Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

 Дом Хильди Гуд [роман]
Энн Лири

Дэнису

Ann Leary

THE GOOD HOUSE

ГЛАВА 1

Мне достаточно всего раз пройти по дому – и я больше узнаю о его обитателях, чем узнает психиатр за все свои сеансы. Помню, я однажды в шутку так и сказала доктору Питеру Ньюболду, который снимает кабинет над моей конторой.

«Когда возьмешь следующего пациента, – предложила я, – я проберусь в его дом. Ты будешь набрасывать заметки о его истории, снах и что там еще, – а я посвечу фонариком на чердаке, открою несколько шкафов и одним глазком загляну в спальни. И сравним потом результаты – гарантирую, что мое описание психического здоровья будет точнее».

Я, конечно, поддразнивала доктора, но ведь я продавала дома, когда он только в школу пошел, и у меня есть свои теории.

Мне нравится, если дом выглядит обжитым. Обычные мелкие «шероховатости» – здоровый признак; а вот дом чересчур аккуратный говорит мне о сердечных неурядицах столько же, сколько и полный беспорядок. Алкоголики, скопидомы, чревоугодники, наркоманы, извращенцы, бабники, депрессивные – всех выдает собственное жилище. Зловоние перегара и сигаретного дыма ощущается, несмотря на переизбыток свечей с ванильным ароматом. Запах животных сочится сквозь щели в полу, пусть даже кошатница и ее любимчики съехали чуть не год назад. Супружеская спальня, которая теперь его, и захламленная гостиная, которая теперь ее… Идея понятна.

Даже не обязательно заходить в дом, чтобы поставить диагноз; анализа тротуара вполне достаточно. Дом Макаллистеров – прекрасный пример. Честно говоря, я и в самом деле с удовольствием сравнила бы свои наблюдения за Ребеккой Макаллистер с записями Питера. Например, ее депрессия. Как-то в конце мая я проезжала мимо дома Макаллистеров, вскоре после их переезда, – Ребекка в утренней дымке сажала однолетники вдоль дорожки сада. Не было и семи утра, но, судя по виду, Ребекка трудилась уже не один час. На ней была почти белая ночнушка, влажная от пота и осыпанная землей. По улице началось движение, но Ребекка так погрузилась в садоводство, что ей и в голову не приходило надеть что-то более подходящее.

Я остановила машину и поздоровалась. Мы поболтали несколько минут о погоде и о том, как дети привыкают к новой школе, но во время разговора я ощутила печаль в том, как Ребекка сажала растения, – скорбь, словно каждый сеянец она опускала в маленькую могилку. И сажала она ярко-красные недотроги-бальзамины. Есть что-то безумное в таком выборе цвета для сада перед домом. Я попрощалась, а когда, отъехав, взглянула на Ребекку в зеркало заднего вида, мне почудилось, что кровавые следы ведут от самого дома до того места, где она преклонила колени.

– Я говорила ей, что все посажу как нужно, но она хотела все сделать сама, – рассказала мне в тот же день на почте Линда Барлоу, ландшафтный дизайнер Макаллистеров. – Думаю, ей тут одиноко. Мужа ее почти не видно.

Линда знала, что это я продала им дом, и, похоже, считала, что я халатно отнеслась к обеспечению акклиматизации одного из новейших чудес Вендовера – Макаллистеров. Венди Хизертон так и называла их – «чудесные Макаллистеры». Собственно, сделку мы провернули вместе с Венди Хизертон. У меня был список домов; у Венди, из «Сотбис», были чудесные Макаллистеры.

– На все требуется время, – сказала я Линде.

– Понятно, – ответила она.

– Венди Хизертон устраивает для них вечеринку на следующих выходных. Там они познакомятся с милыми людьми.

– О да, с милыми и модными людьми, – засмеялась Линда. – Пойдешь?

– Придется. – Разговаривая, я проглядывала почту. В основном счета. Счета и реклама.

– Тебе непросто ходить на вечеринки? Я имею в виду… теперь? – Линда деликатно коснулась моего запястья, стараясь говорить вполголоса.

– Что значит «теперь»? – отрезала я.

– Ничего… Хильди, – запнулась она.

– Ясно. Спокойной ночи, Линда, – сказала я и повернулась, чтобы не показывать, как покраснели мои щеки. Подумать только: Линда Барлоу беспокоится, что мне непросто ходить на вечеринки! Последний раз я видела бедную Линду на вечеринке, когда мы учились в старших классах.

И она еще жалеет Ребекку Макаллистер! Ребекка вышла замуж за одного из богатейших людей Новой Англии, у нее двое милых детей, и живет она в поместье, принадлежавшем когда-то судье Рэймонду Барлоу – родному дедушке Линды. Линда выросла, играя в этом огромном доме, с прекрасным видом из окон на гавань и острова, но, как зачастую бывает, деньги семьи кончились, недвижимость несколько раз переходила из рук в руки, и теперь Линда жила в квартире над аптекой в Вендовер-Кроссинге. Ребекка платила Линде за то, чтобы та ухаживала за прежними семейными многолетниками – пахучими пионами, ароматными чайными розами, кустами сирени и жимолости и за всеми яркими клумбами лилий, нарциссов и ирисов – их высаживала родная бабушка Линды больше полувека назад.

И если над ее беспокойством обо мне можно просто посмеяться, ее жалость по отношению к Ребекке совершенно абсурдна. Я показываю дома множеству важных людей – политикам, врачам, юристам, даже иногда звездам, – но когда я впервые увидела Ребекку – мы смотрели дом Барлоу, – честно признаюсь, я почти лишилась дара речи. В голову пришла строка из поэмы, которую я помогала дочке учить в школе много лет назад: «Я знал женщину – что за тонкая кость!»

Ребекке было тогда тридцать или тридцать один. Перед показом я погуглила Макаллистера и ожидала увидеть женщину постарше. «Он ей скорее отец», – первое, что я тогда подумала; вот только было у нее в лице что-то мудрое и понимающее, некая ясность, которая обычно появляется у женщин, у которых взрослые дети. У Ребекки темные, почти черные волосы, в то утро затянутые в небрежный хвост. Она пожала мне руку и улыбнулась. Такие женщины обычно улыбаются одними глазами; а глаза казались то серыми, то зелеными. Полагаю, все дело в освещении.

Ребекка в ту пору похудела, однако она от природы хрупкого сложения и не выглядела истощенной. Она была изящна. Она была прекрасна. «Она кругами двигалась и двигала круги», – из того же стиха, хотя не помню автора; она была из тех женщин, которым изящество достается без усилий, а ты рядом с ними чувствуешь себя уродливой великаншей. Я не толстая, хотя чуть-чуть сбросить не мешало бы. Венди Хизертон стройная, но она прошла через множество липосакций и подтяжек; кого, черт побери, она хотела надуть, когда талдычила об операции на желчном несколько лет назад?

Хорошо известно, что Макаллистеры ухнули целое состояние и целый год на обновление дома Барлоу. Брайан Макаллистер, если кто не знает, – один из основателей «Р. Е. Кервин» – одного из крупнейших в мире хедж-фондов. Он вырос на первом этаже трехэтажки в Южном Бостоне, с четырьмя братьями и сестрой, и к пятидесяти стал миллиардером. Выбери он другую жену, жил бы, наверное, в особняке в Веллесли или Вестоне, с полным штатом слуг, но он женился на Ребекке, которая жила вдали от родителей под присмотром множества слуг и любила все делать сама.

Откуда я столько знаю о Макаллистерах? Конечно, не только по их дому. Мне известно практически обо всем, что происходит в нашем городке. Так или иначе, все вести доходят до меня. Я – старожил; правнучка в восьмом поколении Сары Гуд, одной из обвиненных в колдовстве, осужденных и повешенных в Салеме. Моим клиентам нравится, когда я упоминаю в беседе о том, что я – потомок ведьмы, которую звали Добрая Гуд (да, я всегда смеюсь с ними, как будто мне не приходила в голову ирония, когда они говорят «Добрая старая Гуди Гуд, ха-ха»). И когда упоминаю, что моя семья жила в Салеме, рядом с Вендовером, штат Массачусетс, с 1600-х.

Мой муж, Скотт, повторял, что меня повесили бы как ведьму, живи я в другое время. Верьте – не верьте, но ему казалось, что это своего рода комплимент; и я вполне этому соответствую, особенно теперь, перевалив за средний возраст. Мое имя – Хильда; дети твердят, что это имя ведьмы, все называют меня Хильд и. Живу одна; дочки выросли, а мой муж мне больше не муж. Я говорю с животными. Пожалуй, это можно считать подозрительным. И некоторые думают, что у меня есть особое чутье, ментальные способности… Это неправда. Просто я знаю несколько фокусов. И знаю многое о людях – как я уже говорила, меня интересуют чужие дела.

Словом, мое дело – знать дела других. Я – лучший агент по недвижимости в городе, где главные отрасли – антиквариат и недвижимость. Раньше главными были кораблестроение и моллюски, но последние стапели в Вендовере закрылись больше тридцати лет назад. Сегодня у нас те, кто не получает прибыли с новенького хедж-фонда, продают по вздутым ценам недвижимость на побережье – тем, кто получает.

Можно, как прежде, собирать моллюсков – приливные болота за бухтой Гетчелла отличное место, – однако на жизнь так уже не заработаешь. Даже моллюсков для «Знаменитых жареных моллюсков Клема» засыпают в темные чаны с маслом из холодильников, прибывающих из Новой Шотландии. Нет, лучший способ зарабатывать здесь – риэлторская компания: продавать, управлять, улучшать и обслуживать бесценные прибрежные земли, бывшие когда-то болотами и фермерскими хозяйствами, а теперь в журнале «Бостон» названные «Новый Золотой пляж Северного берега».

Оказалось, что Брайан Макаллистер – владелец журнала «Бостон». В день нашего знакомства, когда я показала ему будущий дом, Брайан ткнул в журнал, лежавший на сиденье машины рядом со мной, и воскликнул:

– Эй, Хильди, у вас мой журнал.

– Правда? О, тогда возьмите, конечно. Мой, значит, где-то еще.

– Нет, – рассмеялся Брайан. – Я – владелец. Журнал «Бостон». Я издатель. Купили с другом в прошлом году.

«Чертова ты шишка, настоящий носорог», – подумала я. Ненавижу богачей. Но произнесла:

– Это один из моих любимых журналов.

Я ведь показывала ему дом за два миллиона долларов, дом, который – я знала точно – его жена в мыслях уже выпотрошила и перестроила заново; покрасила и обставила, провела канализацию и электропроводку и эффектно осветила – за несколько коротких дней после того, как впервые увидела.

– Мы вам организуем хорошую скидочку в разделе рекламы недвижимости, если пожелаете, – предложил Брайан.

– Это было бы здорово, спасибо, Брайан, – ответила я.

И стала ненавидеть его чуточку меньше.

ГЛАВА 2

Венди Хизертон обожает устраивать вечеринки для чудесных клиентов. Так она благодарит их за сделку и заодно знакомит с другими людьми – которых Венди считает чудесными. Ее сын Алекс и его бойфренд Дэниел занимаются приготовлениями. Дэниел – дизайнер по интерьерам, Алекс коллекционирует антиквариат.

Ужин для Макаллистеров они решили провести в саду. Под цветущей магнолией поставили несколько длинных банкетных столов. На ветвях развесили бумажные фонарики. Затем покрыли столы несколькими старинными белыми льняными скатертями Венди и выставили лучшее серебро, фарфор и хрусталь – весьма неожиданно и эффектно для ужина в саду. Ветви пахучей сирени свисали из высоких серебряных ваз. Факелы, источающие цитрусовый аромат, окаймляли дорожку от дома к столам и торчали из земли вокруг столов, чтобы отгонять насекомых. «Волшебно», – повторяли все в один голос Венди, Алексу и Дэниелу. И это была правда.

Хотя вечеринка началась в семь, я появилась только к восьми, потому что больше не пью коктейлей. Я на «реабилитации» и не часто посещаю вечеринки; стараюсь приходить перед самым ужином и откланиваюсь сразу после десерта. На вечеринку у Макаллистеров я пришла одновременно с Питером и Элизой Ньюболдами. Питер, Элиза и их сын Сэм живут в Кембридже, потому что Питер – психиатр в больнице Маклина в Белмонте. В Кембридже у Питера маленькая частная практика – и в Вендовере тоже, но сюда он приезжает только по пятницам и иногда по субботам.

Когда мы подходили к крыльцу Хизертонов, Питер тронул меня за плечо и сказал:

– Ну что ж, хотя бы один знакомый на этой вечеринке. – Потом повернулся к жене: – Элиза, ты ведь знаешь Хильди Гуд?

– Нет, Питер, – язвительно ответила Элиза. – Я никогда не слышала о Хильди Гуд.

Питер снимал у меня кабинет, над моей конторой «Недвижимость Гуд», много лет, однако Элизу я встречала на самом деле всего несколько раз. Она ведет писательские семинары в Кембридже, но, честно сказать, я не помню, что она пишет сама. Может быть, стихи. Сэм, став подростком, отказывается приезжать в Вендовер по выходным; а Элиза, как мне казалось, никогда не хотела сюда приезжать вообще, так что Питер обычно проводил выходные в Вендовере в одиночестве. Он говорил мне, что его это устраивает и что он пишет новую книгу – что-то вроде «Психология сообществ».

Когда мы вошли, молодая девушка проводила нас через гостиную на задний двор, где подавали коктейли, и спросила, что мы будем пить. Питер попросил пиво. Элиза поинтересовалась, какое есть белое вино, и, поморщив носик на два названия, остановилась на «пино гриджио».

Я попросила содовой с долькой лайма.

Мою собственную «интервенцию» мне внезапно устроили почти два года назад дочки, Тесс и Эмили, милые крошки. Эмили живет в Нью-Йорке, а Тесс – неподалеку, в Марблхеде, в двадцати минутах отсюда. Одним холодным ноябрьским вечером Тесс и Майкл, мой зять, пригласили меня на ужин. Их сын Грейди был тогда совсем маленьким, и я с нетерпением предвкушала визит. Тесс немного отдалилась после рождения сына – отдалилась от меня, я имею в виду; с ними все время была мать Майкла, Нэнси.

– Я бы с удовольствием посидела с Грейди, – повторяла я Тесс без устали. – Вы с Майклом можете сходить на ужин или в кино. Оставьте Грейди со мной.

– Нэнси живет в Марблхеде, тебе не стоит тащиться в такую даль, – отвечала Тесс.

Я повторяла, что мне нисколько не трудно, но она никогда не просила, так что я поняла: ей в самом деле не хочется меня беспокоить.

Тем вечером я приехала в Марблхед и с удивлением обнаружила на подъездной дорожке у дома Тесс и Майкла две машины – помимо их собственных.

– Привет! – радостно воскликнула я, открыв дверь. Я чувствовала себя прекрасно. Днем подписала сделку, а потом отмечала ее с клиентами в «Таверне Уорвика». Выпила-то один или два бокала. Ну максимум три. Добравшись до гостиной Тесс, я обнаружила там Эмили – она привезла и своего бойфренда, Адама, из самого Нью-Йорка. И Сью Петерсон была там – моя секретарша. Была еще какая-то плотная женщина с короткими медными волосами (а если правду говорить – с оранжевыми). Все сидели, но разом поднялись, стоило мне войти в гостиную. Они сочувственно улыбались мне, и первое, что пришло в голову, – что-то случилось с Грейди. У меня ноги подкосились. Стоять я не могла.

– Мама, – сказала Тесс, смаргивая слезы. – Проходи, садись.

Я позволила подвести себя к дивану и села – Тесс с одной стороны от меня, Эмили с другой. Я все еще паниковала по поводу ребенка. Кое-что во мне, Тесс и Эмили никогда не могли оценить: все, что я делаю, я делаю для них. Что главная моя забота – об их благополучии. Их, а теперь и маленького Грейди.

Думаю, всем известно, как это бывает. Девочки наперебой зачитывали вслух постыдные подробности инкриминируемых мне пьяных проступков. День, когда я слишком много выпила на выпускном у Эмили. Вечер, когда «отрубилась» (это их слова, не мои – я просто задремала) перед ужином на День благодарения. Случаи, когда «зигзагами шла» в машину и пугала их, настаивая, что сама поеду домой. Потом, разумеется, «вождение в пьяном виде». Меня остановили предыдущим летом, когда я возвращалась домой от Мейми Ланг. Мейми – самая старая моя подруга, мы знакомы еще с третьего класса; и как-то вечером мы немножко перебрали, и по дороге домой я любовалась луной. Я ехала мимо соляных болот, а ярко-оранжевая луна словно кувыркалась по траве, не отставая от меня и преследуя, как игривый воздушный шарик. Я ехала по Атлантическому проспекту и у знака «стоп» перед 122-м шоссе заметила машину. Я начала тормозить, однако, видимо, неправильно оценила дистанцию и въехала в чужой автомобиль. Едва коснулась. Осталась малюсенькая вмятинка на крыле, и все; но с моим везением за рулем оказался патрульный полицейский. Патрульный Спренгер. Из всех полицейских именно Спрен-гер. Наш местный патрульный когда-то встречался с Эмили, наш единственный городской полицейский, Хаскелл по прозвищу Соня, лучший друг моего брата Джадда. А Спренгера я до той ночи и не встречала. Он понятия не имел, кто я такая.

И когда началась инквизиция – ох, простите, это была «интервенция», – я слушала, как девочки со слезами на глазах оглашают мои многочисленные постыдные грехи, словно маленькие судьи. Каким-то образом они уговорили участвовать Сью, и она, запинаясь, высказалась насчет того, что уже клиенты начинают замечать. И всем остальным брокерам известно. Она тоже всплакнула и, как и мои дочки, завершила выступление, припав ко мне, чтобы обхватить руками мои плечи и зарыдать в шею. Я не любитель обниматься, но заключила каждую в объятия и старалась отвечать правильно.

– Ах, – кажется, прошептала я. – Какая интересная точка зрения.

Ну на самом деле, а что тут говорить?

Понятно, что спорить бессмысленно. Излагать свою точку зрения бесполезно. Я читала автобиографию Бетти Форд. Невозможно доказать, что ты не алкоголик, раз уж все объявили о твоем недуге и со слезами признаются, как огорчает их твоя «болезнь». Чем больше споришь – это называется «отрицание», – тем ярче разгорается пламя стыда, пляшущего вокруг тебя с самого начала допроса.

Дженни – с оранжевыми волосами, – приехавшая из Хэзелдена, предложила решение: двадцативосьмидневная программа в Миннесоте.

– Я не могу, – ответила я. – Не могу бросить дела.

– Ничего страшного, я позабочусь, – защебетала Сыб. – Сейчас затишье, ваших клиентов я просто отправлю Венди. – Венди Хизертон была тогда моим младшим брокером. – Всего-то на месяц. А всем скажем, что вы во Флориде.

Сью и впрямь позаботилась обо всем, – и я позаботилась о ней через несколько недель после возвращения из Миннесоты. Уволила.

На вечеринке Венди я стояла с Питером и Элизой и разглядывала толпу в поиске знакомых, и Венди немедленно оказалась рядом с нами. Венди, стройная и живая, считает своим долгом с каждым поздороваться за руку. И не просто пожать: она хватает вашу ладонь двумя руками и склоняет голову набок, чтобы улыбнуться, выставив профиль в ракурсе, который, видимо, считает удачным.

– Питер! Элиза! Хильди! – восклицала она, по очереди изображая сэндвичи из наших ладоней и наклоняя голову то так, то этак. – Я очень рала, что вы пришли. Мы уже почти садимся за стол, но сначала пойдемте, познакомьтесь с нашими чудесными почетными гостями, Макаллистерами. Хильд и, ты, конечно, знаешь Брайана и Ребекку.

Венди повела нас в дальний угол многолюдного патио. Она все еще держала ладонь Питера, так что он потянулся и схватил руку Элизы; я следовала за ними, мельком подумав, что нужно взять Элизу за тонкую талию – и начать танцевать конгу.

Я не стала признаваться Линде Барлоу, но теперь действительно ненавижу вечеринки.

Мы добрались до угла патио, где собралась толпа вокруг Брайана Макаллистера, который разглагольствовал о «Бостон Брюинз». Многим у нас известно, что Брайан – негласный совладелец «Брюинз» наряду с Джереми Джейкобсом и другими; и потом – мы же в Массачусетсе. Большинство жителей – хоккейные фанаты. Все желали узнать подробности о новых игроках и о том, куда идет команда. Боти, муж Мейми, немного шумный республиканец из уважаемой семьи Новой Англии, несколько раз встревал с бурными восторгами в адрес Фила Эспозито, Бобби Орра и старых добрых «Брюинз» прежних времен.

– Погодите, вот начнется сезон, – обещал Брайан, потягивая пиво и улыбаясь. – Думаю, это будет великий сезон для нас.

Ребекка стояла чуть в стороне, я подошла к ней поздороваться. Ньюболды подошли вслед за мной, и я их представила. Все пожали друг другу руки, а потом Ребекка уставилась на Питера детским взглядом и спросила:

– А мы не встречались раньше?

– Вряд ли, – ответил Питер. Он внимательно смотрел на Ребекку. – У меня просто лицо такое. Всем кого-нибудь напоминаю.

Ребекка с улыбкой смотрела на него снизу вверх, еще сомневаясь, и Питер сказал:

– Наверняка ваш муж устал от людей, которые постоянно хотят говорить о хоккее.

– Вовсе нет. Хоккей его захватывает целиком, – ответила она.

Питер снова посмотрел на Брайана и весело улыбнулся Ребекке.

– А чем вы занимаетесь? – спросила Элиза у Ребекки.

– В общем, ничем. – Ребекка напряженно рассмеялась, словно вдруг смутившись, и мне захотелось – конечно, я сдержалась – притянуть Ребекку к себе, как мать защищает застенчивого ребенка от чужих.

Элиза спросила о занятии, чтобы Ребекка, в свою очередь, поинтересовалась, чем занимается Элиза, и та смогла бы пуститься в занудные рассказы о писательстве.

– Вы такая привлекательная, – не утихала Элиза. – По-моему, я где-то читала, что вы модель или что-то в этом роде!

Она говорила почти обвинительным тоном, и на миг повисло неловкое молчание, но Ребекка, явно встревоженная, пробормотала:

– Нет-нет, я когда-то играла немного, но сейчас просто… ну, с детьми сижу.

– Ясно, – кивнула Элиза. – А прежде?

– Занималась живописью, – сказала Ребекка. – Ездила на лошадях – довольно серьезно. Сейчас обставляю наши дома… ничего особенного.

На самом деле Ребекка входила в число главных претендентов на место в сборную США по конному спорту еще в девятнадцать лет. На самом деле она была дочерью полковника Уэсли Поттера, члена кабинета при Картере, бывшего агента ЦРУ, – его работа позволяла Ребекке жить в юности в Германии и в Африке. На самом деле по материнской линии она была праправнучкой Дж. П. Моргана. Такие вещи о клиентах надо знать. Ее адвокат говорил с моим. Мой адвокат говорил со мной. Ну и разумеется, сегодня брокеры умеют гуглить.

– Как детям в Вендовере? – спросила я у Ребекки.

– Им нравится побережье и новый дом…

– А сколько им лет? – спросила Элиза.

Я почувствовала напряжение Ребекки. Почему Элиза не прекратит допрос?

– Пять и семь. Извините, – сказала Ребекка. – Мне нужно в дом… помыть руки. Весь день работала в саду.

Она повернулась и пошла мимо всех чудесных гостей к темному дому. Через несколько минут Венди позвонила в маленький серебряный колокольчик и объявила, что ужин подан; мы двинулись по освещенной факелами дорожке к столам.

Брайан сидел напротив, по правую руку от меня сел Питер Ньюболд, по левую – моя подруга Мейми. Теперь Мейми смущается, что много пьет в моем присутствий. Мы по-прежнему радуемся при встрече, но я уже целую вечность не была у нее дома, а она – у меня. Нужно ли говорить, что в нашем городке, если исчезаешь на двадцать восемь дней, всем понятно – куда. Будучи в Хэзелдене, я представляла, какие ползли слухи. «О, да, она любила выпить! Помните Четвертое июля у О’Доннеллов? А помните Рождество у Лангов? Ее ведь привлекали за вождение в нетрезвом виде?»

У нас полным-полно людей, которые пьют куда больше, чем я пила когда-либо, но только на мне клеймо алкоголички. Если бы я попросила официанта наполнить мой бокал вином – на вечеринке у Венди, – представляю, как все ахнули бы в унисон и разом бросились вырывать бокал у меня из рук.

Ребекка сидела у дальнего конца стола, за несколько мест от Брайана, а по правую руку Брайана сидела Шерон Райс. Шерон – худая женщина за пятьдесят, позволившая своим волосам поседеть. Теперь носит короткую стрижку. Шерон возглавляет Земельный комитет Вендовера, который блюдет все прекрасные леса, болота и солончаки в городе и вокруг. Еще Шерон входит в комиссию по зонированию и в школьный комитет, возглавляет программу гуманитарных наук для детей из неимущих семей в Линне, организует еженедельные увеселительные мероприятия в доме престарелых, а во время выборов возит пожилых и инвалидов на избирательный участок. Ее муж, Лу, работает в страховании.

Коротко познакомившись с сидящими рядом, Брайан вонзил вилку в салат. Он не стал класть салфетку на колени, а зажал ее в левом кулаке, как матерчатый букетик, и положил руку на край стола.

Вскоре Шерон откашлялась и сказала:

– Брайан, Ребекка, я счастлива наконец познакомиться с вами лично, после всего, что я слышала о вас от Венди.

– Мы тоже рады познакомиться, – бросил Брайан, почти не поднимая глаз от тарелки.

– Что привело вас в эти места?

– Ну, – ответил Брайан, вытерев губы салфеткой и взглянув на Шерон, – Ребекка училась тут в школе-пансионате…

– О, Ребекка, вы учились в Вендовере? – радостно обратилась Шерон через стол к Ребекке.

Ребекка посмотрела на Шерон и собралась что-то ответить, но Брайан сказал:

– Ага. И ей нравилось. Обожала эти места и даже после нашей свадьбы постоянно мечтала переехать сюда. Мы жили в Бостоне, пока дети были маленькие, но Ребекка держала тут лошадей, да и выросла она в деревне и хотела, чтобы дети росли так же.

– И как вам тут нравится? – спросил Боти. – Разве вы росли не в Южном Бостоне?

– Да, я городской ребенок. Папа прослужил в Бостоне пожарным сорок лет. Большинство наших родственников до сих пор живут там. Однако тут нам нравится. Меня даже не смущает долгая дорога, как я боялся. Порой я остаюсь тут на несколько ночей в будни, а потом работаю дома в пятницу и понедельник.

– Я бы хотела как-нибудь поговорить с вами о Земельном комитете Вендовера. Ваше имя звучало на последнем заседании правления, – сказала Шерон.

– Обязательно напомните, и я вам дам карточку перед уходом. Мне очень нравится деятельность защитников природы. Именно благодаря вам тут по-прежнему прекрасные места. Мы с удовольствием примем участие в вашей работе.

Шерон Райс от таких слов пришла в восторг и разразилась безудержными восхвалениями. Как это сказочно. Как чудесно. Какие чудесные Макаллистеры!

Потом Брайан обратил внимание на мои часы. Я решила разориться в прошлом году, после солидной сделки, и купила прелестные часы «Картье». Прежде у меня не было дорогих украшений и особых часов. Но эти я нашла в журнале и решила, что в жизни не видела ничего прекраснее. И купила их, наградила сама себя – за мой успех. За мою трезвость. Я ношу их не каждый день, так что было приятно, что кто-то обратил на них внимание.

– У вас классные часики, Хильди, – сказал Брайан. – Я купил Ребекке «Картье» несколько лет назад, так она их сломала. Она из тех женщин, которые не могут носить часы. То ли что-то в химии тела, то ли статическое электричество и магнетизм – все часы останавливаются, как только она их наденет.

– Я слышала о таком, – вставила Мейми.

– Ага, – кивнул Брайан, – не давайте моей жене часы, вот я о чем. Она и на электронику влияет. Сломала все стереосистемы и навигаторы во всех машинах, которые водила. Правда, Бекки?

Ребекка беседовала с Лу Райсом, сидящим рядом с ней, и повернулась к Брайану с недоуменным выражением на лице. Она явно его не расслышала.

– Я бы не дал ей сидеть в моей машине, – сказал Брайан.

– Похожая история, – рассмеялась я. – На мне все ломается.

– Это другое, – ответил Брайан. – У нас в кабинете уже второй телевизор – а сколько мы живем в этом доме, а, Бекки? Три месяца? Теперь она и близко к нему не подходит. А, и еще у нас никогда ни один холодильник не готовил лед. Ни в Аспене, ни в Бостонской квартире. И здесь. Хоть «Сабзеро», хоть какой, за любые деньги – генератор льда сдыхает, стоит Ребекке его включить.

Питер Ньюболд тоже рассмеялся.

– Вы же не думаете, что все это действительно имеет отношение к химии тела Ребекки?

Брайан сделал большой глоток пива и позвал Ребекку:

– Бекки, крошка, расскажи им, как шнур от нового тостера задымился, едва ты воткнула его в розетку.

Ребекка как раз собиралась попробовать салат, однако повернулась к Брайану – было ясно, что она, в отличие от него, не видит ничего забавного. После неловкой паузы она рассмеялась.

– Видимо, потому что я – ведьма.

Мы все рассмеялись, хотя, честно говоря, возникла неловкость. И Мейми некстати влезла, крикнув через стол:

– А правда, что вы ломаете предметы силой мысли? Ребекка ответила:

Силой мысли… нет. Однако часы в самом деле останавливаются.

Она повернулась к своим соседям, и я увидела, как она показывает на свои часы и что-то объясняет.

Питер веселился.

– Жаль вас разочаровывать, – сказал он Брайану, – но вашей жене просто не везет с часами и электроникой.

– Питер – врач, – пояснила я.

– Да ну? А какой?

– Я психиатр, – ответил Питер. – Думаю, нам бы о таких вещах рассказывали в институте, если бы они существовали.

– Да говорю вам, я слышала о таком, – сказала Мейми. – Точно слышала. Дома погуглю.

Питер только посмеялся и покачал головой. Потом бросил взгляд через стол на Ребекку. Она крутила кольцо на тонком пальце; подняв глаза и увидев, что Питер смотрит на нее, отвела взгляд. Потом снова взглянула на Питера, который все еще на нее смотрел.

– Простите. – Питер чуть смущенно улыбнулся. – Моя жена часто ругает меня за то, что я пялюсь на людей. Но это моя работа. Я обязан изучить человека, с которым работаю… в результате изучаю всех, куда бы ни пришел.

– Ничего, – сказала Ребекка.

– Спорим, она может заставить вас прекратить пялиться. Силой мысли! – выкрикнула пьяная Мейми.

– Возможно. – Ребекка улыбнулась Питеру, который на сей раз почти сразу отвел глаза.

– Кстати, о силе мысли… Хильди у нас экстрасенс! – воскликнула Мейми.

– Да? – спросил Брайан. – Хильди, вы читаете мысли?

– Нет, – сказала я.

– Читает, – снова влезла Мейми. – У них это семейное. Ее кузина, тетя – у них у всех дар.

– Хильди, это правда? – спросила Шерон. – А я и не знала.

– Нет, это неправда. Иногда я могу убедить людей, что читаю мысли. Обычный салонный фокус, и все. Сестра моего отца, Пег, была «экстрасенсом» и одно время зарабатывала на туристах, едущих в Салем за мистикой. Еще она устраивала чтение мыслей дома. Мы с кузиной Джейн выросли, наблюдая за тетей, и усвоили несколько фокусов, которые сделали нас жутко популярными на вечеринках с ночевкой. Я еще могу иногда устроить для смеха чтение – просто для скептиков, но мне нужно быть в настроении.

– Давай, Хильди. Покажи Брайану, – сказала Мейми.

– Да, Хильди, давайте посмотрим, что вы можете, – согласился Брайан, и вскоре все вокруг, даже Питер, принялись меня упрашивать.

– Ну, хорошо. – Я бы не согласилась, если бы Брайан уже не показал, что его легко читать. Немного помолчав, я сказала: – Великолепно, Брайан. Я хочу, чтобы вы подумали о чем-то, что случилось с вами в прошлом. Воспоминание. Я буду задавать вопросы. Только старайтесь не кивать и не выдавать ничего движением глаз. Здесь, при свете свечей, невелика сложность.

– Понял, – сказал Брайан.

– Великолепно. И дайте мне вашу руку.

Брайан протянул руку, я взяла ее в свою, повернула ладонью вверх и положила на стол. Пальцы Брайана чуть загнулись к ладони, но я мягко распрямила их, чтобы они тоже спокойно легли на стол. Свою ладонь я положила сверху; кончики наших пальцев касались запястья другого.