Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Мы отодвинули два стула от стола и, присев, чокнулись.

– Твое здоровье, – сказала я.

– Твое. здоровье, Хильди, – ответил Скотт.

Мы сделали по глотку.

– Ты надолго в Марблхед? – спросила я.

– Собираюсь уехать завтра, с самого утра. Не могу найти надежного человека в магазин, пока меня нет. Зимой я работаю только по выходным.

– Ну конечно, завтра большая продажа, да?

– Может, в «Гэпе». В антикварном деле не то. Однако у нас – у меня – обычно день удачный.

Бывший бойфренд Скотта, Ричард, был и партнером по магазину, но вернулся в Нью-Йорк после разрыва. Мы сделали еще по глотку и улыбнулись друг другу. Скотт выглядел… тучным. Ну, давайте честно. Он выглядел старым. И наверняка думал то же самое про меня.

– По-прежнему в завязке? – спросил Скотт.

– Не в завязке. – Я шутливо нахмурила брови. – На восстановлении.

– Точно, извини, – кивнул Скотт. Потом тихонько спросил: – Ты ходишь на собрания анонимных алкоголиков?

– Ты совсем сбрендил? – прошептала я, и он расхохотался.

– Девочки докладывали, как хорошо идет «программа». В конце концов пришлось спросить, что за программа. Я было подумал, что ты устроила себе какое-нибудь телешоу. Они сказали «папа, это анонимные алкоголики», как будто я идиот. Кажется, они и меня хотят поприжать.

– Ну, если они пригласят тебя на обед без всякого праздника, вот мой совет: спасайся.

Скотт засмеялся:

– Если честно, Хильди, я думаю, ты большая молодец. То, что остаешься трезвой и прочее, молодец. Знаю: это все ради девочек, но и тебе самой это на пользу. Я вижу в тебе перемены. Правда.

«Наверное, это не первая его «Кровавая Мэри», – подумала я. «Перемены». Люди видят то, что хотят видеть.

Грейди проснулся, как по расписанию, в два. Нэнси побежала к нему по лестнице и вскоре принесла – в крошечных серых брючках и крошечной белой оксфордской майке.

– Боже милостивый, – пробормотал мне Скотт. – Только посмотри на маленького республиканца!

– Все нормально, – прошептала я. – Это официальный прием. Ты перепил.

Скотт рассмеялся чересчур громко; Тесс и Эмили бросили на нас строгий взгляд и дружно потащились на кухню.

Все начали играть с Грейди. Он в таком милом возрасте: и ходит, и говорит, и всех очаровывает.

Нэнси требовала от него повторить все буквы в алфавите, которым она его научила. Потом начала:

– А это кто? – И показала на Майкла.

– Папа, – радостно отозвался Грейди.

– А это кто? – Она показала на Билла.

– Деда.

– Правильно. Деда, слышишь, что Грейди говорит?

– Мм-м-м, – согласился Билл, поворачиваясь и подмигивая Грейди, прежде чем снова уставиться в телевизор.

– А это кто? – спросила Нэнси, указывая на меня. Грейди уже отвлекся на стопку галет на сырной тарелке, стоявшей перед ним на кофейном столике.

– Грейди, кто это? – повторила Нэнси, пытаясь заставить Грейди посмотреть на меня. Она хотела развернуть внука, но он вырвался из ее рук и сунул галету в рот. Потом потянулся за сыром бри.

– Нет, Грейди! – закричала Нэнси, схватив его и убирая прочь от соблазнительной тарелки, полной смертельных молочных продуктов. – Пойдем посмотрим, что мамочка тебе приготовила. Только сначала поцелуй бабушку Хильди.

Грейди ревел по сырной тарелке, и когда Нэнси поднесла его ко мне, тряс головой и кричал:

– Нет, нет, нет, нет!

– Он всегда спросонья немного капризничает, – улыбнулась Нэнси.

– Знаю, – сказала я сквозь зубы. Честно, не будь у нее на руках мой внук, влепила бы ей по лицу. Можно ли быть более ужасной бабушкой для Грейди? Никогда не любила Нэнси Уотсон. Дуреха. Если она не сидела с Грейди, то занималась «альбомами» – такое у нее хобби; Тесс часто подсовывает мне приторные альбомы, посвященные Грейди, – похоже, Нэнси выпускает по альбому в неделю. Я улыбаюсь, когда Тесс листает передо мной страницы, и говорю что-нибудь вроде «надо же, столько времени уделять всему подобному!». Или «Наверное, лучше бы здесь были одни фото, без сердечек, вырезанных медвежат и прочего». Новейшее изобретение Нэнси в деле альбомострое-ния заключалось в «пузырях», выходящих из головы Грейди. Подразумевалось, что это смешно. Например, Грейди, завернутый в полотенце после купания, – и пузырь с надписью «А-а-ах, еще один день в спа!» Я старалась сохранять каменное лицо, когда Нэнси или Тесс подсовывали мне альбомы. Наверняка сами они содрогались от хохота, тыкали в фото пальцами и кивали, переворачивая страницы.

Обед все не начинался. Голова раскалывалась. Я пришла к выводу – в течение последних недель, – что нужно переходить с красного вина на белое. От красного ужасно болит голова. Я читала, что тут дело в танинах. Они так действуют на некоторых – вызывают головную боль.

Мы целую вечность болтали со Скоттом, и наконец пришла пора садиться за стол. Эмили открывала на кухне вино.

– Мама! Ты что будешь? – спросила она.

Меня подмывало попросить пакетик сока Грейди. Я чувствую себя инфантильной (этому слову учат в клинике), когда меня спрашивают, чего бы я хотела выпить. Я заметила, что Билл и Нэнси улыбаются мне ужасно покровительственно.

– Скотт, сделай мне еще «Невинную Мэри», – попросила я.

Он смешал мне невинное питье.

Питье для озорных девочек, которым отказано в праве пить взрослые напитки.

Скотт протянул мне стакан, а потом мы все понесли на стол индейку и гарнир: картофельное пюре, брюссельскую капусту и горошек, тыкву и специальные макароны без клейковины – единственное блюдо из ограниченной диеты Грейди, которое он соглашался есть.

Началась обычная беготня – искали соусник, выясняли, какая из солонок работает, пытались определить, откуда запах горелого, – и в конце концов я осталась на кухне одна со своей «Невинной Мэри». Когда все расселись, выяснилось, что Тесс забыла поставить пироги в духовку.

– Я поставлю, – сказала я, поворачиваясь кругом. Я одна еще не села. Поставив в духовку яблочный и вишневый пироги, я плеснула чуть-чуть водки в «Мэри». Немного. Но и не слишком мало. Право слово, День благодарения – тяжелое испытание для трезвого. Нужно расслабиться.

Я уселась, Билл Уотсон прочитал молитву, и мы, подняв бокалы, чокнулись друг с другом. Я глотнула своего напитка. Я не пила ничего, кроме вина, с тех пор, как снова начала пить. По мне, все-таки вино – не совсем питье. Вот водка, решила я после второго глотка, это да.

Ну и что?

Мы пытались скормить Грейди кусочек индюшки. Скотт и я уговорили Тесс поставить высокий стул Грейди между нами. Я собралась дать внуку немного картофельного пюре, но Майкл воскликнул:

– Нет, Хильди! В пюре масло и молоко.

Я перехватила взгляд Скотта над головкой Грейди, и мы оба едва не рассмеялись. У Скотта дрожат ноздри, когда он сдерживает смех, на это просто невозможно смотреть. Отвернувшись, я кашлянула в салфетку, на глаза навернулись веселые слезы. Майкл рявкнул так, словно я норовила скормить ребенку ложку мышьяка.

Эмили повеселила нас историей про свою соседку, которая пыталась найти парня через Интернет. Мы хохотали, как безумные. Эмили очень, очень веселая. Это у нее от Скотта. Я пошла налить себе еще «томатного сока». И снова сделала «Мэри» для взрослых. Когда я села за стол, Грейди начал барабанить ладошками и мычать, и я заметила:

– Знаете, по-моему, у Грейди врожденный дар к музыке.

– Мама, только подумать! – обрадовалась Тесс. – Именно так. Я только на днях об этом кому-то говорила.

– Разумеется, – подтвердил Скотт. – Грейди, какие песни ты знаешь?

Майкл и Тесс пытаются пичкать сына песнями из детских передач. Все уже приканчивали по второму бокалу вина и принялись дразнить их, что это глупая музыка.

– Я научила его нескольким хорошим песням, – сказала я. – Песням, которые мы с папой пели вам, девочки…

– Прекрасно. Грейди, наверное, учит песни «Грейт-фул дэд», – скривилась Эмили.

– Что? – сердито воскликнули мы хором со Скоттом; словно в старые времена, когда были только Скотт, Тесс, Эмили и я.

– Я всегда ненавидела «Грейтфул дэд», – заявила я, отхлебнув «сока», и засмеялась.

– И я… – сказал Скотт. – Грейди, вот песня великой Нины Симон…

– Папа, нет! – взвизгнули одновременно девочки. Я чуть не захлебнулась от хохота, представив, что Скотт исполняет Нину Симон в присутствии Уотсонов.

– Нет, – сказала я, наконец. – Грейди любит Саймона и Гарфункеля. Мы выучили «Ярмарку в Скарборо».

– Правда, Хильди? – спросил Скотт, ласково улыбнувшись мне. – Спой. Спой ему сейчас.

– Нет, – засмущалась я.

– Давай, мам, – сказала Эмили.

– Я не могу одна. Там на несколько голосов.

– Папа… – взмолились девочки.

– Ушам не верю. Вы терпеть не могли, когда мы пели вместе, – засмеялась я.

– Неправда! – заявила Тесс.

– Мы терпеть не могли, только когда вы пели в машине, – добавила Эмили.

– Это и правда ужасно. Не надо петь, – сказала Тесс.

И конечно, мы запели. Мы пели замечательно. Мы пели, улыбаясь друг другу через головку Грейди, которая вертелась то к Скотту, то ко мне, то снова к Скотту. Мы взяли несколько фальшивых нот, Скотт путал слова, но, дойдя до припева, мы сделали его правильно. Вышло очень мило. Невообразимо прекрасно. И в конце Грейди заколотил ладошками по подносу своего высокого стула, лг Еще, – сказал он. – Еще!

Все засмеялись его словам, а Эмили улыбалась, качала головой и утирала слезы салфеткой. Она всегда была самой чувствительной из нас.

– Не заставляй нас начинать, Грейди. Пожалеешь, – сказал Скотт.

– Я и не представляла, что у вас такие голоса, – сказала Нэнси Уотсон.

– Девочки тоже замечательно поют. Тесс, гитара еще сохранилась? – спросила я. Тесс как раз наливала себе еще вина.

– Да, где-то на чердаке, наверное. Могу поискать. Но с вами, ребята, я петь не буду.

Когда мы расправились с десертом и убрали гору тарелок, все расселись у камина, пока Тесс настраивала гитару. Мне наконец разрешили впустить Бонни; я отвела ее на кухню, чтобы покормить, и подлила еще немного в свой стакан. Больше ни капли. Мне еще домой ехать. Скотт вошел как раз, когда я выдавливала маленький лимон.

– Старая добрая Бонни, – сказал он. – А как твои «семейные ду'хи»?

Скотт всегда называл наших собак моими «духами». Это часть нашей ходячей шутки о моем ведовстве – собак он называл моими фамильными духами. Когда девочки были маленькие, у нас был пес – помесь хаски – Лука, который привык писать в самые ценные вещи Скотта; и жевал он только туфли и ремни Скотта. Скотт часто сердито заявлял, что пес выполняет мои приказы. Мне было приятно.

– Бабе и Молли не «ду'хи». У них ничего нет общего с Лукой. Он был похож на меня.

– Ты на себя наговариваешь, – сказал Скотт.

– То есть? Лука был прекрасным псом. Преданным, героическим, умным…

– Злобным, мстительным и разбалованным, – засмеялся Скотт.

– Вот видишь: совсем как я. А две теперешние – не мои «ду'хи». Разве только Бабе, самую малость.

– Бабе – это отвратительная мелкая кусака? По-моему, ты больше похожа на другую. Добрую, улыбчивую. Ты просто не хочешь, чтобы об этом знали.

– Нет! Я ничуть не похожа на Молли с ее беспомощностью, – засмеялась я.

Скотт попросил меня сделать с Бонни фокус, который я когда-то делала на вечеринках. Я способна заставить собаку выполнять простые команды без голоса или заметных жестов. И не обязательно знакомую собаку; я просто привлекаю внимание собак кусочком пищи, и потом они меня слушаются. Я достала кусок индюшки из раковины и подозвала Бонни; потом подняла руку с мясом на несколько дюймов. Собака села. Подождав, пока она переведет взгляд с индюшки на мое лицо, я стала смотреть на нее, медленно выдыхая и еле заметно приближаясь к ней. Пауза – и Бонни выполнила команду «лежать». Я бросила ей кусок.

– Мама, папа! – Эмили звала из гостиной. – Что вы делаете?

– Ничего, милая. Просто мама заколдовала собаку, – ответил со смехом Скотт, и я пихнула его, пока мы шли в гостиную.

Через несколько минут я качала Грейди на коленях и напевала:

 
– Ехали мы ехали.
В город за орехами,
По кочкам, по кочкам,
В ямку… бух!
 

В начале последней строчки Грейди всегда настораживался и начинал повизгивать от возбуждения, потому что на слове «бух» я раздвигала колени, его попка проскакивала вниз на мгновение, и Грейди понимал, что может упасть на пол. Но тут я снова поднимала его на колени. Грейди всегда это обожал; он смеялся и требовал еще. Девочкам тоже когда-то нравилась эта забава.

Скотт наконец настроил гитару. Уотсоны допивали кофе и доедали пироги. Скотт – потрясающий имитатор, поет точь-в-точь, как сам исполнитель. И сегодня он начал с «Милой Лоррейн» – и пел совсем как Нэт Кинг Коул. Представьте «Милую Лоррейн» под гитару. Вы поразитесь, как мило это звучит, когда играет Скотт. Потом он начал упрашивать меня спеть песню вместе.

– Только одну, – уступила я. Мы спели «Море любви» – очень медленный вариант, как пели когда-то в кофейне. Мы придумали навязчивую, печальную версию. Уже много лет мы ее не пели. И когда мы закончили, слезы стояли у меня в глазах. Скотт потянулся и поцеловал меня в щеку. Тут настала пора укладывать Грейди.

– Я отнесу его, – сказала Нэнси.

Грейди сидел у меня на коленях. Я поднялась с ним на руках и заявила:

– Нэнси, не говорите глупостей. Вы сегодня всем занимались. Просто отдохните.

Все словно оторопели от моих слов, и до меня дошло, что я говорила немного громковато.

– Просто я знаю весь ритуал, – пояснила Нэнси.

– Ну и что, – ответила я с шутливым негодованием. – Я укладываю его каждую пятницу.

– Я сам уложу Грейди! – заявил Майкл.

Тут уж мы засмеялись вместе с Нэнси. И все подхватили. Мы действительно склочничали, как две старые няньки, и я отдала Грейди. Но сначала немного потискала. Я ткнулась лицом в пухлый изгиб его шейки и пощекотала поцелуями. Грейди зашелся в хохоте. Я снова пощекотала его.

– Хватит, мама, – вмешалась Тесс, внимательно глядя на меня. – Не надо разгуливать его перед сном.

– Ладно, – послушалась я и отдала Грейди Майклу. Майкл – замечательный, замечательный отец. Я часто забываю об этом – и теперь обняла Майкла и Грейди и сказала:

– Мне пора, так что, если не спуститесь до того, как я уйду, спокойной ночи, милые мальчики, и спасибо, Майкл, за чудесный, чудесный День благодарения. – И я снова обняла их.

– Мы всегда рады вам, Хильди, – сказал Майкл.

– Вы чудесный, чудесный отец! Надеюсь, вам это известно. – Я не удержалась и слегка обняла их еще раз.

– Ох, спасибо, Хильди. Грейди, скажи «спокойной ночи» бабуле!

– Поконоси, – сказал Грейди.

Майкл понес Грейди наверх; я, Билли и Нэнси взяли пальто. Я обняла дочек, моих милых, милых дочек, и сказала, что очень их люблю. Они в ответ пробормотали мне что-то о любви. Потом я обняла Нэнси и Билла. Действительно, несмотря на то что они скучные и пытаются объявить Грейди своим личным внуком, нельзя не любить Нэнси и Билла Уотсонов. Они – настоящая соль земли. Вам не найти другого такого добродушного человека, как Билл Уотсон. А Нэнси всегда желает только добра. Тесс повезло, что у нее такие чудесные свекор и свекровь. Я так и сказала им.

Скотт проводил меня до машины и открыл мне дверцу.

– Было здорово, – сказал он. – Снова вместе. Как семья.

– Это да, – расчувствовалась я и обняла его. Мы поцеловались. По-настоящему, в губы.

Потом я спросила:

– И зачем тебе надо было оказаться драным геем?

Это насмешило Скотта; я села в машину, очень медленно проехала по дорожке – я знала, что чуть выпила и осторожность не помешает, – и поехала домой.

Мне потребовалось сорок пять минут, чтобы добраться до дома. Я ехала медленно. Но была на подъеме. Сегодня я получила подтверждение тому, о чем думаю уже некоторое время. Дочки уверены, что алкоголь мне вредит. Сегодня я доказала обратное. Он помогает. Всем лучше, когда я выпью. И девочки, и Скотт, и я сама давным-давно столько не смеялись. Если мое питье так пугало девочек, я буду поступать, как сегодня. Чуть-чуть. Просто расслабиться.

Когда въезжаешь в Вендовер, можно ехать в Кроссинг, а потом по переулку Свиной Скалы – к Речной улице, где я живу; а можно поехать на Горку и потом кружным путем. Я решила поехать через Горку. Любопытно было взглянуть, каких гостей принимает Ребекка на День благодарения. Проезжая мимо ее дома, я заметила пять-шесть машин на дорожке. Спускаясь с Горки, я проехала мимо дома Фрэнка. Он разжег камин; дым спиралью поднимался из трубы в лунном свете. Горел свет в одной из комнат на первом этаже. На дорожке стоял только грузовик Фрэнка. Я попробовала представить, с кем он мог бы обедать на День благодарения, – не смогла. Признаюсь, у меня возникло желание подъехать и постучать в дверь. Но я проехала мимо. Этому меня научили в клинике: избегать срывов.

В Хэзелдене люди много говорили о срывах, случавшихся в то время, когда они пили. Они рассказывали историю своего пьянства, читали свой «алкодневник» и говорили что-нибудь вроде «у меня все было, отличная работа, прекрасные дети. Два-три месяца я держался, выпивал только за компанию, а потом произошел новый срыв».

Срыв означал арест за вождение в пьяном виде или публичный скандал. Увольнение за появление пьяным на работе. Для женщины – проснуться в незнакомом месте рядом с незнакомым человеком. Одна женщина из Хэзелдена пошла в бар залить горе после разрыва, а когда пришла в себя после отключки, оказалось, что она на курорте на Багамах с мужчиной очень милым, но, увы, женатым. Бывали истории смешные. Все смеялись, даже сами рассказчики. Они не плохие и не сумасшедшие, у них просто было заболевание, под названием алкоголизм. И было решение, под названием анонимные алкоголики. И плюс подразумевались «высшие силы».

Бог.

Каждому полагалось рассказать свою историю, начиная с первой выпивки и до того, как он оказался в Хэзелдене. Когда пришла моя очередь, где-то через неделю после моего появления в группе, я начала примерно как все. Рассказала, как, начиная с первого глотка пива на пляже Норт-бич в компании старшеклассниц, мне нравилось действие алкоголя. Вспоминала, как он помогал побороть смущение в колледже. Как я казалась себе красивее, смешнее, умнее и гораздо милее, когда выпью. Все кивали, слушая. Возникала «идентификация». Сначала алкоголь на всех так действовал. Все спокойно ждали, когда я начну признаваться в том, как все пошло наперекосяк. Они хотели услышать о моих срывах. А я продолжала рассказывать о хороших временах. О кофейне, в которой мы играли со Скоттом, о том, как алкоголь снимал страх перед сценой и помогал лучше петь. Я объяснила, как помогли мне мои беременности. Как я со многим распрощалась. Как бросила сигареты и марихуану. Как расслабляло меня спиртное на вечеринках, особенно когда Скотт бросил меня одну в бурном море.

«Больше всего, – закончила я, – мне не хватает выпивки с любимыми. От нее я люблю их еще больше».

И это все. Обычно люди начинают аплодировать после таких «алкодневников», но теперь возникла пауза, потом раздалось несколько деликатных хлопков – от моей соседки по комнате и новенькой женщины, которая пришла на собрание впервые.

Селия, консультант и ведущая группы, откашлялась и сказала:

– Мне кажется, вы что-то упустили из вашей истории, Хильди.

– А, – сказала я и задумалась. – Ну, я пила годами, не могу уже вспомнить все, что происходило.

Люди засмеялись, мне стало приятно.

– И вас не арестовывали за вождение в нетрезвом виде?

– Ну, да. Но, честно говоря, меня не арестовали бы, если бы я случайно не въехала в зад патрульному полицейскому.

Тут уже вся группа захохотала. Это правда смешно. Я и сама засмеялась. Селия продолжила:

– По-моему, Хильди, вам надо прочитать главу пятую в «Большой Книге». О том, как необходима честность. Первый шаг к честности, без которой не победить нашу болезнь, алкоголизм, – признать, что мы бессильны перед алкоголем, что наша жизнь стала неуправляемой.

– Я продала недвижимости на семь миллионов только за прошлый год. Я вырастила двух чудесных дочек. Моя жизнь не была неуправляемой, пока я не приехала сюда…

«Ну что тут непонятного?»

Парень, который мне нравился в группе, темнокожий Раймонд, сказал:

– А я не понимаю, зачем вы приехали сюда, Хильди.

Пришлось признаться, что мои дочки считали меня алкоголиком. И что они устроили «интервенцию». Все время спотыкаюсь на этом слове – хочется сказать «инквизицию». И тут вся группа решила помочь мне преодолеть «отрицание». Если хочешь выйти через двадцать восемь дней, лучше прекратить «отрицание» и начать рассказывать страшилки. Да, у меня было несколько срывов. Пару раз в колледже я просыпалась утром в незнакомом месте. Потом этот случай с пьяным вождением и смутные деловые обеды, несколько пьяных речей на вечеринках. И еще тот случай с Фрэнки Гетчеллом. Но его я оставлю при себе.

Срыв с Фрэнки Гетчеллом случился задолго до того, как я попала в Хэзелден. Сразу скажу, что наш со Скоттом брак в тот момент трещал по швам. У нас шесть лет не было секса. Он утверждал, что у него «пониженное либидо». Как ни странно, я поверила. Вернее, частично поверила, а частично решила, что стала такой непривлекательной, что Скотту уже не хочется секса со мной. Винила во всем себя. Так вот, я была на рождественской вечеринке у Мейми и Боти. У них всегда не меньше сотни гостей и гигантский праздник. Однажды Мейми прицепила пару оленьих рогов на шетландского пони своей дочери Лекси и привела на вечеринку. Кончилось тем, что перепуганный толпой пони лягнул Мейми в бедро, сорвался с привязи и ринулся на кухню, растоптав тарелки и до полусмерти перепугав нанятых официантов.

Словом, в тот раз разыгралась настоящая снежная буря. Я здорово напилась. Скотта со мной не было. Он остался в Нью-Йорке, занимался «антиквариатом». Только позже я узнала, как «антиквариат» влияет у некоторых на либидо. Вечеринка подошла к концу, я села в машину, и она застряла на заледенелой подъездной дорожке. Все уже разъехались, а моя машина блокировала гаражную дверь, так что Мейми и Боти не могли вывести свою машину. Боти позвонил Фрэнку узнать, нет ли у него парня на снегоочистителе – чтобы довезти меня домой.

Они уговаривали меня остаться, но девочки тогда еще жили со мной, и мне не хотелось, чтобы они утром проснулись – а меня нет.

Приехал снегоочиститель, я обняла на прощание Мейми и Боти и заскользила по льду к грузовику. Водитель выскочил, чтобы помочь мне забраться на пассажирское сиденье, и я увидела самого Фрэнка. Фрэнк Гетчелл. Я была в черном обтягивающем платье и на высоких каблуках – и выглядела тогда получше, – и Фрэнку действительно пришлось постараться, запихивая меня в большую замусоренную кабину грузовика. Потом он уселся на водительское место.

– Салют, Хильди, – сказал он, включая заднюю скорость.

– Салют, Фрэнки. Я не ждала, что ты сам приедешь… Думала, пошлешь кого-нибудь из своих…

– Не-а. Сам.

Мы двинулись через бурю. Дороги не было видно. Ветер бросал снег нам в стекло, и казалось, словно мы летим через космос, пронзая водоворот звезд. Я сказала Фрэнку, что если прищуриться, как я, такое впечатление, что мы на космическом корабле, а мимо пролетают звезды и крохотные планетки. Фрэнк засмеялся, и я посмотрела, прищурился ли он, как я предложила. И я увидела не взрослого Фрэнка – толстого и лысого, хромого и с тощим хвостиком, в машине, пропахшей мусором. Я увидела Фрэнки, который крепко обнимал меня жаркими, скользкими, солеными ночами на чужих яхтах много лет назад.

«Еще, – шептала я ему тогда. – Еще».

Фрэнк всегда заставлял поверить, что у меня все будет. А я жила в браке, который обернулся сексуальной катастрофой. Мой муж был прекрасным другом и прекрасным отцом, но я хотела хорошенько потрахаться. Все это я высказала Фрэнку, примерно такими словами. Он смотрел на меня, улыбался и качал головой. Все помню мутно, постыдно мутно (где эти «отключки», когда они нужны), но помню, что он чуть покраснел.

– Давай заедем к тебе, Фрэнк, ну просто для… просто на несколько минут.

На мне были тонкие черные колготки «Донна Каран», я скинула туфли и начала гладить пальцами ногу Фрэнки.

Фрэнки остановился-таки у начала своей подъездной дорожки и спросил:

– Хильди, ты всерьез?

– Да, – ответила я и разревелась.

– Тогда ясно. Я отвезу тебя домой.

– Ты считаешь меня отвратительной? – всхлипнула я.

– Нет, Хильди, тебе просто тяжело. Ляг и поспи. Завтра все будет иначе.

Разумеется, проснувшись на следующий день, я чувствовала себя совершенно иначе – униженной. Как бывало иногда, я проснулась в тисках полного ужаса, дикого понимания, что мое пристрастие к алкоголю вышло из-под контроля. Я не первый раз проснулась с такими ощущениями. Я часто так просыпалась до Хэзел-дена.

Теперь у меня такого утром не бывает – как я уже говорила, нельзя доводить дело до «срывов». Я разобралась с этим. И пью весьма умеренно, чтобы предвидеть срывы и избегать их.

В ту ночь я проехала мимо дома Фрэнка Гетчелла и забралась в постель с Молли и Бабе, моими милыми крошками, и сразу уснула, еще полная Днем благодарения.