя рука собирается оставаться там всю ночь?
– Если ты этого захочешь.
– Я этого хочу.
–Хорошо.
Мы долго лежим так. Мое тело слишком переполнено чем—то, чтобы заснуть – больше не страхом, не желанием. Слово, которого у меня пока нет. Такое слово, как остаться, если бы оставаться тоже было глаголом. Я остаюсь. Впервые в моей взрослой жизни я остаюсь: в постели, с мужчиной, в городе, со своей семьей, в разгар кризиса, не планируя никуда уезжать.
В два часа ночи на тумбочке у кровати жужжит мой телефон. Тай на дюйм приподнимает голову.
–Твой телефон.
– Я вижу это.
Это мама.
Мама: Состояние Кэла стабильное. Спящие. Я в больнице. Я останусь на ночь. Иди спать, Ханна. Я люблю тебя.
Я прочитал это дважды.
Я: Я тоже тебя люблю. Спасибо. Скажи ему, когда он проснется, что я приду утром.
Она отвечает почти сразу.
Мама: Тай с тобой.
Я смотрю на телефон. Я смотрю на Тая. Я печатаю.
Я: Да.
Мама: Хорошо. Скажи ему, что я люблю его.
– Моя мама говорит, что любит тебя.
Его глаза закрыты, рука все еще на моей груди. На его лице появляется нечто такое, чего я никогда не видел – ни улыбки, ни хмурого выражения, ничего такого, чему можно было бы дать название. Это лицо мужчины, которого любила мать, в которой он нуждался годами, даже не сказав об этом.
– Скажи ей. Очень мягко.
– Скажи ей что.
– Скажи ей, что я тоже ее люблю.
Я набираю:
Я: Он тоже тебя любит.
Мама: Я знаю. Иди спать.
Я кладу трубку. Рука Тая не двигается.
– Я собираюсь рассказать Кэлу завтра. В больнице.
– Тебе не обязательно делать это там.
– Я знаю. Я собираюсь. Потому что, если я не сделаю это там, я сделаю это во вторник, а во вторник я сделаю это в среду. Я должен сделать это завтра".
– Ты хочешь, чтобы я кончил.
Я думаю об этом – Тай в ногах больничной койки Кэла, пока произношу предложение. Кэл, потрясенный, впервые слышит это, когда Тай находится в палате. Лицо Кэла. Что справедливо по отношению к каждому из них и ко мне.
"Нет. Я хочу сделать это один. А потом я хочу позвонить тебе. Мы с тобой сделаем следующую часть вместе, но ту, что касается рассказа, я должен сделать один. Я тот, кто должен это сделать ".
–Хорошо.
– Не потому, что тебя не должно быть в комнате.
–Хорошо.
"Потому что сначала он должен услышать это от меня. Не видеть, как ты стоишь там, пока я это говорю. Ему нужно услышать свою сестру, а когда он перестанет злиться на сестру, он сможет увидеть тебя ".
"Хорошо, Ханна".
"Правильно ли я это делаю?"
"Да". Его большой палец касается моей груди. "Потому что это то, что ты пыталась понять с тех пор, как решила рассказать ему, и ты только что поняла это без шуток. Ты все делаешь правильно".
Я утыкаюсь лицом ему в плечо.
Я сплю крепко и не шевелясь, так, как спишь ты, когда твое тело наконец верит, что человек рядом с тобой не уйдет, пока ты под кайфом. Я уже много лет так не спал.
Утром Тай все еще здесь, его рука на моей груди.
Я просыпаюсь и смотрю на него – он спит. Его лицо потеряло терпение, которое сохраняло неделями. Во сне это просто лицо. В уголке его рта виднеется небольшая морщинка от улыбки. Его волосы в беспорядке. Он мой.
Я долго лежу и смотрю на него.
Потом я встаю. Готовлю кофе. Одеваюсь. Я не бужу его. Я пишу записку на обороте продуктового чека – Еду в больницу. Позвоню тебе после. – Х. – и оставляю это на подушке рядом с его рукой, а сама иду сказать брату то, о чем не говорила ему годами.
