Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Просто смотрите на меня. Просто смотрите, и тогда вы не будете подавать сигналов. Люди постоянно сигнализируют – моргая или кивая. Старайтесь этого не делать. А теперь думайте о вашем воспоминании. Думайте… Ага, это радостное воспоминание!

Я знала, что с ним будет легко, но не до такой же степени.

– Воспоминание из детства – нет, не кивайте! – сказала я.

– Я не кивал, – засмеялся Брайан.

– Я не видела, чтобы он кивал, – сказала Шерон.

– Чуть-чуть кивнул, – сказала Мейми.

– Тише! – шикнула я и продолжила: – День был необычный. Особенный. Непонятно, то ли Рождество… Нет. не Рождество. Это… да, ваш день рождения.

Брайан улыбнулся.

– Вы молодец.

– Прекратите мне помогать, – сказала я и пошла дальше. – Вы были ребенком, не очень маленьким, но еще не большим. Вам было… девять… нет, погодите, десять. Думаю, вам было десять.

Брайан попытался сделать каменное лицо. Поздно.

– Вам что-то подарили. Подарок. Вспомните, где вы были, когда впервые увидели его. Не в доме… во дворе.

Брайан пытался сдержать улыбку.

– Во дворе. Вас вывели из дома, вы увидели и обрадовались. Это был…

Я замолчала. Здесь обязательно нужна пауза; нужно пристально вглядываться в человека, смотреть прямо в глаза и чуть наклонить голову, как будто прислушиваешься. И даже если вокруг полно людей, как сегодня, то тишина наступает такая, что можно услышать, как булавка упадет. Пусть всем кажется, что ты влезаешь в чужой мозг. И пусть не думают, что это просто.

– Поняла, – выдохнула я. – Вы вспомнили о десятом дне рождения, когда родители подарили вам велосипед.

– А, черт! – воскликнул Брайан. – Точно! Потрясающе.

– И так каждый раз, – сказала Мейми.

– Вы раньше видели, как она это делает? – спросила Шерон. – Просто все вспоминают о дне рождения? В этом весь фокус?

– Нет, каждый раз что-нибудь другое. И она всегда угадывает, – сказала Мейми.

– Не всегда, – сказал Боти.

– Не всегда, – подтвердила я.

– Но почти всегда, Хил, – признал Боти.

– Это поразительно, – сказал Брайан.

Я отпустила руку Брайана и глотнула безалкогольный напиток. Врать не буду – я была довольна собой. Сейчас получается намного лучше, когда делаю это без алкоголя.

– А что же вы говорите, что вы не экстрасенс, Хильди? – спросила Шерон. – Я так ни за что не смогла бы.

– Тут нет никакого чтения мыслей, уверяю вас.

– А ведь это вовсе не какое-то особенное воспоминание. Нельзя сказать, что я постоянно вспоминаю о велике, – произнес Брайан. – Даже не представляю, с чего он вдруг в голову пришел.

– Вы говорили, чтобы он думал о дне рождения? – спросил Боти.

– Нет, – сказала Мейми. – Ты что, не слушал? Это могло быть что угодно.

Вмешался Питер:

– Могло быть что угодно, но мне кажется, Хильди действительно заставила его думать о дне рождения. Хильди, я прав?

– Возможно. – Я улыбнулась.

– Вы не против, если я попытаюсь восстановить, что вы сейчас проделали? – спросил Питер.

– Не против. Я первая признаю, что это просто фокус. Так что же я делала? Это забавно.

– Во-первых, я обратил внимание, что вы произнесли несколько слов, которые стали установкой. Например, сказали, что будете «задавать» вопросы, а затем, несколько раз, «не подавайте сигналы»; вполне возможно, что слова «задавать» и «подавать» сформировали установку – думать о том, что дали или подарили.

– Нет, по-моему, она ничего такого не говорила, – вмешался Брайан. – Я следил, чтобы не было подсказок.

– Говорила, – повторил Питер.

– Разве? Хм-м… – Я улыбнулась. Это и впрямь было забавно.

– Таким образом, все ограничилось Рождеством или днем рождения. Кажется, вы сказали что-то вроде «при свечах». Да? Что-то такое. Свечи. Свет свечей.

Мейми не выдержала и перебила Питера:

– Точно! Вы правы. Как тут не подумать о дне рождения. Свечи. Свет свечей!

– И пару раз, – продолжал Питер, – Хильди повторила «великолепно». Вот вам и «велик». Слово «велик» возникало несколько раз. Кажется, она сказала «невелика». Снова – «велик». На сознательном уровне никто не воспринял этих слов, но вы «заякорили» Брайана прикосновением и достигли его подсознания, так что смогли провести внушение.

Я рассмеялась.

– Полагаю, все возможно.

– А дальше началось классическое «холодное чтение», – объяснял Питер Брайану. – Она задавала вопросы и читала ответы по движению ваших глаз. Она положила пальцы на ваш пульс. Она немного владеет НЛП, методиками нейролингвистического программирования… Хильди, вы знаете, что это такое?

Я никогда прежде о таком не слышала и покачала головой.

– Это методики расшифровки сигналов, посылаемых людьми с помощью движений глаз и других тонких движений тела.

– Вот, значит, как? – Я рассмеялась. Представить только! Есть научное название того, до чего мы с кузиной дошли сами.

– Да, и вы очень здорово этим владеете.

Питер снова обратился к Брайану:

– Она с самого начала задавала вам вопросы «да-нет», и вы отвечали тонкими сигналами.

– Я уверен, что не двигал глазами. Она велела мне не двигать, – возразил Брайан.

– И значит, вам было просто невозможно удержаться, – пояснил Питер. – А когда вы сообщили ей, что подарок вручали не в доме, стало совсем просто. Какой подарок десятилетнему мальчику можно увидеть только во дворе?

– Не понимаю. Это мог быть пони, – сказала Мейми. – Да что угодно.

– В Южном Бостоне? – усмехнулся Боти.

Мейми возразила:

– Все не так просто. Я много раз видела, как она проделывает это; каждый раз что-нибудь новое.

– Не поймите меня неправильно. Это очень сильно, Хильди, – сказал Питер.

– Да нет, Питер, спасибо, – ответила я.

Я была польщена. В конце концов, Питер тоже читает мысли. На этом ведь, как я понимаю, и строится психиатрия. И я подумала – а насколько легко было бы читать его. Никогда не пробовала читать хорошего чтеца.

Я извинилась и откланялась сразу после десерта, как обычно, и с удовольствием шла к машине кристально трезвой. В частности и поэтому я искренне благодарна девочкам за «интервенцию». Раньше я носилась по городку на своем «рейндж-ровере» совершенно пьяная. Теперь я могу в этом признаться. Я считала себя в безопасности, думала, что в пьяном состоянии вожу даже лучше. Я мчалась вперед – мелькали деревья и дома. Я моргала и смеялась от восторга. Разумеется, наутро я в легкой панике пыталась восстановить подробности путешествия. Но, честно говоря, бывало так, что я вообще ничего не помнила из дороги домой, и хорошо, что это безумие осталось в прошлом. Больше никакого вождения в пьяном виде. И никакого сожаления наутро.

Я добралась до дома еще до полуночи, к великой радости моих девчонок. У меня две собаки, дворняги Бабе и Молли. Бабе наполовину терьер и порой бывает невыносимой. Незнакомому человеку лучше не подходить к ней с протянутой рукой. Молли – помесь колли, благодаря чему ее ай-кью на несколько пунктов выше моего; и это иногда утомляет. Она из тех собак, которые приветствуют тебя с улыбкой – Молли оттягивает губы назад, обнажая зубы и прищуривая глаза в забавной мольбе, что тоже сильно утомляет, особенно когда она начинает поскуливать, как в тот вечер.

Я отперла переднюю дверь, и девчонки, вылетев из дома, помчались, обгоняя меня, к гаражу. Наш гараж – бывший лодочный сарай. Я говорю «наш», хотя сейчас тут живу только я – и собаки. Дом расположен у соленой реки Анавам, впадающей в Атлантику всего в ста ярдах ниже. В сарае стоит «эм-джи» моего бывшего мужа Скотта. Целую вечность я изводила его просьбами забрать автомобиль. Как-то Эмили заявила, что он отдал «эм-джи» ей, но живет она в Нью-Йорке, так что машина застряла в моем гараже. За много лет под капотом поселились мыши, и на переднем сиденье можно увидеть их следы.

Собаки поскуливали и царапали дверь деревянного сарая, пока я не подняла ее; тогда ворвались внутрь и принялись, возбужденно задрав хвосты, обнюхивать все углы. Я начала рыться в сумочке, ища ключи. Бабе однажды убила в сарае крысу, и крошки никак не могут прийти в себя после того случая. Здесь они мигом обретают охотничий азарт. Да и я. Сердце начинает биться учащенно, стоит мне отпереть багажник старого «эм-джи». Там я прячу вино. Больше я ничего не пью. Вино. И ничего крепче. Я заказываю вино по Интернету из Калифорнии. Пристрастилась к калифорнийским винам. Не понимаю, почему я раньше так редко их пила. Просто от вина похмелье хуже, чем от водки. Но теперь я стараюсь не перебрать. Стараюсь – хотя, если начистоту, порой не могу вспомнить, как легла спать. Ну так что? Я бы с удовольствием вернулась в Хэзелден и все это выложила в «группе». Могла бы получиться интересная дискуссия. Действительно ли отключка это отключка, если никто ее не видит? Даже ты сама? По-моему, нет. Как будто дерево падает в густой чаще. Кому какое дело?

Обычно я выпиваю за ночь пару бокалов. Я полюбила свои ночные посиделки на одну персону. Мне не нужно встречаться с остальными – этими скучными остальными, с их осуждением и быстрыми переглядываниями. Украденные удовольствия всегда приятнее, чем полученные законно. Думаю, именно поэтому адюльтер доставляет такое возбуждение – ты прячешь порок под будничной мантией благочестия. И в конце концов, я не совсем одинока, ведь всегда рядом мои крошки; и порой, если ночь теплая и лунная, я раздеваюсь во дворе и спускаюсь к реке – там мы с собаками плаваем. Ночь после вечеринки Венди выдалась как раз такая, хотя луну было видно плохо. Венди весь вечер разглагольствовала, как она неизменно «устраивает» лучшую погоду для своих вечеринок. Сейчас я сидела во дворике с вином и собаками; после второго или третьего бокала я наконец благополучно оказалась дома.

В Хэзелдене анонимные алкоголики приходили на вечерние собрания и рассказывали свои истории – разумеется, иногда смешные, иногда разрывающие сердце. Как-то один парень начал так: «Я родился за три бокала до уюта…»

Вот тогда я и подумала, что мои дочери, возможно, правы насчет выпивки. До тех пор я была уверена, что ко мне это не относится. Я знала, что я не алкоголичка. Если моим дочерям хочется увидеть настоящего алкоголика, посмотрели бы на мою маму. Она не пила порой по нескольку недель, зато потом начинался запой, и она ходила пьяная целыми днями. Папа разыскивал ее по местным барам. Иногда, придя после школы, мы находили ее на полу в кухне. Я никогда не пила до пяти часов. Никогда не пила одна (я имею в виду – до реабилитации). Но поняла, что имел в виду парень, который сказал про нехватку трех бокалов. Я вспомнила про то, как впервые выпила пива – на пляже Норт-бич, со стайкой ребят однажды летним вечером. Вспомнила этот первый улет. Вспомнила, как Скотт, мой бывший муж, повторял, что нужно останавливаться после третьего бокала, – он говорил «в этот момент ты выходишь из-под контроля». Я понятия не имела, о чем он. После пары бокалов я только начинала чувствовать, что все под контролем.

Однако все люди разные. Почему мы не можем быть одинаковыми? Надо бы спросить у дочерей. Как они набросились на меня тогда вечером, мстили за весь принесенный мною вред. Вред. Тесс курила травку в старших классах – и поступила в Уэслианский университет, причем окончила с отличием. Эмили… ну, Эмили – скульптор. Она ведет в Нью-Йорке жизнь, которую не могла бы себе позволить без моей поддержки. И я дождалась благодарности? Конечно, нет. Знаю, что звучит это горько, но, честно говоря, все нормально. Так даже лучше. Больше не нужно волноваться, что хозяева уберут со стола напитки, прежде чем я напьюсь. Больше никаких сожалений наутро.

А сейчас я сижу дома и безмятежно погружаюсь в себя. Им, моим дочкам, может показаться, что это грустно, но это счастливейшие моменты моей жизни – я спокойно возвращаюсь к себе. Не каждую ночь, нет. Но в ту ночь, после вечеринки Венди, в приятном сумраке моей террасы образовалась действительно сердечная атмосфера, и к тому времени, как я вылила в бокал остатки вина, я полностью преобразилась. Я вернулась. Я снова стала собой.

Я скинула юбку и вылезла из трусов. Стянула блузку и расстегнула старый потертый лифчик. Мне шестьдесят. Живот дряблый, груди обвисли, ноги тощие. Купальный костюм я не надевала много лет, однако плавать люблю. Люблю воду, любила всегда; мне нравится, как ночь касается моей кожи.

Как я говорила, луны почти не было, но дорогу я знала наизусть. Шагая по песчаной, усыпанной сосновыми иголками тропинке вместе с собаками, я ощущала себя первобытной охотницей, скво. На берегу я сделала глоток вина; мягкий ил речного берега коснулся моих ступней и поднялся по лодыжкам, как пара призрачных шелковых чулок. Я допила вино, уронила пустой бокал на мягкий песок и бросилась в ледяную реку; я засмеялась и заухала, собаки залаяли от радостного возбуждения. Какой прекрасный напиток. У меня целый ящик. Этого хватит. Мне всегда хватит.

ГЛАВА 3

Иногда я просыпаюсь слишком рано. Это моя проблема. В каком-то журнале писали, что так часто бывает в среднем возрасте. Явно что-то гормональное. Засыпаю я запросто, особенно завершив вечер бокалом-другим вина, но частенько вскакиваю ровно в три утра, полная ужаса и ненависти к самой себе. Это мой ночной маленький ад, где меня посещает труппа демонов, которые с восторгом напоминают мне мою убогость, мою порочность. Составляется список моих ошибок за прошедший день, а за ним разворачивается каталог моих собственных грехов, злодейств, обид и сожалений за десятилетия. Иногда я включаю телевизор, смотрю старый фильм и постепенно засыпаю. Мне становится легче после рассвета.

Однако после вечеринки в честь Макаллистеров, в трехчасовой темноте я просто лежала и, не включая телевизор, думала о Ребекке – и это угомонило ночных чудовищ. Ребекка меня как-то влечет. С того самого дня, как я показывала ей их будущий дом. Весь показ чуть не сорвался, но Ребекка продемонстрировала небольшое волшебство (волшебство почти всегда гарантирует сделку; любой брокер вам подтвердит). С тех пор я, можно сказать, очарована Ребеккой.

Замешательство произошло по вине пони Лейтонов. Хотя мы и называли поместье «дом старого Барлоу», Макаллистеры покупали недвижимость не у семьи Барлоу; продавцами выступали Лейтоны – богатая бостонская семья. Эльза Лейтон когда-то решила разводить там уэльских пони. Очень модных уэльских пони. Сами Лейтоны приезжали только на выходные и следить за фермой наняли Френка Гетчелла. В Вендовере еще было несколько лошадиных хозяйств. От нас всего ничего ехать до Вестфилдского охотничьего клуба в Южном Гамильтоне, а Фрэнк вырос, работая на фермах. Так вот Лейтоны выступали продавцами, когда мне позвонила Венди: у нее есть чудесные Макаллистеры, которые ищут дом. Она сказала, что показывала им лучшее, и им не понравилось ничего. И почему бы, решила она, не показать им дом старого Барлоу?

Почти все брокеры в округе к тому времени махнули рукой на дом Барлоу. Некоторые считали, что Лейтоны запросили слишком много – цену выставили 2 миллиона 200 тысяч. Да, в поместье почти двадцать акров и расположено оно на живописной Вендоверской Горке, откуда открываются виды на приливные болота, на Атлантический океан и крохотные острова у мыса Кейп-энн, но дом был построен в начале восемнадцатого века. Как все колониальные дома, он маленький, темный и стоит у самой дороги. Всем, кто ищет недвижимость в Вендовере, требуется антиквариат, стоящий в стороне от дороги для пущей приватности. Тут такого нет. Колонистам нужны были дома прямо у дороги. Им хотелось, чтобы их навещали соседи. Покупатели почему-то не хотят принять простую истину, сколько ни объясняй: первые владельцы боялись индейцев и диких зверей, бродящих вокруг в те дни, когда строился дом. Я продала дом Лейтонам, а теперь, когда они снова выставили его на продажу, я уговаривала их твердо держаться заявленной цены: не хотела, чтобы они много потеряли.

Увы, Лейтонам было необходимо продать дом. Их звезда восходила, когда они покупали – Том Лейтон только что стал партнером в банке «Беар стерне». Сейчас звезда закатилась, «Беар стерне» тихо сгинул. Лейтоны разводились. Один из молодых наследников попал в наркологическую клинику. Такова жизнь.

Показ для Макаллистеров состоялся ранним весенним утром. Когда я затормозила, Венди и Ребекка уже шли к входной двери, а два юных сына Ребекки гонялись друг за другом по двору. Я подошла к ним и представилась, но заметила, как Ребекка с сомнением поглядывает на дорогу. Зоркая Венди тоже обратила внимание на эти взгляды, поскольку одной рукой ухватила мое запястье, другой – запястье Ребекки, образовав живую цепь, в которой стала бурным центральным звеном.

– Хильди, – защебетала она. – Я только что говорила Ребекке, что, хотя дом и стоит у самой дороги, это тихий проселок…

Венди достаточно опытный риэлтор, чтобы понимать, что на мелкое чудо рассчитывать не стоит; и, разумеется, едва слова слетели с ее губ, мимо дома прогрохотал дизельный пикап, за ним – мотоцикл, а через пару мгновений – дребезжащий школьный автобус.

– Лайам, – обратилась Ребекка к старшему сыну. – Милый, возьми Бена за руку. Не подпускай его близко к дороге.

Лайаму было лет шесть, а Бену – около четырех. Дети явно приемные – из Интернета я знала, что Брайан не южноамериканец. А мальчики – явно с юга или мексиканцы (дочки меня поправили бы – «испаноговорящие»). Очень воспитанные мальчики, только терпеть не могу, когда на показ приезжают с детьми. Они всех отвлекают.

– Милые мальчики, – сказала я Ребекке и, показав на входную дверь, предложила: – Давайте зайдем?

Я знала, какие дома Венди уже показывала Ребекке. Почти все – по максимальной цене. Лейтоны сделали из дома Барлоу, можно сказать, конфетку – открыли балки, обновили деревянные панели вокруг громадного, в полный рост, очага, – но все равно это дом на выходные. Кухня крохотная, спальни тоже; контрольный в голову – нет отдельной хозяйской ванной. Но я водила Ребекку по дому, и она, выглянув из окна второго этажа, спросила:

– А эти пони входят в сделку?

– Ох, я и забыла сказать: Ребекка – лошадница, – прощебетала Венди.

– Прекрасно. Давайте посмотрим конюшни и загоны, хотите? – предложила я.

Ну послушайте, как могла Венди про такое промолчать? Самое ценное в поместье – дорогущий загон для лошадей, устроенный Лейтонами, и отремонтированная ими конюшня. Хотя цифры продаж у Венди поразительно высокие, не понимаю, как она вообще ухитряется продавать.

Сыновья Ребекки гонялись друг за дружкой по комнатам, когда она позвала их:

– Мальчики. Пойдемте, посмотрим пони.

Дети сбежали по лестнице, и мы все вместе вышли через заднюю дверь.

Когда мы двигались по направлению к конюшне, рядом с нами затормозил на своем пикапе Фрэнк Гет-челл, смотритель.

Фрэнк – старый хиппи, невысокий и коренастый. Он собирает седые волосы в конский хвост, но его загорелый, потрепанный скальп лысеет. Скоро нечего будет собирать. Фрэнк постоянно ходит в драных джинсах и старых ковбойских сапогах. Пузо он прикрывает фланелевой рубашкой.

– Привет, Фрэнки, – поздоровалась я.

– Салют, Хил, – ответил Фрэнк. Он искоса взглянул на Ребекку и детей, потом снова уставился прямо перед собой. Фрэнки Гетчелл чувствует себя неловко рядом с незнакомыми.

– Фрэнк, с Венди ты знаком, а это Ребекка Макаллистер и ее сыновья. Она собирается посмотреть конюшню.

– Могу подвезти, если хотите, – пробормотал Фрэнк, не поворачивая головы. – У нас две беременные кобылы, и чую, что одна ночью ожеребилась.

Даже Венди, которая в жизни не сидела на лошади, взвизгнула от восторга, что сможет увидеть новорожденного жеребеночка.

– Мама, можно, мы в кузов? – спросил Лайам.

– Нет, маленький, это опасно, – сказала Венди.

Но Ребекка пожала плечами.

– Я в детстве всегда ездила в кузове пикапа на ферме у дедушки. Вы не против, Фрэнк?

– Им так и так придется в кузове ехать – мы вчетвером еле в кабину влезем, – хмуро ответил Фрэнк. Я поняла, что он уже жалеет о своем предложении; лучше бы мы пошли пешком. Мальчики радостно завизжали, когда Ребекка открыла задний борт, забрались в кузов и, путаясь в канатах и обрезках досок, уселись рядом с ловушкой для омаров. Ребекка, Венди и я втиснулись в грязную кабину грузовика Фрэнка, и мы поехали мимо конюшни на луг на вершине холма. С этого луга действи-тельно открывался лучший вид в Венловере. Я уже и забыла об этом – ведь я была здесь последний раз в детстве.

Ребекка молчала, пока мы ходили по дому, но сейчас, предвкушая встречу с пони, она оживилась и пыталась разговорить бедного Фрэнка.

– Это уэльские пони?

– Ага, в основном, – пробормотал Фрэнк. Он зыркнул в зеркало заднего вида и высунулся из окна. – Эй, ребята, сядьте на место. Не свешивайтесь за борт.

– Мой дедушка разводил английских чистокровных в Вирджинии, – сказала Ребекка. Она ждала от Фрэнки ответа.

Я понимала, что не дождется, и тут же спросила:

– В самом деле?

– А кобылы живут на воздухе, даже жеребые? – спросила Ребекка.

– Ага, – хмыкнул Фрэнки. Мы наехали на пару рытвин, и Фрэнк сбавил скорость, снова взглянув на мальчиков в зеркало.

– Дедушка считал, что позволять кобылам рожать в поле – здоровее всего. Другие заводчики говорили, что он рискует. Это были скаковые лошади, и некоторые жеребята стоили целое состояние… О, какой миленький табун!

Мы затормозили на большом лугу. Фрэнк поставил машину у ворот, и Ребекка, едва выйдя из кабины, воскликнула:

– Вот! – Она показала на маленького черного жеребенка, который лежал в дальнем углу, уткнувшись носом в траву. Серая кобыла стояла рядом, охраняя его. Мальчики выскочили из кузова, и Ребекка инстинктивно шагнула им навстречу.

– На луг к пони не выходить, – строго заявила она. – Поняли?

– …твою мать! – рявкнул Фрэнк; Венди ахнула и с тревогой посмотрела на мальчиков. Фрэнк вдогонку пробормотал еще серию совершенно непечатных ругательств. Я прекрасно знаю Фрэнка и никогда не слышала, чтобы он так выражался. Я тоже взглянула на Ребекку и мальчиков, отметив озорной блеск в глазах детей. Ребекка прикусила губу, стараясь не улыбнуться. Фрэнк распахнул ворота и потопал по лугу. Ребекка снова велела мальчикам ждать за забором, с Венди. После короткого колебания, мы с ней вошли на луг, и Ребекка аккуратно заперла ворота. Трава промокла от росы. Ребекка шла в легких босоножках, но, казалось, не обращала внимания.

– И… что не так, Фрэнки? – спросила я.

– Что не так? То, что это не ее жеребенок. Эту кобылу в этом году не покрывали.

Фрэнк оглядел табун в дюжину пони и застонал; тут и мы увидели. Маленькая черная кобыла, вся взмыленная, бешено наступала на серую; оставалось всего несколько футов, когда серая навострила уши и лягнула черную – у той шея и бока были в крови, хлещущей из множества ран.

Фрэнк перелез через забор и достал из кузова машины пару уздечек и веревку.

– Серая тут за вожака. У нее уже было несколько жеребят, но в этом году ее не стали покрывать – слишком буйная. И сама буйная, и приносила злобных жеребят. Один из них лягнул меня в живот несколько месяцев назад, – сказал Фрэнк, Он постоял, что-то соображая.

– То есть она украла чужого жеребеночка – спросила Венди из-за забора. – Это просто… ужасно Послушайте, Фрэнк, лучше отдать ребенка настоящей матери, – крикнула она, и я увидела, каким взглядом ответил ей Фрэнк. У бедной черной кобылы тяжело ходили бока. С ее сосков капало молоко. Фрэнк двинулся к серой, но когда та заметила его приближение, то заставила жеребенка встать на ноги и погнала к дальнему концу пастбища.

Ребекка спросила:

– В машине есть зерно?

– В машине нет, но я тоже об этом подумал. Съезжу, возьму в конюшне, – ответил Фрэнк.

– Оставьте мне одну уздечку, я поймаю мать, – сказала Ребекка. – Не надо ей ходить за жеребенком. Она совсем обессилела.

– Спасибо. – Фрэнк протянул Ребекке уздечку и повод, запрыгнул в машину и понесся к конюшне. Мальчики и Венди сидели на паре больших валунов у самого забора.

Ребекка, держа уздечку и веревку за спиной, приближалась к черной кобыле, отодвигая прочь пони, загораживавших дорогу.

– Тпру, мама, – сказала Ребекка напевно. Она почмокала губами, отгоняя остальных пони. – Ш-ш-ш, мамуля, ш-ш-ш.

Оказавшись почти вплотную к истощенной кобыле, Ребекка набросила ей на шею повод. Кобыла покорно опустила голову, позволив надеть уздечку.

– Осторожно, Ребекка, ваши туфельки! Вот бедняжка, – сказала Венди. – Я и не представляла, что лошади могут быть так… жестоки.

Ребекка гладила шею кобылы и пробегала рукой по спине, ласково гладя места вокруг укусов. Голова лошади свесилась почти до земли. У нее между задних ног еще свешивались остатки последа.

– Тише, мамуля, – повторяла Ребекка. – Тише.

Вернулся Фрэнк; он сумел отманить серую от жеребенка ведром зерна и поймать ее, но к этому моменту черная – настоящая мать – легла. Родовая травма, а потом борьба оказались непосильной ношей. Голова черной лежала на земле. Глаза потускнели.

– Фрэнк! – крикнула Ребекка. Она пыталась заставить кобылу встать на ноги, причмокивая и тыкая мыском маленькой туфельки в лошадиный круп.

Черт, Хильди, подержишь? – спросил Фрэнк, кивком указывая на уже взнузданную серую, которая щипала траву как ни в чем не бывало. – Она может сорваться, когда мы отведем жеребенка к маме. Если дернется, врежь ей как следует поводом. Как следует!

Я взяла повод из рук Фрэнка и смотрела, как он помчался к черной, лежащей всего в десяти футах от своего жеребенка.

Фрэнк ткнул кобылу в бок сапогом.

– Но! Но! Поднимайся, тупая корова.

– Погодите, – сказала Ребекка и зашагала к жеребенку, который тоже улегся, обессиленный, всего в нескольких футах. Ребекка провела своими маленькими ладонями по всему жеребенку – под хвостом и между ног, где он был совсем еще сырой, и по кровавой пуповине, которая лежала рядом на мокрой траве, как бледная, блестящая змея. Потом зашагала к кобыле и сунула руки ей под нос – на долю секунды, клянусь, – и колдовство подействовало.

Жизнь, дитя, кровь, дитя, похоть, дитя – кобыла разом втянула все это ноздрями, потом вдохнула еще. Потом открыла глаза. Что-то припомнила. Ребекка снова ткнула руками в морду – и глаза пони широко распахнулись в тревоге.

Дитя.

Через несколько мгновений она была уже на ногах. Фрэнк подвел ее к жеребенку, и началось диснеевское кино. Кобыла пихнула слабого жеребенка, и он снова поднялся, выпрямив сначала тонюсенькие передние ножки, а потом – ужасно изогнутые задние. И вскоре крутил мордой в поисках маминого вымени; Ребекка помогла ему, направив бархатный нос под живот кобылы.

– Где тут вода?

Фрэнк проворчал что-то, взял ведро, в котором привез зерно, и пошел к длинной лохани на краю поля. Наполнив ведро, отнес его к кобыле, которая начала пить долгими, сосущими глотками. Фрэнк оказался прав. Серая действительно попыталась вырваться, увидев жеребенка с его матерью, но я рявкнула на нее, поднесла повод к боку, и серая угомонилась.

Мы оставили кобылу с жеребенком отдыхать в траве под тенистым деревом. Непослушную серую Фрэнк повел в конюшню, и мы двинулись за ним; мальчишки бежали впереди. Кобыла один раз взбрыкнула, когда мы оказались вне поля зрения табуна и украденного ребенка, но Фрэнк удержал ее и хлестнул по крупу поводом.

– Шевели задницей, Бетти, – прорычал он, и кобыла зашла в ворота.

– Ее зовут Бетти? – изумилась я.

– Я ее так зову. Ей придумали какое-то другое идиотское имя, – сказал Фрэнк. Теперь мы были по другую сторону забора, и кобыла присмирела. Ночные забавы и ее утомили; мы вошли в конюшню, и Бетти спокойно шла рядом. Внезапно она остановилась, задрала голову и длинно заржала. Ответом было молчание.

– Бедная Бетти, – сказала Ребекка. Я обернулась и увидела, как она вытирает слезы. Заметив мой взгляд, она смущенно засмеялась.

– Мне больше жаль ее жертву, – рассмеялась я. – Бедную кобылу, у которой украли дитя.

Фрэнк отвел кобылу в стойло в самом конце прохода, и Ребекка сердито прошептала мне:

– Жестоко было оставить непокрытую кобылу с жеребыми. Ужасно.

В конце концов Макаллистеры купили дом Барлоу. Лейтоны распродали всех пони, кроме Бетти. Ребекке стоило только попросить включить ее в сделку, но, думаю, она заплатила за эту несносную кобылу отдельно.

Можно было постоянно видеть, как Ребекка мчалась на своей кобыле, без седла, по тропинкам за соляными болотами по вечерам – теплой весной, еще до того, как дом отделали. Ребекка была такая маленькая, а кобыла вполне округлилась. Они были прекрасной парой – Бетти и Ребекка. Ребекка обходилась только уздечкой и поводом и часто ездила босиком, в футболке и обрезанных шортах.

Я думала о Ребекке в предрассветные часы после вечеринки у Макаллистеров, и мне было приятно.

Я закрыла глаза и уснула мирным сном.