Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Ребекка молча смотрела Мне в глаза. Полагают, что подвыпивших людей труднее читать, но на самом деле легче, потому что они теряют часть естественной защиты. Разумеется, я уже не так остро читаю после нескольких бокалов, однако в тот вечер с Ребеккой буквально завелась.

– И во время сеансов вы подумали, что Питер привлекателен.

– Ну, об этом нетрудно догадаться. Он очень привлекателен.

Я кивнула, стараясь не улыбаться. Многие не сочли бы Питера Ньюболда самым привлекательным парнем в округе. Особенно по сравнению с мужем самой Ребекки – Брайаном, которого всего год назад журнал «Бостон» назвал самым сексуальным мужчиной в Бостоне. Конечно, Брайан – владелец журнала, но тем не менее.

– Вы начали то и дело сталкиваться с ним в городе и каждый раз смущались, – продолжала я. – Как увидеть учителя за стенами школы… Судьба.

Теперь Ребекка стала думать, что я и впрямь вижу ее прошлое. Откуда мне знать такие подробности о ней и Питере? В этом весь фокус. Так моя тетя зарабатывала на жизнь, так астрологи считывают данные. Мы поразительно одинаковые, хотя считаем себя уникальными. Почти всем новым любовникам кажется, что их окружают волшебные совпадения, что их свела вместе судьба.

– И вы начали вместе играть в теннис? – продолжила я.

Тут я просто сжульничала. Моя подруга, Линдси Райт, рассказала, что Питер и Ребекка играют в паре в турнире микстов в Анавамском пляжном клубе, но я решила, что нужно чуть поднажать, и это сработало.

– Ладно, просто круто, – сказала Ребекка. Ее щеки пылали, и она широко улыбнулась. – И правда, мы неестественно часто с ним сталкивались. Было несколько странных совпадений; самое поразительное – когда Нэнси позвала меня, потому что им не хватало партнерши для микстов. Когда я пришла, угадайте, с кем я оказалась в паре?

– Знаю, – ответила я. – С Питером.

– Продолжайте, продолжайте, – попросила Ребекка.

– И была встреча, когда… проскочила искра. Да. Вы были в… нет, погодите, вы были вне помещения, недалеко от дома, вы были на холме. Садовничали?.. Нет, вы были не у самого дома. Вы ехали верхом на Бетти. Да, на Бетти – и встретили Питера. Он бегал. Он постоянно бегает по Вендоверской Горке, но вы этого не знали и, встретив его, снова почувствовали руку судьбы.

– О Господи, да. Это было на вершине холма; я сначала толком не различала, кто там, но он подбежал ближе, и я разглядела Питера. Добежав до вершины, – продолжила Ребекка, – он потянулся погладить Бетти по шее, и я сказала: «Осторожно, укусит», и пришлось хлестнуть Бетти поводом по морде. Она ведь ненавидит мужчин. Честно, я думаю, Фрэнк Гетчелл плохо с ней обращался.

– Фрэнк не обращался с ней плохо, – рассердилась я. – Бетти – ведьма.

Тут уж Ребекка весело расхохоталась.

Я тоже посмеялась насчет вредной Бетти, но меня обидело, что Ребекка сказала такое про Фрэнка. У нас теперь не столько лошадников, как во времена моего детства. Зато у всех по крайней мере есть собаки, и многие – я сама в том числе – считают, что обижать животное так же отвратительно, как обижать ребенка. Вряд ли кому захочется услышать такое про себя. Фрэнк ни за что не обидит ни одно живое существо.

– А дальше? Что еще? – спросила Ребекка.

– В следующий раз вы встретились на пляже, перед домом Питера.

– Да, на следующей неделе, – подтвердила Ребекка. – Я не имела понятия, где дом Ньюболдов, но уже ездила по Ветреной улице раньше и знала, что там смогу припарковаться недалеко от берега. Я взяла с собой Гарри, акварель и бумагу. Иногда я делаю акварели, а потом, если понравится, в студии повторяю в масле. И вот я сижу на куске плавника и рисую и вдруг слышу голос Питера Ньюболда – «Ребекка!». Мы оба остолбенели. Я устроилась прямо перед его домом.

На самом деле пляж в конце Ветреной улицы – частный. Об этом напоминает табличка. Но на такие таблички люди вроде Ребекки – люди родом из денег – внимания не обращают; думаю, она взглянула и прошла мимо.

– Затем вы начали встречаться на пляже регулярно. Не каждый день… не каждый, нет, несколько раз в неделю. Сначала вы оба делали вид, что это совпадения, но дошло до того, что тот, кто опаздывал или не приходил на случайную встречу, приносил извинения.

Ребекка потрясенно молчала.

– Питер был неравнодушен к вашим картинам. И если вы не виделись несколько дней, он спрашивал: «Что нового написали?» Его очень интересовало ваше искусство, ваше желание написать его пляж, то, как он видит море. Он интересовался вашим искусством так, как никогда не интересовался Брайан.

– Хильди, это правда, но дело в том, что Питер сам настоящий художник. Его с детства увлекала фотография. Однажды он принес отпечатки фотографий, которые сделал вечером – его любимое время на берегу, из-за света. Они были просто прекрасны. Он действительно любит свет и цвет – как любят художники. Вам известно, что он хотел стать художником?

– Нет, – ответила я. – Я не настолько хорошо знаю Питера.

Это была не совсем правда. Я всегда считала, что очень хорошо знаю Питера, но теперь узнавала его еще лучше.

– Расскажите еще, – попросила Ребекка. – Расскажите, что еще вы знаете.

– Он хочет уйти в отставку, – объявила я. – Страстно хочет. Он перегорел. А его брак мертв уже несколько лет. Он хочет дописать свою книгу и отправиться путешествовать…

В глазах Ребекки заблестели слезы.

– Невероятно. Я знаю, что Питер никому не рассказывал, кроме меня. Все правда.

Господи. Люди – романтики-идиоты. Конечно, правда. И для Питера, и для большинства мужчин, заведших роман в середине жизни. Вот еще один ключ: никто не желает понять очевидной и зримой реальности – мы все совершенно одинаковые. Мы охотнее верим в незримое и невероятное: что судьбу определяет расположение звезд, что каждого – уникального и чудесного меня – поддерживает духовная сущность, что люди способны читать мысли, что судьбу можно предсказать и даже изменить. А простая правда такова: большинство людей очень похожи. Простая и очевидная правда в том, что в определенной ситуации есть очень мало вариантов того, что человек сделает, подумает, чего испугается или захочет.

– Однажды, – продолжила Ребекка, – мне понадобилось позвонить Магде, проверить, как там дети.

Была пятница. По пятницам Питер перестал принимать пациентов, потому что пытался больше уделять времени своей книге. Но часто делал перерывы и приходил посмотреть, над чем работаю я. Он предложил зайти к нему, чтобы позвонить. Я зашла. Когда я повесила трубку, он стоял в дверях, ведущих на крыльцо. Мне пришлось пройти рядом с ним к выходу; не знаю, что на меня накатило, но, проходя, я пальцем коснулась его руки – на сгибе локтя, и потом провела линию к его ладони. Он схватил меня за руку… и держал. Так это началось.

Интересно. Питер сделал первый ход. Он затащил ее в дом и именно он удержал ее. Я предполагала обратный вариант, но теперь все открылось.

– Вам нравится мужчина, ведущий в постели, а Брайан, при всей браваде и крутой южнобостонской внешности, – в постели душка.

Ребекка чуть не поперхнулась вином, пораженно расхохотавшись.

– Невероятно, как вы точно сказали. Да, Брайан – ванильный парень, правда.

Питер, по словам Ребекки, любил верховодить в постели. Он хватал оба ее тонких запястья одной рукой и держал их над ее головой, при этом умудряясь целовать, а второй рукой расправлялся с ее одеждой.

– Поцелуи, – сказала Ребекка. – Этот человек знает, как надо целовать.

Я вздохнула и налила себе еще бокал вина.

«Да, поцелуи. Да».

– Вы встречались вечером в его кабинете, – сказала я, вспомнив ночь, когда заехала в офис за документами для сделки. Просто стыдно, насколько все было просто, но я наслаждалась.

– Да, Питер начал беспокоиться из-за встреч у него дома. Он боялся, что кто-нибудь заметит мою машину, а может – что мы оставим какие-нибудь улики. Мы несколько раз встретились в его офисе… не для сеансов. Теперь мы встречаемся в кабинете над его гаражом. Там он пишет. Элиза никогда туда не заходит. Там очень уютно. Задумывалось, как маленькая комнатка для гостей, так что там есть и кровать, и все прочее. Я обычно паркуюсь в городе, а Питер меня подбирает, чтобы никто не увидел моей машины. Сейчас он очень беспокоится из-за вас; ведь у вас офис внизу. Боится, что вы подумаете, что я его пациентка или еще что, и начнете подозревать.

– Но вы были его пациенткой.

– Нет, Хильди, не совсем. На психотерапию ходят месяцами, а то и годами. Я приходила дважды, а потом поняла, что мне ни к чему. Это совсем другое.

– Вы расскажете ему, что выложили мне все про вас двоих?

– Выложила? Я не выкладывала. Вы прочитали мои мысли. Вы вытащили все у меня из мозга. Нет. Хильди, он совсем свихнется, если узнает о нашей беседе. Я доверяю вам. Но я рада, что вы узнали, мне больше не с кем поговорить. А вы для меня как… сестра.

Я поняла, что она чуть не сказала «мать». Молодец, что передумала. Я иногда чувствительно отношусь к своим годам. А кто нет?

– Ведь я могу вам доверять?

– Да, – ответила я. – Конечно.

В другой ситуации я была бы довольна собой после такого успешного чтения. Сразу чувствуешь, когда нащупаешь золотую жилу, – человек верит тебе настолько, что сам начинает заполнять пробелы. Со временем все узнают. Один из супругов начнет подозревать. Или, как Скотт, кто-то не сможет больше «жить во лжи». Скорее всего Ребекка и Питер разведутся со своими супругами и останутся вместе. Обычно, узнав о таком, я ощущаю охотничий азарт, жажду крови. Честно скажу, слюньки потекли, ведь по крайней мере какой-то недвижимостью придется пожертвовать, прежде чем весь узел развяжется, а я, конечно, не отказалась бы совершать сделки.

Но в тот вечер у огня с Ребеккой я была настолько очарована ее компанией, так счастлива пить не в одиночку, что вообще забыла о недвижимости; я спокойно пытала Ребеюсу, подбрасывая ей лакомые кусочки о Питере Ньюболде. Я рассказала о его отце, Дэвиде Ньюболде, семейном докторе, который выезжал на дом, когда я была маленькая. О том, что Питер был единственным ребенком, родившимся на склоне жизни отца от второй жены. О том, как моя подруга Элли Дайер присматривала за Питером в течение лета и по выходным.

– Он был таким милым ребенком, – вспоминала я, рассеянно шевеля кочергой угли в камине.

– Правда? – спросила Ребекка.

– Мы играли в прятки – его любимую игру. Мы все прятались, а он на цыпочках ходил по дому – и хотел найти нас, и немного боялся, потому что иногда, стоило ему подобраться близко к укрытию, мы выскакивали и пугали его до потери пульса. – Я рассмеялась, припомнив, как любил и ненавидел Питер эту игру, как порой смеялся и плакал одновременно, а потом просил играть еще.

Я буквально чувствовала, как Ребекка уставилась на меня, пока я ворошила угли. Вы и представить не можете, как приятно купаться во внимании другого человека после долгих ночных ссылок. Я положила кочергу и заметила, что наши бокалы пусты.

– Меня всегда удивлял их брак с Элизой. Совсем не его тип… Еще вина? – предложила я Ребекке.

– О Господи, нет, мне действительно нужно домой, – ответила она, но подняла бокал и протянула его мне.

Она нравилась мне, как собственная дочка. Еще. Еще. Она хочет еще.

ГЛАВА 10

У меня есть друг. До того вечера с Ребеккой я и не понимала, что мне нужен друг. На самом деле я всегда считала, что у меня множество друзей. Большинство людей в Вендовере назовут меня своим другом. Но после реабилитации я словно живу в двух мирах. Днем я бизнесвумен, жертвователь местных благотворительных фондов, «друг» для соседей, клиентов и коллег-брокеров. Но вот ночи стали немного одинокими. Я редко общаюсь с людьми. Больше никаких посиделок допоздна с Мейми. Больше никаких обедов с выпивкой или праздничных ужинов после заключения сделки. Обычно я отказываюсь от приглашений на вечеринки, особенно после того, как снова начала пить.

Как ни странно, в первые месяцы после Хэзелдена меня совсем не тянуло к выпивке, и посещать вечеринки, где все пьют, было не так мучительно. Я потеряла одержимость алкоголем, а мысль о том, чтобы выпить, возникала редко и мельком. Я постоянно помнила о том, что стоит заказать спиртное – и я могу вернуться в Хэзелден.

А потом однажды я искала в подвале какие-то фотки, о которых спрашивала Тесс, и наткнулась на ящик вина. Мы со Скоттом не слишком жаловали вино. Ящик, видимо, остался с какой-то вечеринки. Я открыла упаковку и достала бутылку – это было «мерло». Я понянчила в руках бутылку, вынула пробку, немного раскрутила ее и смотрела, как темно-красная жидкость закружилась воронкой в горлышке и лизнула пробку. Перевернув бутылку, я увидела, что на донышке выпал осадок. Бутылка покрылась пылью, так что я протерла бутылку рукавом и сдула пыль с этикетки. Потом аккуратно поставила бутылку обратно в упаковку.

С тех пор, оказавшись дома, я думала о том, что у меня есть вино. Я думала о нем, когда просыпалась утром, и думала, возвращаясь домой с работы. Тесс и Майкл убрали (попросту увезли) все бутылки с алкоголем из моего бара. Для моего же блага – так они объяснили. Они не хотели искушать меня после удачной реабилитации. Видимо, им и в голову не пришло проверить подвал. Было так волнующе и приятно знать, что они кое-что пропустили – целый ящик вина. Я не трогала его добрую пару недель. Но однажды вечером в пятницу, вернувшись от Грейди, я чувствовала себя одиноко и немного печально. Я читала Грейди книжку, которую дочки обожали в детстве, – «Слон Хортон слышит кого-то» доктора Сьюза. Не знаю почему, но на месте, где микроскопические Кто-то кричат с пушинки «Мы – Кто-то! Мы – тут!», у меня к горлу каждый раз комок подкатывает, а я вовсе не такая сентиментальная.

Когда сказка закончилась, я положила Грейди, одетого в мягкую пижаму, в кроватку. Малыш закрыл глаза, прижимая своего «бьюки» (старое потрепанное любимое одеяло) к розовой грудке, и я позавидовала – как ему уютно. Я целую вечность прождала, пока вернутся Тесс и Майкл, – а когда вернулись, Майкл был слегка навеселе. Им хотелось поболтать, но я сказала, что совершенно вымоталась, и уехала.

Добравшись в конце концов домой, я прямиком направилась в подвал – Бабе и Молли неслись вперед меня. Бабе забавно проскакала по лесенке на передних лапах, задними прыгая сразу через ступеньку, а Молли, стараясь первой попасть на земляной пол, одним прыжком перескочила последние четыре ступеньки; обе принялись азартно вынюхивать подвальных мышей. Я прошагала прямо к пыльному ящику и достала бутылку. Я покачала ее на руках и понесла наверх. На кухне я, покопавшись в ящиках, нашла штопор, открыла бутылку и налила немного «мерло» в бокал, прекрасный хрустальный бокал из уотерфордского сервиза, который Скотт купил на аукционе много лет назад. Потом сделала глоток. Потом еще глоток – долгий – и почувствовала знакомое тепло, сначала на корне языка и в горле, а потом глубоко в животе. Еще глоток – и тепло стало везде. Тепло и уют, которых мне так не хватало, вернулись после первых глотков. Они поддержали меня и утешили, как прежде.

Доброта – внутренняя доброта, которой я была лишена столько месяцев, – снова открылась мне. Холодным вечером в конце февраля я сидела на диване в гостиной рядом с моими милыми, милыми собачками, и допила бокал, и наполнила его снова. Я не выпила всю бутылку; нет, не всю. Мне было нужно всего два бокала этого божественного красного вина; я чувствовала себя так, словно выбралась на поверхность из темного подземелья и снова насыщаю кислородом застоявшуюся кровь.

Но, только посидев наконец над вином с Ребеккой, я поняла, как устала от питья в одиночку.

Пить все время в одиночку – ненормально. Этому учили в Хэзелдене.

Я и прежде знала, что Ребекке тоже одиноко. Ее дети начали ходить в школу по системе Монтессори, а с другими мамочками, насколько мне известно, она хоть и наладила отношения, у нее не было настоящей подруги, наперсницы.

В начале ноября у нас начинается короткое бабье лето, и Ребекка несколько раз возила мальчиков на реку порыбачить. Мне полюбились юные Бен и Лайам. Согласна, я с предубеждением отношусь к возмутительно ранним продуктам местной школы Монтессори. У них нет деления на классы, они не ведут счет в играх – видите ли, потому, что это может снизить их непомерно раздутую самооценку. Взрослые – не «учителя»; а «обучающие партнеры». И говорят, что даже четырехлетки называют учителей просто по имени. Думаю, теперь понятно, почему недавно одна девочка из Монтессори сказала мне в бакалее:

– Эй, Хильди, не берите мороженое; потолстеете.

Я знаю эту семью. Я недавно сдала им дом, так что я сложила руки, ожидая, что мама приструнит семилетнюю нахалку. Но мама улыбнулась херувимчику и ничего не сказала. Ребенок продолжил:

– Зачем покупать то, от чего толстеют?

Я снова уставилась на нее.

– Ну, Эшли, это прерогатива Хильди, – сказала мама.

– А что такое прерогатива? – спросила маленькая невежа.

Я открыла холодильник и схватила еще одну большую банку мороженого.

– Если не учите ее вести себя, – сказала я матери, – то оказываете девочке плохую услугу. Ей будет трудно, когда она вырастет.

Я повернулась уходить, когда мать сказала:

– Не думаю, что вы подаете блестящий пример, игнорируя мою дочь.

Тогда я вернулась к девчонке.

– Я взрослая, поэтому более уважительно будет назвать меня «миссис Гуд». И называть людей толстыми – грубо.

– О, нет! – воскликнула мама и понеслась прочь по проходу, таща за собой дочку. Девчонка оглянулась на меня, и я послала ей угрожающий взгляд. Это моя прерогатива.

А вот мальчики Ребекки всегда называли меня миссис Гуд и разговаривали, глядя мне в глаза. Ребекка не прочь была пошутить с мальчиками, однако всегда одергивала, стоило им хоть чуть-чуть отступить от уважительного поведения, и она терпеть не могла хныканья и жалоб. Например, однажды мы сидели у реки в креслах, глядя на рыбачащих мальчиков. Семилетнему Лайаму не попалось ничего.

– Мам, почему Бен поймал три, а я – ни одной?

– О, Лайам, – рассмеялась Ребекка. – Не хнычь. Сядь ближе к тому месту, где ловит Бен.

– Действительно, Лайам, посмотри: Бен сидит в тени, – сказала я. – Форель там прячется в жаркие дни.

– Правда?

– Да. И бросай крючок ближе к берегу; рыба держится под камнями.

Через несколько минут, вытащив первую рыбу, Лайам воскликнул:

– Ого! Спасибо за подсказку, миссис Гуд! – Он понес согнутую удочку с болтающейся на крючке форелью матери. Снять добычу с крючка мальчики всегда просили Ребекку или меня.

– Нельзя быть таким брезгливым, – пожурила его Ребекка. Потом сняла рыбу с крючка. – Теперь брось ее обратно. Давай.

Лайам осторожно взял у нее добычу, добежал до берега и пустил форель в воду. Потом вытер ладони о джинсы и сказал:

– Фу, вся липкая, как змея.

Ребекка рассмеялась.

– Ночью опять змея приснится. Ему постоянно снятся змеи, это так мило.

– То есть? – спросила я, слегка озадаченная.

– Это… ну, значит, он озабочен своим пенисом. Питер сказал, что для мальчиков нормально видеть такие сны. Мне нравится рассказывать Питеру наши сны – мои и мальчиков. Он так хорошо анализирует.

– Серьезно? Вы рассказываете ему свои сны? Когда вы… вместе? – прошептала я.

– Конечно. Сны – это так увлекательно. В них полно информации.

– В моих нет. Мне постоянно снятся дома. Думаю, потому что я риэлтор.

– Нет! – воскликнула Ребекка. – Однажды Питер дал мне книгу о снах, и я прочитала, что дом во сне означает самого человека. Если вам снится, что вы на чердаке или на верхнем этаже – это означает ваш разум или поиск духовности. Подвал относится к вашим подсознательным импульсам, примитивным желаниям, сексуальности. Когда вам снится дом, где вы находитесь?

– Пожалуй, все время на кухне.

– Значит, у вас на что-то аппетит. Вы хотите заполнить какую-то пустоту.

Я весело рассмеялась. Ребекка говорила как профессиональный психоаналитик, потому что у нее роман с Питером. Я взглянула на часы:

– Пять часов. Может, по бокалу вина?

– Только по одному.

Вечерами, по крайней мере дважды в неделю, когда Брайан оставался в городе, Ребекка, уложив детей спать, оставляла их на няню, и мы сидели у камина и пили вино. Обычно по вторникам и средам. Четверг она отдавала Питеру. В пятницу на выходные приезжал Брайан.

Ребекка составляла такую приятную компанию, что я буквально купалась в нашей дружбе. С ней было весело. Свежий взгляд со стороны: у нее накопилось множество потрясающе смешных наблюдений за людьми, которых я знала всю жизнь, людьми, чьи странности настолько вплелись в ткань города, что я не видела ничего необычного, пока меня не ткнули носом. Например, парни Уинстоны – Эд и Фил. Неразличимые близнецы, которые до сих пор – а им уже глубоко за восемьдесят – надевают одинаковую одежду, собираясь на вечернюю прогулку по Кроссингу. Старая анорексичка Диана Мерчант, несмотря на солидный возраст, даже в бакалею надевает легкомысленный топ с бретелькой и каблуки. И безумная Нел Хэмлин, чьи козы постоянно сбегают с привязи и пугают лошадей Ребекки. Еще Ребекка бесподобно изображала Линду Барлоу, которая помогала ей с садом и конюшней. Я знаю Линду всю жизнь и никогда не замечала, как она похожа на мужчину, пока Ребекка не протопала по моей гостиной, гулко покрикивая на меня в резкой манере Линды.

Мы с Ребеккой хохотали до слез. Она была недовольна мужем и рассказывала истории о его невероятном эгоизме так смешно, что мы иногда чуть не захлебывались вином. Еще Ребекка поведала мне об истинной причине ее недовольства: он бабник и обманщик. За год до переезда к нам у него был роман с молодой моделью. Фотограф из «Бостон геральд» заснял их вдвоем, на скамье у площадки в «Гардене» на игре «Селтике». Брайан уверял Ребекку, что все кончено, но она не поверила. И как ни странно, похоже, не особенно страдала. Ребекка рассказала, что сначала ужасно нервничала. Это стало еще одной из причин ее депрессии после переезда сюда – неверность мужа и ее многолетние мучения по поводу собственной бесплодности. Ребекка боялась, что Брайан бросит ее, и считала, что все ее действия только отдаляют и отдаляют его. Переехав сюда, она немедленно пожалела, что не сможет пристально за ним приглядывать. Сейчас она со смехом вспоминала, как ночами звонила мужу в Бостон и обвиняла в том, что он сейчас с подругой, а потом сообщала, что продаст дом Барлоу и вернется.

– Представляете, – усмехалась она теперь. – О чем я думала? Переезд сюда – самое лучшее в моей жизни!

Я почувствовала, что Ребекка считает брак с Брайаном Макаллистером неудачной попыткой любви. Попыткой подлатать что-то. А теперь, конечно, она нашла все, что искала, в Питере Ньюболде.

Я рассказала ей, как Скотт ушел от меня к Ричарду. Она и понятия не имела. Всем в городе известно, что Скотт променял меня на мужчину, но Ребекка не подозревала. Не знала она и про маленького сына Линды Барлоу, погибшего в автокатастрофе, в которой сама Линда, сидевшая за рулем, отделалась несколькими царапинами. Об этом я решила не рассказывать; Ребекка могла бы смутиться, что смеялась над Линдой. Ребекка не желала никого обидеть. Она словно плыла по городу своим курсом, не тем, что остальные горожане, и не замечала подводных течений, известных всем нам всю жизнь. Она знала только то, что могла увидеть – поверхность вещей, – и я поняла с помощью Ребекки, как смешны могут иногда быть вещи, если смотреть поверхностно.

В то время я стала замечать, что Питер Ньюболд иначе стал вести себя со мной, когда мы сталкивались на работе. Не думаю, что мне показалось. Питер всегда был разумным и ответственным соседом и арендатором, но он стал особенно внимательным после того, как Ребекка впервые приехала в мой дом. Однажды утром в пятницу мы появились в офисе одновременно, Питер придержал для меня дверь, а потом, вместо того чтобы как обычно взбежать по лестнице, остановился, чтобы спросить, как у меня дела.

– Прекрасно, Питер. А у тебя как? – Честно говоря, я была с похмелья.

– Хорошо, Хильди, хорошо.

– Элиза и Сэм приедут на выходные?

– Думаю, они приедут завтра вечером. Элиза ведет семинар в субботу утром, а Сэм хочет потусить в Кембридже с друзьями…

– Ну и правильно, – ответила я. Я заподозрила, что накануне вечером Питер был с Ребеккой. И подумала – чувствует ли он от меня запах вчерашнего вина. Мне было одиноко, и я выпила чуть больше, чем обычно. Голова раскалывалась. Разыскивая ключи, я вдруг поняла, что сержусь на Питера. Я винила его в моем похмелье, – он похитил мою собутыльницу, именно поэтому я пила еще долго после того, как могла бы лечь в постель.

«Да кого ты пытаешься надуть?» – подумала я, разглядывая его растрепанные волосы и слегка помятое лицо. В то же время я чувствовала странное возбуждение от того, что знала: вчера он был с Ребеккой. Он был с моей Ребеккой. И никто этого не знал, только Питер, Ребекка и я.

Я знала, хотя никто мне не говорил. Я наконец нашла ключи и собиралась повернуться к двери, но сказала Питеру:

– Тебе, конечно, известно, что мы с Ребеккой часто видимся в последнее время.

Голова трещала. Наверное, я еще была немного пьяна после вчерашнего, поэтому и сказала.

– С Ребеккой… – произнес Питер.

– Да, как я понимаю, ты по доброте позволил ей сделать несколько картин на твоем пляже.

– А. Да. Ребекка Макаллистер. Да, – повторил Питер. – Да.

– Я так рада, что они к нам переехали. Хотя его я совсем не знаю. Брайан Макаллистер. Похоже, он тут не часто бывает.

– Разве? – спросил Питер. Я пыталась читать. Он держался спокойно, хотя должен был бы потеть вовсю. Наверное, в мозгоправной школе этому учат – держаться спокойно и не выдавать чувств.

– Ну, удачных выходных, – сказала я наконец, достав нужный ключ и открыв дверь.

– И вам, Хильди, – ответил Питер; я оставила его и вошла в офис.

Моя подруга Элли Дайер присматривала за Питером Ньюболдом с тех пор, как он научился ходить, почти до его восьмого дня рождения. У отца Питера, Дэвида Ньюболда была большая местная практика. Мать Питера, Колетт, вела бурную общественную жизнь. Казалось, ее и дома-то не бывает, особенно в летние месяцы. И она наняла в няньки Элли Дайер. Колетт Ньюболд каждый день играла в теннис, и еще в бридж и гольф, а в Вестфилдском охотничьем клубе у нее была лошадь. Колетт состояла в многочисленных городских комитетах, активно участвовала в Анавамском пляжном клубе и Вендоверском яхт-клубе. Именно она завела благотворительные обеды на августовском Вестфилдском конном фестивале.

Когда Питер был маленький, Элли сидела с ним в доме Ньюболдов на Ветреной улице. Каждое утро, стоило Колетт упорхнуть – в теннисном костюме или верховых бриджах, – Мейми, Линдси и я прикатывали на велосипедах и жарились на пляже перед домом Ньюболдов, попутно опустошая их холодильник. Колетт не возражала. Похоже, ей было все равно, кто сидит с Питером – лишь бы не она сама.

Когда Элли доросла до водительских прав, мы повсюду с Питером ездили. Ему было пять или шесть, когда мы начали брать его с собой на пляж Норт-бич – там мы встречались с мальчиками, заигрывали, лакали коку, курили сигареты и бегали в волнах прибоя в бикини. Элли получала доллар в час, пока Питер был с нами, так что мы повсюду таскали его с собой. Питер впитал весь наш жаргон, что нас очень забавляло. Мы научили его призывно свистеть на симпатичных девиц, незнакомых нам, а когда девицы оборачивались, мы корчились от смеха, а малыш Питер хохотал громче всех. Мы научили его показывать пальцами «мир» в окошко машины Элли. Мы научили его выставлять средний палец и вчетвером визжали от хохота, глядя на вытянутые лица маленьких старых леди, увидевших его жест. Мейми все еще хранит фото, где Питер в темных очках и со свисающей с губы сигаретой – ему едва исполнилось семь. А еще как-то раз мы сфотографировали его на мотоцикле дружка Мейми. Мы повязали Питеру бандану на голову, и он стал похож на Питера Фонду в «Беспечном ездоке». Питер любил болтаться с нами, а мы даже забывали про его нежный возраст и пол, когда оставались только Питер и мы, девчонки. Девчонки, раскинувшись на песке в бикини, болтали о мальчиках, о том, кто с кем, а Питер сидел себе да слушал. Мы жаловались на месячные, на родителей и школу, а Питер копался рядом в песке, все впитывая. Часто днем мы обсуждали планы на вечер, и Питер иногда просился с нами, чем вызывал веселый смех. Но бывало, что Колетт требовалась ночная няня, тогда мы брали его на вечеринки на пляже, в кино или к кому-то домой. Мы ощущали, что ему одиноко дома с родителями. Друзей-одногодков у него почти не было – когда мы спрашивали, он отвечал, что его сверстники незрелые. Чему удивляться? Большую часть своих ранних лет он провел в компании кучки подростков. Иногда, когда он считал, что наверняка будет участвовать в нашей затее, приходилось напоминать ему, что он все-таки не наш друг.

– Ты сможешь пойти, пока Элли платят, – говорила обычно Мейми, а Элли награждала ее недовольным взглядом. У Питера было своего рода влечение к Элли. Мы знали это, а замечания Мейми могли ранить его чувства.

– Это же правда, – ворчала Мейми. – Ему же восемь, черт побери. А мы его друзья на жалованье.

– Мейми, – строго говорила Элли, чуть приобняв Питера.

Но правда есть правда. Питер и сам понимал.

Вот очень милая история про Питера Ньюболда: однажды на день рождения он получил десятку от бабушки с дедушкой. Мама спросила его, на что он потратит деньги. Он ответил, что хочет на них провести десять часов с Элли. Миссис Ньюболд пересказала историю Элли, когда Питер не слышал, они обе посмеялись и согласились, что это мило, однако позже Элли призналась мне, что ей было неуютно. Вскоре после этого случая семья Элли переехала в Нью-Гемпшир, а остальные девчонки получили работу в Вендоверском яхт-клубе, так что мы редко видели Питера. И все же, наверное, именно те годы, когда он слушал нас, девочек, наши безумные разговоры, подготовили его к профессии психотерапевта.

Когда Питер открыл частную практику в Вендовере, он сначала работал в кабинете над своим гаражом, а потом, лет десять назад, начал снимать офис надо мной. Однажды вечером, в феврале, несколько лет назад, нас замело, и мы ждали парней Фрэнки на снегоочистителе. Мы сидели в моей приемной, открыв бутылку шампанского, присланную мне клиентом. Питер рассказывал о работе в больнице Маклина. Он уехал туда годы назад, чтобы окончить резидентуру, а потом остался штатным психиатром. В начале карьеры он очень увлекся шизофренией – собственно, это была его специализация. Питер опубликовал множество работ по этой теме – клинические отчеты, предназначенные, следовательно, для таких же специалистов. При этом у него постоянно была частная практика в Кембридже и у нас, с «ипохондриками», как он часто говорил.