Текст книги "Второе предупреждение (ЛП)"
Автор книги: Энни Карлайл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Глава 14
Ты
Я
просыпаюсь оттого, что Ханна Ларсен спит на боку рядом со мной, ее волосы прилипли к наволочке в виде маленькой системы погоды, и первое, о чем я думаю, это то, что, если мы собирались соблюдать осторожность, нам не следовало назначать это на день ежегодного барбекю по сбору средств Station 7. Вторая вещь, о которой я думаю, это то, что я больше не в том положении, чтобы говорить о чем-либо осторожно.
Я тихо готовлю кофе и приношу ей.
Она открывает один глаз.
– У тебя нет сливок?– спросил я.
– У меня есть сливки.
–Я не хочу сливок.
–Хорошо.
– Я проверяю, не паникуешь ли ты.
– Я не хочу. Она садится. Простыня обернута вокруг ее талии. На ее ключице остался небольшой след от моего рта, который я замечаю ровно в ту же секунду, когда она замечает его в зеркале на другом конце комнаты, и она смотрит на него, и она смотрит на меня, и мы оба молча решаем, что сегодня будет день водолазки. Сегодня барбекю.
Я совсем забыла о барбекю.
Я не забыла о барбекю.
– Сегодня у нас барбекю.
– Сегодня барбекю, – говорит Ханна.
– С нами все будет в порядке.
–Тай?-спросиля
– С нами все будет в порядке.
– С нами не все будет в порядке.
"Определение точное".
"Прекрасно" – это слово, означающее состояние, в котором Кэл на публичном мероприятии по сбору средств перед восемьюдесятью общинами не определяет, что его лучший друг и его сестра за последние двадцать четыре часа ...
–Хорошо.
–Хорошо.
– Так что мы будем осторожны.
– Мы будем осторожны. Она отпивает кофе. Ни один из нас не смеется над словом "осторожный". Мы оба относимся к этому слову с уважением.
Барбекю устраивается на парковке пожарной части, потому что каждый год Большой Джим настаивает на том, чтобы устроить его на Водоразделе, и каждый год шеф Родригес выигрывает спор на основании парковки и лицензирования пива, и каждый год Большой Джим все равно привозит свой гриль на станцию и организует вторую, нелицензированную операцию по принципу, что шеф Родригес на самом деле не знает того, что знает шеф.
Станция 7 делает это так, как делают все – слишком много еды, недостаточно стульев, Дерек в особом фартуке с надписью "ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: У ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ МНЕНИЕ, относительно которого он, ежегодно, искренен". Там есть детский дом, предназначенный нашей страховой компанией для детей младше двенадцати лет. В прошлом году Ривера забрался в детский дом после трех кружек пива. Шеф полиции Родригес кричал на него двадцать минут. Крик попал в цитату Риверы из блокнота.
Выглянуло солнце. Восемьдесят один градус. Хороший, но ужасный день.
Ханна уже там. На ней водолазка, солнцезащитные очки, волосы зачесаны наверх, она разговаривает с Джеммой на специфическом языке тела женщины, которая держит бумажную тарелку между собой и остальной вселенной в качестве щита. Джемма делает вид, что помогает ей с бейджиком с именем, при этом явно шепчет, потому что все делает лицо Джеммы.
Я не подхожу. Я подхожу к Дереку.
Дерек у гриля. – Ты дежуришь за булочками. Булочки в грузовике. Он протягивает мне щипцы. Он ухмыляется – именно ухмыляется. Мне не нравится его ухмылка.
– Привет. Его голос понижается, ухмылка исчезает. – Ты в порядке?
"Я в порядке".
–Ты вспотел.
–Уже восемьдесятодин.
–В восемьдесят один год ты весь вспотел.
"Дерек".
– Отлично. Блюдо с булочками. Он возвращается к грилю.
Я иду выполнять обязанности по приготовлению булочек.
Я вижу Кэла. Он несет складной столик, потому что Кэл приходит на каждое мероприятие и сразу начинает таскать складные столики, он ухмыляется чему-то, что сказал Эйден. Он опускает стол и подходит к нам.
– Ты видел мою сестру? Он смотрит на меня.
Эйден отвечает прежде, чем я успеваю это произнести. – Нет. – Это вылетает меньше чем за секунду. Я смотрю на него. Он смотрит на меня с выражением человека, который только что бросился под поезд и был бы признателен за признание.
– Нет. Нет, Кэл, – говорю я.
"Ладно, крутой парень, она у холодильника". Эйден целится в меня, не в Кэла.
– Я спрашиваю, потому что мама хочет знать, привезла ли она мармеладных мишек.
– Верно. "Мармеладные мишки". Я качаю головой. – Не разговаривал с ней.
Эйден поднимает на меня подбородок. – Ты в порядке?
"Я в вертикальном положении".
"Ты озвучиваешь". Он делает жест рукой, который совершенно нелестен и, честно говоря, очень точен. "То, что ты делаешь, когда концентрируешься. Ты концентрируешься?"
– Я на дежурстве по булочке.
"Булочки настолько серьезны?"
– Булочки, – говорю я со всей искренностью, на которую только способна, – это очень серьезно.
Он хлопает меня по плечу и уходит. Я стою там с двумя пакетами булочек для гамбургеров и мельком подумываю о том, чтобы съездить в маленький городок в Монтане, о котором я никогда не слышал, и сменить свое имя на что-нибудь вроде Рик.
Я этого не делаю. Я несу булочки на гриль.
История Академии рассказывается снова.
Это неизбежно. Это рассказывали на каждом собрании "Станции 7" с тех пор, как я присоединился к факультету – как мы относимся к новым стажерам, как мы относимся к старым стажерам, особенно как мы относимся ко мне, потому что я здесь единственный, кто был в академии, когда это произошло. Кэл рассказывает об этом. Официальная версия касается спринклерной системы, состава, ущерба от воды и лица инструктора Уолша. В официальной версии нет Ханны. В официальной версии ее вообще нет.
Сегодня Кэл рассказывает это у гриля с пивом в руке, и по крайней мере двадцать человек в пределах слышимости – Ханна, Райли, я, Дерек, миссис Патель и ее племянник, бухгалтер по ловле окуня (тридцать один, высокий, приятный, совершенно неподходящий рост для Ханны), шеф полиции Родригес, Большой Джим, Джемма и новый стажер, имя которого я не запомнил.
"Итак, представь это", – говорит Кэл. "Общежитие академии. Второй месяц. Бреннан заправляет делами, или думает, что заправляет. Инспекция спринклеров в семь утра, ее должен возглавить Бреннан. Уолш наблюдает ".
– Уолш был чудовищем, – говорю я.
"Уолш был чудовищем. А Бреннан, этот красивый идиот, очевидно, не спал. Он провел ночь за ... чем—то. Я не знаю, за чем. Читает, наверное. Он читатель.
Ханна, сидящая слева от меня, внезапно проявляет интерес к своему салату с макаронами.
– Итак, Бреннан встает перед Уолшем, чтобы возглавить инспекцию, и на нем надето– – Кэл делает паузу. – Я никогда не рассказывал эту часть. Потому что я сидел на этом".
– Что? – спрашиваю я. Я хочу, чтобы это было спокойно.
"Потому что мой партнер—кадет сказал мне много лет спустя: " Сейчас он строит. Я больше не спокоен. "... что Бреннан был одет в то конкретное утро в футболку, которая на самом деле не была его собственной футболкой".
Гриль потрескивает. Дерек наклоняется. Бровь Райли делает свое дело. Ханна перестала есть.
– Не его футболка? – Спрашивает миссис Патель.
–Этоне его футболка. На нем футболка, принадлежащая какому-то другому курсанту с его этажа – мы так и не выяснили, кому именно, – и рубашка на два размера больше, плечевой шов на середине руки ...
"Кэл".
" – и он встает вот так перед Уолшем, и Уолш смотрит на него, а Уолш не говорит ни слова. Просто смотрит. И Бреннан – этот Бреннан, этот человек, – Кэл указывает на меня своим пивом. – Не знает, что на нем чужая рубашка наизнанку. Он думает, что это его. Он думает, что это правильно. Он стоит там сорок пять минут, проводя полную инспекцию в чужой рубашке наизнанку, и Уолш ему это позволяет ".
Команда теряет самообладание. Дерек стучит щипцами по грилю. Ривера хлопает себя по колену. Бровь Райли поднимается на новую высоту. Миссис Патель смеется, прикрывая рот рукой. Большой Джим, молчаливый, дрожит.
Я все еще держу щипцы. Я не могу придумать, что с ними делать.
Ханна смотрит на меня через стол.
Ее лицо абсолютно ничего не выражает.
Непроницаемое лицо срабатывает с эффективностью подушки безопасности. Ее глаза – стена. Ее рот – тонкая линия. Дерек, который ставит на нее в покер со Второй недели, бросает на меня быстрый взгляд – взгляд говорит: мой парень.
– Бреннан. Кэл вытирает глаза. – Ты в порядке?
– Я здесь.
– Вы не знали о ...
– Я не знала об этом, Кэл, нет. Я замолкаю. – Кто тебе это сказал? Вы сказали, партнер-кадет?
– Эээ. – Кэл сжимает зубы. – Я не помню. Много лет назад. Какой-то парень.
Ханна пьет воду. Точнее, она допивает свою воду.
"Это была я", – говорит Ханна.
Все оборачиваются.
– Что? Кэл пристально смотрит на нее.
– Я же говорил тебе. На День благодарения. Ты был пьян. Я же говорил тебе.
– Ты был в академии на той неделе? Кэл поворачивается ко мне.
"Я навещала. Мама взяла меня с собой на ту неделю", – говорит Ханна.
Она говорит, что посетила меня так, как говорит хирург, я сделала разрез – технически точно, а не всю картину целиком. Я смотрю, как она это говорит, и думаю о трех месяцах, которые она молчит, и я думаю о том, что она самая аккуратная лгунья, которую я когда-либо встречал в своей жизни.
– Подожди, правда? Мой голос звучит слишком удивленно.
– Правда. Я видел, как он делал это вживую, Кэл.
Кэл так сильно смеется. Команда гогочет. Миссис Патель вытирает глаза.
Ханна выглядит точь—в-точь как парамедик, излагающий клинический факт на светском рауте – ни ухмылки, ни движения. Она владеет Бесстрастным выражением лица на редкость хорошо, и она также рассказывает одну правдивую вещь, наложенную поверх другой правдивой вещи, и если Кэл начнет складывать ее, все рухнет, как рухнула спринклерная система.
Cal не складывается.
"Почему я не помню тебя в академии на той неделе", – говорит он.
– На той неделе у тебя были проблемы с желудком. Ты два дня провела в медицинском центре.
"Я имею в виду, мы никогда не пересекались. Ты была там на той неделе", – говорит Кэл Ханне.
"Я была там. И видела, как Бреннан надел рубашку незнакомца. Помимо всего прочего", – говорит Ханна.
Она произносит это так категорично, что Дерек давится своим хот-догом. Кэл, благослови его господь, не слышит, как он давится. Он хлопает меня по спине.
"Тай. Приятель. Сидел рядом со своей сестрой десять лет, и ты так и не узнал, что она видела это вживую".
– Нет. Я этого не знал.
– Сестра – доносчица, – говорит Кэл.
– Похоже на то.
Ханна откусывает от своего хот-дога.
Выступление Дерека с резиновым цыпленком и таблицей начинается в час пятнадцать.
Диаграмма представляет собой белую доску с надписью "УЛЫБКА ХАННЫ: НАУЧНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ", дополненную гистограммами, датами и маленькой иллюстрацией в углу с изображением Купидона-пожарного.
На резиновом цыпленке шапочка. Цыпленка зовут Роджер.
– Дамы, – говорит Дерек. -Джентльмены. Большой Джим – папа
"Дерек".
– Я изучал, исключительно в исследовательских целях, улыбку нашей Ханны Ларсен со второй недели ее пребывания на Станции 7 ...
"Дерек".
– ... и я готов сегодня представить...
"Я заплачу тебе сорок долларов, чтобы ты прекратил", – говорит Ханна.
"Сорок не покрывает расходы на исследование".
–Сорокпять.
– Мэм. Вы оскорбляете меня.
–Семьдесят.
– Семьдесят. Он кладет в карман гипотетические семьдесят, кладет курицу и уходит с белой доской. За весь обмен репликами ее лицо ничего не выражало. Команда заливается лаем. Дерек кланяется, направляясь к выходу. Я, стоящий рядом с грилем, не сумел изобразить ни единого выражения лица, и я почти уверен, что Родригес заметил.
Родригес определенно заметил.
Родригес ловит меня у ящика со льдом.
"Бреннан".
"Шеф".
"Хорошая компания".
– Да, сэр.
"Станция работает хорошо".
– Да, сэр.
– Ты же ешь.
– Да, сэр.
– Бреннан. Она прислоняется к холодильнику. – Я занимаюсь этим давно. Тридцать один год. Я видела много смен. Она делает паузу. "И я видела, что конкретно эта смена, за последние несколько недель, проходит через– " – она жестикулирует своим хот-догом, – " период. Корректировка".
– Да, сэр.
– Ты хорошо высыпаешься?
– Да, сэр.
– Вы бы сказали мне, если бы что-то на моем участке помешало моей работе?
Я делаю паузу – не потому, что не знаю ответа, а потому, что она употребила фразу "работа", и от нее у меня по спине пробегает холодок.
– Да, сэр.
– Ты бы сделал это?
– Я бы так и сделал, шеф.
– Хорошо. Она похлопывает меня по плечу и уходит.
Шеф Родригес знает. Она знает, как начальники разбираются в подобных вещах, потому что начальники знают все. Она не просила меня говорить это. Она попросила меня дать понять, что она знает. Разговор на языке вождей окончен. Я уведомлен – неофициально, что она прикроет мою спину, если я сделаю все правильно, и мне нужно будет все оформить, если я этого не сделаю. Правильнее всего разобраться во всем до того, как это придется делать ей.
Я пью воду и оглядываю парковку. Количество людей, которые знают что-то, чего не знает Кэл, больше не является комфортным числом.
Промах происходит около двух.
Я вытираю соус барбекю с запястья Ханны.
Вот и все. В этом-то все и дело. Она ест ребрышко, на внутренней стороне запястья у нее остается соус, и я – не задумываясь, потому что я был рядом с ней сорок пять минут и инстинкт, который я подавлял весь день, тянется к ней, – беру бумажную салфетку из стопки и касаюсь ею ее запястья.
Я делаю это на две секунды дольше, чем нужно. Может быть, на три.
Я не целую ее запястье. Я не держу его. Я вытираю бумажной салфеткой пульсирующую точку барбекю на внутренней стороне ее запястья на две-три секунды дольше положенного, сохраняя невозмутимое выражение лица и положив другую руку на стол.
Я отпускаю тебя.
Я поднимаю взгляд.
Родригес на другом конце площадки поворачивается, чтобы посмотреть на гриль Большого Джима. Большой Джим у своего гриля смотрит на угли. Райли, сидящий слева от меня, полностью развернулся.
И в очереди из трех взрослых, жующих хот-доги между мной и волейбольной сеткой, я ловлю взгляд единственного человека, который видел и не притворяется, и вежливо не смотрит. Он смотрит прямо на меня.
Это Матео – старший сын шефа полиции Родригеса, двадцати двух лет, вернулся домой из колледжа, помогает с баком для замочки. У него нет ни такта, ни общественного положения, чтобы отпустить это. Я наблюдаю, как он смотрит на Ханну, затем на меня, затем на Кэла, который смеется с Эйденом на другом конце площадки. Я наблюдаю, как на его лице отражается решение.
Он поворачивается. Направляется к Кэлу.
Райли, не колеблясь, ставит свою тарелку и перехватывает.
Я не знаю, что говорит Райли. Она произносит это примерно через пять секунд. Матео моргает, кивает и возвращается к резервуару для замочки. Райли возвращается на свое место за столом.
– Что ты ему сказал? – спросил я.
– Расскажу тебе позже.
– Райли ...
– Позже, Тай.
Ханна, которая все это смотрела, сидит очень тихо рядом со мной. Ее кофе пуст, водолазка цела, солнцезащитные очки на ней. На ее правом запястье, с внутренней стороны, слабое пятно от соуса барбекю, до которого я не успел дотянуться за эти две-три секунды.
–Тай?-спросиля
"Да?"
– Мы скажем ему завтра.
Я не согласен с ней. Я не спрашиваю подробностей. Я смотрю на гриль, где Дерек переворачивает бургер, а на боковом столике во главе стола стоит Роджер бини чикен, и беру свой чай со льдом.
–Хорошо.
–Завтра.
–Хорошо.
– Я не знаю как.
– Я знаю.
– Мне нужна твоя помощь.
–Ага.
Она протягивает руку под край стола для пикника и на секунду берет меня за руку. Затем отпускает.
Теплым днем на парковке разворачивается общественное барбекю "Стейшн 7": дети в "надувном домике", доска Дерека исчезает в отсеке для оборудования, Большой Джим в фартуке, шеф Родригес ест свой хот—дог, Кэл Ларсен – мой лучший друг, мой брат, последний громкий человек в Коппер-Ридже, которого никто не читал, – рассказывает историю Академии новой аудитории у гриля.
Я смотрю, как Кэл смеется. Я смотрю, как он вытирает глаза. Я смотрю, как он хлопает нового стажера по спине.
Завтра.
Глава 15
Ханна
Я
просыпаюсь в доме моей матери на следующее утро после барбекю, потому что я сказала Таю Бреннану "завтра", а завтра означает сегодня, и прежде чем я смогу сказать Кэлу, я должна сказать своей матери, потому что моя мать, оказывается, ждала меня.
Дом Ларсенов находится в конце Фир-стрит, где тротуар переходит в гравийный – ранчо с верандой, которую мой отец пристроил в 1999 году, и газоном, похожим на газон, выращенный женщиной, которая не терпит неровностей. Маме шестьдесят четыре. Она работает в саду. У нее короткие волосы. У нее смех, которого я не слышал два года после смерти моего отца, а потом, медленно, как тает снег, ее смех вернулся.
Она на кухне, готовит мисо-суп с нуля деревянной ложкой, которой пользовалась всю мою жизнь, и вся кухня пахнет даси и зеленым луком. На прилавке рядом с кастрюлей стоит маленький контейнер с мармеладными мишками – пакет, который я купила ей две недели назад, потому что она из тех женщин, которые покупают мармеладные мишки, потому что их для нее купила дочь.
– Привет, мам.
"Ханна". Она не оборачивается. "Ты рано встала".
– Я вернулся поздно.
"Ты не выходил у меня из головы. И сегодня воскресенье. И ты не завтракала – у твоего лица было особое выражение с тех пор, как тебе исполнилось пять.
–Какой взгляд.
– Твое голодное лицо. Садись.
Я сажусь.
Она наливает нам обоим суп и садится напротив меня за кухонный стол – стол, на котором много раз готовили, с царапинами от горячих колес Кэла, когда он был ребенком, и ожогом от забытого отцом утюга. Она дает мне поесть. Она не разговаривает, не требует. Она ест вместе со мной, и ее суп лучше, чем когда-либо был мой суп.
Откусив три кусочка, я понимаю, что мое лицо мокрое.
Не громко. Не резко. Просто небольшая, постоянная течь, как протекает труба, прежде чем вы поймете, что она протекает. Она замечает, ничего не говорит, встает и кладет бумажное полотенце на стол рядом с моей миской. Затем снова садится и продолжает есть.
"Мама".
"Мм".
–Я собираюсь тебе кое-что сказать. Прежде чем я расскажу Кэлу – потому что, если я расскажу Кэлу первой, а ты узнаешь через него, я совершу две ошибки подряд.
– Хорошо.
– Это насчет Тая Бреннана.
Она кивает и продолжает есть.
"Мама".
"Ханна".
– Я пытаюсь тебе кое-что сказать.
– Я знаю.
– Ты не задаешь вопросов.
– У меня есть вопросы. Она откладывает ложку. "Я не буду спрашивать их, пока ты не доешь свой суп, потому что твой отец перевернулся бы в могиле, если бы я позволил тебе плакать над вкусным мисо".
"Мама".
–Ешь.
Я ем.
Суп превосходный – зеленый лук свежий. Мне двадцать девять лет, я ем суп на кухне у матери, и по лицу у меня течет кровь, то же самое лицо было у меня на этой кухне в пятнадцать лет, когда в дверь постучал капитан моего отца, а моя мать сидит через стол и наблюдает за мной с терпением женщины, которая любит меня дольше, чем я существую.
"Мама".
–Да?
– Мы с Таем ...
–Да?
" – иметь ... "
– Да? Она снова берет ложку.
– Ты продолжаешь говорить «да»."
– Ханна. Милая. Она смотрит на меня. – Я знаю.
– Знаешь что?
– Я все это знаю. – Она снова кладет ложку. – Я знаю, что вы с Таем были чем-то особенным в академии. Я знаю, ты ушла, потому что не могла быть с ним и одновременно быть сестрой Кэла, с чем тебе следовало разобраться самой, а не убегать, но я это понимала, потому что тебе было девятнадцать. Я знаю, ты переехала в Портленд, потому что тебе нужно было не находиться с ним в одной комнате. Я знаю, ты вернулась домой, потому что устала не находиться с ним в одной комнате. Я знаю, что ты была с ним в одной комнате с той минуты, как вернулась. Я знаю, что ты пыталась этого не делать. Я знаю, что вы оба потерпели неудачу. Я знаю, что твой брат не знает. Я знаю, ты здесь, потому что боишься и не знаешь, как этого не делать".
Моя ложка застыла на полпути между миской и лицом.
–Какимобразом?
–О, милая.
"Мама. Как?"
– Я вырастила тебя. Я знаю, что означает твое лицо. Она складывает руки на столе. – В ту ночь, когда ты вернулась домой из академии, ты вошла в дверь, и у тебя... – она подыскивает слово, —... не хватало слоя. Ты где-то оставил слой. Я знала, какой. Я был этим слоем".
– Это было десять лет назад.
–Да.
– Ты знал об этом десять лет?
– У меня есть.
– Ты так ничего и не сказал.
– Это было не мое дело. Это было твое. И Кэла. И Тая. Я не из тех матерей, которые вмешиваются в жизнь своих взрослых детей и встают на чью-то сторону. Меня вырастила женщина, которая так поступила, и мне потребовалось двадцать лет, чтобы перестать сверять свои собственные инстинкты с ее. Я не сделаю с тобой того, что сделали со мной".
"Мама".
–Ешь свой суп.
Я ем суп.
Она делает мне особый подарок, позволяя мне плакать, не заставляя плакать себя. Это самый разрушительный подарок, который кто-либо когда-либо делал мне.
В конце концов я отложил ложку.
– Тогда как ты узнал? Когда я вернулся домой из академии?
Она задумывается об этом, складывает руки на столе. В солнечном свете из кухонного окна я вижу пигментное пятно на ее левом запястье, которое у нее было десять лет назад, кольцо, которое она до сих пор носит, хотя мой отец умер много лет назад, костяшки пальцев начинают сгибаться из-за артрита, который она не хочет обсуждать.
"Ты смотрел на меня как на человека, принявшего решение, о котором потом жалеешь", – говорит она. "И ты смотрел на Кэла так, словно он все еще был цел из-за этого решения. Я уже видел это лицо раньше.
–Где? -спросиля.
Она смотрит на фотографию на стене. Мой отец. Парадное пальто. Улыбка.
Я смотрела на твоего отца с таким выражением лица в тот день, когда решила не говорить ему, что беременна Кэлом, пока не смогу уволиться с работы. Я хотела сказать ему об этом на своих условиях. Он заслуживал того, чтобы узнать в тот момент, когда узнала я, и я потратила три недели, потому что решала кое-что другое. Я смотрела на него с таким выражением лица неделями. И моя мать пришла в этот дом на четвертый день и сказала: "Джуди, ты делаешь что-то, и не мне это знать, но тебе самой это называть, так что назови это или забудь ". И я назвала это ".
–Ты никогда не рассказывал мне эту историю.
"Это была история не для ребенка".
– Я не ребенок.
"Нет". Мгновение. "Ты не такой".
– Мама. Я не знаю, что делать.
– Нет, знаешь.
– Я не знаю.
"Ханна. Ты проснулась этим утром, чтобы рассказать своей матери, прежде чем ты расскажешь своему брату, потому что ты собираешься рассказать своему брату. Ты не из тех женщин, которые не знают, что делать. Ты женщина, которая приняла решение и боится это сделать".
"О".
–Да.
– Я думал , что я ...
"Милая. Ты бегаешь. Это то, что ты делаешь. Я наблюдал, как ты бегаешь с пятнадцати лет. Я видел, как ты сбежала в Портленд, к парням, которые определенно не были Таем, подальше от памяти о твоем отце, подальше от каждого мужчины в куртке, который приходил в этот дом. Ты бегун. Это у тебя в крови, которая и у меня в крови, потому что я тоже бегун – просто у меня никогда не было денег на бензин ".
"Мама".
"У меня много мыслей о том, что бы я сделал с деньгами на бензин".
– Ты бы ...
"Я не сбежала, Ханна. Я осталась. Я вышла замуж за пожарного. У меня было двое детей. Я похоронила своего мужа. Я осталась в этом доме. Я посадила куст сирени, на который ты смотришь из окна. Я повесила его фотографию на стену. Я готовила его любимый суп в годовщину его смерти в течение двенадцати лет, а потом перестала, потому что мне больше не нужно было ничего доказывать, и теперь я готовлю его по воскресеньям, когда моей дочери грустно ".
Я не могу говорить.
"Я ни разу не пожалела, что сбежала", – говорит она. "Я тысячу раз желала, чтобы твой отец не умирал. Но я никогда не жалела, что не любила его. Я никогда не жалела, что встретила конец своей жизни без детей, которые у нас с ним есть. Я никогда не жалела, что защитила себя, не полюбив мужчину, у которого могла отнять его работа. Ты понимаешь разницу?"
–Да.
– Ты уверен? – спросил я
–Да.
– Потому что разница в том, где ты застрял на десять лет. Любить кого-то и потерять его – это два разных вопроса, и вы отказывались отвечать на первый, потому что боялись второго. Это ошибка в натуральную величину, и я навсегда разочаруюсь в тебе, если ты ее совершишь ".
"Мама".
–Что? -спросиля
– Это было очень много.
– Я знаю.
– Обычно ты не ...
"Я приберег это, Ханна. На всякий раз, когда ты садилась за мой столик. Я собирался сказать это в конце концов. Ты дала мне возможность начать. Я не собираюсь тратить их впустую.
Я смеюсь – уродливым и мокрым смехом женщины, чья мать годами копила речь и произносила ее воскресным утром за мисо-супом. Я смеюсь и смеюсь еще немного, и моя мама смеется вместе со мной, очень тихо, не отрывая глаз от моего лица.
Тогда я перестаю смеяться. Потом кладу лоб на холодный стол.
– Кэл сойдет с ума.
–Да.
– Он возненавидит Тая.
– Нет. – Она говорит это просто, как факт. – Он разозлится. Какое-то время очень разозлится. Он не возненавидит Тая.
– Откуда ты знаешь.
– Потому что я вырастил их обоих.
– Ты вырастил одного из них?
"Я вырастила полутора детей, Ханна. Ты не можешь иметь лучшего друга в моем доме всю свою жизнь, если я не приложу к его воспитанию руку. Тай Бреннан съел больше моей стряпни, чем твой брат за последние два года. Не говори мне, что я его не растила. – Она тянется за стаканом с водой. – Я его вторая мать. Его первый раз был в Бойсе, и они не разговаривали, и в течение многих лет, когда ему это было нужно, он приходил ко мне на кухню, и я кормила его и ничего не говорила, потому что он тихий и хороший человек. Я видела, как он был лучшим другом Кэла. Я видела, как он был влюблен в мою дочь. И я видел, как он был верен им обоим, чего, по-моему, ты сам себе не позволял понять.
"Мама".
–Что? -спросиля
–Сегодня ты уничтожишь меня.
– Я знаю.
– Ты не собираешься останавливаться.
– Нет.
"Хорошо". Вдох. "Продолжай".
– Пойди скажи своему брату. Она складывает салфетку. – Сегодня. Не потому, что я устанавливаю крайний срок. Потому что ты собираешься это сделать, и я не хочу, чтобы ты провела еще один день в страхе. Страх – это худшее, что я могу представить для тебя. Если ты собираешься это сделать, сделай это сегодня, пока твоя мама приготовит тебе суп".
– Не могли бы вы ...
– Нет. Я не приду. Это для тебя и Кэла.
– А что , если он ...
Кэл будет в ярости. Он собирается наговориться. Он собирается пробить стену. Он будет обзывать тебя, а я притворюсь, что не знаю, что он знает. А потом, через некоторое время, он сядет на свой диван, уставится в потолок и поймет, что его лучший друг и его сестра любили друг друга много лет, и что никто из вас не сделал этого по отношению к нему, и что единственными, кто действительно пострадал от этого, были вы трое, в тишине. Твой брат хороший человек. Он одумается. Это будет некрасиво. Это будет не быстро. Но это будет по-настоящему ".
– Откуда ты это знаешь о Кэле.
Она смотрит на меня так, как смотрела всю мою жизнь.
"Потому что я вырастила его, Ханна".
Я уже в дверях, когда она произносит последние слова.
– Скажи Таю кое-что от меня.
–Хорошо.
– Скажи ему, что на этой неделе ему не обязательно приходить на ужин. Он может прийти на следующей неделе. Но он придет. И он принесет вино. И он сидит в кресле твоего отца – не во главе стола, я во главе – в кресле твоего отца, слева от меня.
– Ты позволишь Таю сесть в папино кресло?
–Да.
–Почему? -спросиля.
– Потому что прошло четырнадцать лет. Потому что твоего отца нет на своем месте и он не вернется, а кресло было пустым, и я устал от того, что оно пустует. А твой отец, я тебе скажу, был человеком, которому не нравились многие мужчины, но ему нравился Тай Бреннан. Однажды он сказал мне: "Этот парень Бреннан – такой мужчина, каким я хотел бы быть в двадцать лет". Если бы твой отец был жив, он был бы тем, кто сидел за этим столом рядом с Таем. Твоего отца здесь нет. Я отдаю кресло Таю.
"О".
– А теперь иди.
"Мама".
"Иди, Ханна".
Я ухожу.
Я немного посидел в "Субару" на Фир-стрит, прежде чем сесть за руль. У меня ужасное лицо. Моя мать за сорок пять минут разобрала меня с помощью деревянной ложки и тарелки супа.
Я отправляю сообщение Таю.
Я: Мама знает. Очевидно.
Тай: Да.
Я: Она хранила речь годами.
Тай: Конечно, она это сделала.
Я: Она хочет, чтобы ты пришел на ужин.
Тай: Когда?
Я: Не на этой неделе. Через неделю.
Тай: Хорошо.
Я: Ты сядешь в кресло моего отца.
Долгая пауза. Затем:
Тай: Ханна.
Я: Я знаю.
Тай: Я принесу вино.
Я: Я знаю.
Я вытираю лицо, завожу машину и еду к Кэлу.
