Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 15

Меня разбудила Молли – она облизывала мне лицо и поскуливала. Стояла кромешная тьма, и я узнала Молли, только нащупав пальцами жесткую шерстку. Я решила спать дальше, но, потянувшись к подушке, нащупала твердую землю. Я замерла. Что-то проползло у меня по руке, я резко села и поняла – по земляному полу, запаху сырости и шуму печки, – что лежала на полу в подвале.

Тонкий лучик света просачивался через приоткрытую дверь подвала наверху. Я встала и поплелась к лестнице. Умная Молли, видимо, ухитрилась открыть дверь подвала лапой. Собаки лизали мне руки, пока я шла на непослушных ногах к освещенным ступенькам.

Проснувшись после крепкой выпивки, как сегодня, я наслаждаюсь чудесным пьяным весельем, которым научилась дорожить, – потому что ему на смену обязательно придет укол похмелья, от которого крутит внутренности, раскалывается голова и лопаются нервы. В таком расслабленном подвешенном состоянии – не пьяная и не трезвая – я карабкалась по лестнице, с веселым недоумением вспоминая прошлый вечер.

Я налила себе вина в кружку и включила телевизор – показывали один из самых моих любимых фильмов. Это «Дурная слава» Альфреда Хичкока, с Ингрид Бергман и Кэри Грантом. Я точно была не мертвецки пьяная, потому что помню конец фильма. В подвал я спускалась только раз, ну, может, два, наполнить кружку, но это все. Фильм кончился, я подумала, что с минуты на минуту может появиться Эмили, а я немного навеселе, так что лучше лечь в постель. Но вино было таким вкусным, что было бы жаль не прикончить бутылку. Открытую бутылку не стоит оставлять на ночь. Я спустилась в подвал и только собралась вылить в кружку остатки, как услышала над головой шаги.

– Мама?

Вернулась Эмили, а с ней приехала Хейли, и я решила: пусть думают, что я легла. Хейли живет в Ньюберипорте, так что скорее всего останется на ночь.

Я присела в темноте, рядом с невидимым натюрмортом, и сделана глоток прямо из бутылки. Я слышала разговор девочек. Сейчас, цепляясь за перила, я вспоминала, что было очень занимательно слушать их беседу, когда они не подозревали, что я у них под ногами. Я чувствовала себя то шпионом, то привидением, то ведьмой и хихикала в кулак над их словами.

Конечно, теперь я не могла в точности припомнить, о чем был разговор. Помню только, что они и не думали ложиться спать. Они смеялись и громко сплетничали, и, судя по запаху, что-то готовили на плите. Суп? Они, несомненно, устроили себе маленькую вечеринку, но я-то застряла. Я не смогла бы объяснить, чем так долго занималась в подвале. Пришлось коротать время за вином. Прикончив бутылку, я открыла новую. Просто несколько глотков, пока жду девчонок.

А потом – утро, и Молли облизывает мне лицо.

Добравшись до верхней ступени, я одним глазком выглянула в дверь – убедиться, что горизонт чист. Судя по окнам в гостиной, было раннее утро. Вряд ли девочки не спят. Я выпустила собак, потом добралась до кухни и выпила очень высокий стакан клюквенного сока. Потом приняла четыре таблетки адвила и выпила еще стакан сока. Шатаясь, добрела до двери – я все еще была подшофе, хотя не представляю, как удалось напиться до такой степени простым вином, – и впустила собак. Позвонила в офис – предупредить Кендалл, что сегодня приеду попозже. В конце концов мы с собаками кое-как поднялись по лестнице к моей спальне и заснули.

Поздним утром, приняв душ, я спустилась. Солнце светило в окно, и на кухне было тепло и ярко. Дьявольски ярко. Девочки завтракали, хихикали и переглядывались, когда я вошла.

«Им известно? Я поднималась вчера и не помню этого?»

– Доброе утро, Хейли и Эмили, – сказала я.

– Здрасьте, миссис Олдрич, – ответила Хейли. Подруги дочек все еще называют меня по фамилии мужа. Я не против.

– Доброе утро, мама, – ответила Эмили, уставившись в тарелку.

– Над чем смеетесь? – спросила я, надеясь, что они не ответят; пьяные пляски посреди кухни, песни, питье прямо из бутылки – все это смутные воспоминания из неизвестно какого времени. Может, из вчера, может, из прошедших лет. Кто знает. Я не помню всего, но иногда замечала смущенные взгляды дочек, хоть они и пытались смеяться со мной и своими друзьями, когда я была немного навеселе. Я всегда предлагала их друзьям выпить, не спрашивая возраст, и в результате наш дом стал очень популярен среди старшеклассников. Тогда девочки не жаловались на мои выпивки.

Эмили сказала:

– Да ничего, мы просто думали: где ты была ночью. Гуляла до двух утра?

– Ну… я была кое у кого.

– Мама, не нужно так секретничать. Просто скажи. Ты провела ночь у приятеля?

– Ладно, была у приятеля, – ответила я. Пусть уж лучше думают, что я осталась у Фрэнки, что провела ночь неизвестно где, а не валялась на полу подвала. Минувшая ночь, казавшаяся всего пару часов назад забавным приключением, предстала темной трагедией. Это срыв. Я отключилась в подвале, а пауки и неизвестно кто еще ползали по мне. Я представила мышиные лапки, грязную шерстку и глазки-бусинки. Представила, как ползают змеи, болтая языками и покачивая хвостами, – они любят погреться в теплом темном месте.

– Так ты и Фрэнки… пара? – захихикала Эмили.

– Эмили! – рассердилась я.

– Что?

– Не лезь не в свое дело, черт побери, – сказала я, повернулась и пошла обратно в комнату. Я вытащила из шкафа сапоги, отчего собаки (вечно они путаются под ногами) пришли в щенячий восторг и радостно запрыгали. Внизу схватила пальто и поводки, и мы вышли под яркое полуденное солнце. Снег еще лежал на земле, но солнце подтопило наст и согрело воздух. Все вокруг блестело. Я прикрыла глаза ладонями и решила, чтобы не идти на дорогу и не брать собак на поводки, отправиться по тропинке к реке.

Каждый шаг становился пыткой. После жесткого пола спина словно окаменела, и я не могла решить: это мышцы спины или мочевой пузырь содрогаются при каждом вздохе. Доктор недавно сказал, что хочет проверить у меня плотность костной ткани, и теперь я понимала: нет нужды. Я чувствовала, что каждая косточка в ногах и позвоночнике крошится, словно мел. Еще несколько шагов – и моя полностью одетая, но сдутая оболочка уляжется на тропинке, моргая в небо. И еще голова. Моя чертова голова. Она правильно рассудила. Земляной пол в подвале – вот мое место. Достойное. Найди меня там Эмили, она доложила бы Тесс – и мне больше не доверили бы не то что сидеть с маленьким Грейди, а даже дотронуться до него. Терьер Бабе привыкла тявкать без умолку; каждый раз, как она, сорвавшись, заходилась лаем и визгом, мне приходилось собирать в кулак остатки воли, чтобы не приложиться сапогом к ее заднице и не послать в сугроб.

Когда мы выбрались на берег реки, холод, чистое шуршание, запах соленой воды, рыбы и чего-то еще… может, мокрой болотной травы, торчащей из-под снега? Или песка? А у песка есть запах? Ладно, от всего этого у меня просветлела голова, мои мышцы и даже ноющие, рассыпающиеся кости словно собрались и воспряли. Все зло, все сомнения, казалось, стекли в песок под ногами. Впереди, неподвижно и гордо, стояла на камне большая голубая цапля. Я при виде ее затаила дыхание; собаки посмотрели на меня, а потом заметили птицу.

– Нельзя, Молли, Бабе, – закричала я, но они уже неслись вперед. Большая птица опустила голову, встряхнула плечами и взвилась в воздух, медленно поднимаясь над полузамерзшей водой. Большая птица поднялась над нами, а мы – Молли, Бабе и я – смотрели на нее, моргая, моргая от сияющего солнца, а потом небо помутнело от моих слез. Не скажу, будто я ощутила присутствие Бога или что на меня накатило «духовное просветление», о котором талдычат анонимные алкоголики. Ничего подобного. Но на мгновение, как в строчке церковного гимна, моя душа ощутила… ценность. Я почувствовала, что зачем-то нужна. Наверное, потому, что птица, такая громадная и древняя, все же полетела. Ночью я вела себя отвратительно, но этого, как ни странно, никто не знает. У меня есть мои милые собачки, есть река, а дома – моя любимая дочь. У меня есть все. У меня по-прежнему есть все. Как Эбенезер Скрудж[1]1
  Персонаж повести Ч. Диккенса «Рождественская песнь». – Примеч ред.


[Закрыть], я проснулась и живу, и у меня есть все – гораздо больше, чем достаточно.

И я, не сходя с места, решила снова бросить пить. Вернусь домой. Приготовлю дочкино любимое кушанье. Позвоню Грейди – просто послушать, как он бормочет в трубку. Я не буду сегодня пить. И не буду пить завтра. И на следующий день, и на следующий.

Когда я вернулась домой, то обнаружила, что рядом с дверью к стене прислонена елка. На одной ветке был пришпилен желтый лист из блокнота с торопливо нацарапанными словами: «С Рождеством, Хильди. Позвони, если хочешь, чтобы я помог ее установить. Фрэнк».

Фрэнк привозил нам елку каждый год, сколько себя помню. Даже когда я была замужем за Скоттом, Фрэнки привозил елку. Думаю, это милый способ отблагодарить меня за то, сколько клиентов я ему давала – в основном впервые перебравшихся в наш город, которым очень нужны были услуги Фрэнка. Однако сегодня утром меня так тронул его жест, что руки тряслись, пока я снимала записку с дерева. Ну да, у меня всегда трясутся руки с похмелья, но тут другое. Милый Фрэнки.

Я вошла в дом, и Эмили восторженно затараторила:

– Фрэнк Гетчелл оставил нам елку. Давай сегодня нарядим.

– Мне ненадолго нужно на работу. Давай вечером. Позвони Тесс – на случай, если она захочет привезти Грейди, помогать. Майкл в эту неделю ездит по делам.

– Ладно, – сказала Эмили. И добавила: – Позови Фрэнка, пригодится.

– Позову, – ответила я, подумав. – И может, он останется на ужин.

Добравшись до офиса, я действительно позвонила Фрэнку. Конечно, никто не ответил. И никакого автоответчика. Я посмотрела бумаги, проверила Интернет, но на рынке не оказалось ничего нового. Я сказала Кендалл, что собираюсь закрыть контору на следующую неделю и открыл» в среду после Нового года. А на неделе я попросила ее приезжать по утрам – проверять почту и звонить мне, если будет что-то важное. Хотелось побыть дома с семьей.

Из офиса я ушла часа в три и поехала на Горку. Проехала мимо дома Макаллистеров – там было темно и тихо. На праздники они отправились в свой дом в Аспене, как и каждый год. Линда осталась заботиться о собаке и лошадях; она рассказала мне, как горько жаловалась Ребекка в день отъезда.

– Я даже на лыжах не хожу, – шипела она Линде, которая помогала упаковывать вещи в машину. – Ребенком я зимы проводила во Флориде, ездила на лошадях. Ненавижу Аспен…

– Ужасно, – сказала Линда, со смехом пересказывая мне сцену прощания. Я посмеялась вместе с ней, но сейчас жалела Ребекку, проезжая мимо ее дома. Я жалею ее с того момента, как увидела тогда одну на пляже Питера. Одну-одинешеньку на холоде.

Я проехала мимо дома Макаллистеров к еловой ферме Фрэнка. На его подъездной дорожке парковались легковушки и грузовики. Покрытый свежевыпавшим снегом парк старинных унитазов смотрелся оригинально и живописно. Студенты колледжа, вернувшиеся домой на каникулы, зашибали наличные – таскали елки с холма и загружали в припаркованные машины. Я обошла дом с тыла и поднялась немного по тропинке туда, где открывалась елочная ферма. Фрэнки стоял у костра и получал деньги за елку от целой семьи – я их знаю, только не помню фамилию. Они все поздоровались со мной как со старой знакомой, и я тоже тепло приветствовала их. Когда они ушли, мы с Фрэнки просто стояли, глядя на холм, елки и семьи, на клубы пара, вырывавшиеся из наших ртов.

– Спасибо за елку, – заговорила я.

– Да не за что, Хил, – ответил Фрэнк.

– Когда тут закончишь, приезжай – поможешь установить. Она такая большая.

– Ага, – сказал Фрэнки. – Если хочешь установить до темноты, могу прислать кого-нибудь из ребят…

– Не надо, – перебила я. – Сам приезжай. Когда освободишься. И на ужин останешься… если захочешь. Тесс, наверное, привезет Грейди, моего внука.

Фрэнк промолчал. С ним всегда так. Он из тех редких людей, которые молчат, если не знают, что сказать. И если с ним говоришь, он бросит на тебя один взгляд и снова смотрит в сторону. Поэтому мне всегда было трудно его читать. А теперь мы молча смотрели на холм. Мое предложение провисело в воздухе без ответа несколько минут; я повернулась уходить и сказала:

– Или пришли кого-нибудь.

– Нет, Хильди, – отозвался Фрэнк. – Сам приеду. Часов в шесть.

– Хорошо, – улыбнулась я. – Тогда увидимся.

Когда Фрэнк приехал, Тесс и Грейди уже были у меня, и Эмили тоже. Я не обращала внимания на озорные взгляды, которыми обменивались девчонки. Я приготовила лазанью; Фрэнк установил елку в подставку, и мы с ним пошли на кухню, пока Эмили вешала гирлянды лампочек на елку, а Тесс следила, чтобы Грейди их не стянул.

На кухне я спросила Фрэнка, что он будет – вино или пиво.

– А ты что будешь? – спросил он.

– Газировку, – весело ответила я.

– А, – сказал Фрэнк, бросив взгляд в сторону гостиной, где были девочки. Эмили держала бокал вина. На стойке стояла открытая бутылка. – Налью бокал этого вина, если ты не против, Хил.

– Конечно, не против. Терпеть не могу, если люди не пьют из-за меня.

Я налила Фрэнку вина и начала резать салат.

Фрэнки прошептал:

– Так ты не пьешь при девочках, да?

Я засмеялась и ответила, тоже шепотом:

– Да, а теперь я снова совсем бросила.

Фрэнк принялся обдумывать мои слова. Он начал мрачнеть, и я расхохоталась.

– И вовсе не из-за той ночи. Тогда все было замечательно. Просто… нужно отдохнуть, вот и все.

Фрэнк кивнул, и тут в кухню притопал маленький Грейди.

– Бабуля! – воскликнул он.

– Привет, Грейди, мой милый. Фрэнк, ты видел когда-нибудь такого великолепного ребенка?

Фрэнк улыбнулся и оглядел Грейди с ног до головы. Грейди тоже пристально рассмотрел Фрэнка. Тот засмеялся и сказал:

– Да, достойный экземпляр.

Потом попросил у Грейди пять, и они хлопнулись ладонями. Фрэнк спросил Грейди, сколько ему лет. Грейди застыл и что-то забормотал.

– Ему два, – ответила я за Грейди.

– А где ты живешь? – спросил Фрэнк.

– Фрэнк, ему два года! – засмеялась я. – Ты раньше не видел младенцев?

– Ну, я думал, когда они начинают ходить, то уже сносно болтают.

– Только гении, а Грейди, слава богу, не из таких, – сказала я, оттаскивая мальчика от собачьей миски с водой, из которой он уже пристроился пить. Я подняла Грейди и начала щекотать его шею поцелуями – он зашелся от хохота.

– Кого ты любишь больше всех на свете? – спросила я.

– Бабулю.

– Кого ты любишь больше, чем эту Нэнси? – засмеялась я и, подмигнув Фрэнку, сказала одними губами – «другая бабушка».

– Бабулю, – пискнул Грейди.

– Вот, Фрэнк, подержи его, пока я доделаю салат.

Фрэнк поставил бокал и протянул сильные руки к маленькому Грейди. Грейди понравилось на руках у Фрэнка, понравилось рассматривать его лицо. Я доделала салат, мы поели и потом вместе наряжали елку. Когда мы закончили, Тесс с Грейди уехали, а Эмили отправилась спать. Фрэнк тоже собрался восвояси, но я сказала довольно сухо:

– Можешь остаться, если хочешь.

Фрэнк промолчал. Он думал.

И я сказала, уже мягче:

– Я хочу, чтобы ты остался.

Фрэнк улыбнулся, прижал меня к себе и поцеловал – торопливо, крепко, как мне нравится.

ГЛАВА 16

Я продала один дом в феврале, на окраине Кроссинга – разноуровневое ранчо, которое ушло гораздо ниже заявленной цены, – и вела переговоры для клиента, интересующегося офисными площадями в Манчестере, а в остальном дела были в завале. Дуайты отозвали заявку и планировали заново выставить дом весной. Я сказала Кэсси, что они совершают серьезную ошибку. Она как-то заехала в офис в феврале – обсудить все, пока Джейк был в школе.

– Мы просто не могли бы сейчас переехать. Местная школа не ахти, но Джейк хотя бы привык туда ходить. Если мы переедем в Ньютон, он будет торчать дома и отстанет. А нас сведет с ума…

– Но я бы могла помочь вам снять жилье…

– Хильди, нам нужно переезжать только один раз. Джейк чувствует себя лучше в привычной обстановке.

– Ладно, когда вы хотите снова выставить дом?

– Наверное, в июне. И если дом продастся сразу, мы подпишем сделку прямо перед началом занятий в Ньютоне.

– Но, Кэсси, дома обычно сразу не продаются.

– Попытаем счастья, – сказала Кэсси. – Хотя вряд ли мы самые везучие люди на свете.

– Хорошо, выставим в июне. Я обзвоню покупателей.

К началу апреля у меня появилось несколько клиентов, ищущих жилье в Вендовере. Одна семья – юристы из Бостона и их шестилетняя дочь – искала дом, который можно сделать «зеленым», экологически чистым. Первый случай в моей практике. Они хотели «отключиться от сети» и жить на энергии ветра и солнца. Они хотели выпотрошить дом и заменить старые материалы новыми, которые не «испускают» ядовитые вещества в воздух. Жена пережила несколько выкидышей, прежде чем супруги избавились от токсичных ковров и плесени в бостонской квартире. Только тогда она смогла родить. Теперь, во имя здоровья ребенка, они искали «чистый и зеленый» дом. Особенно настаивала на этом жена. Честно говоря, она казалась зацикленной. Зато им было все равно, что у дома внутри, интересовала их «ориентация» – смотрит дом на север или на юг, сколько света он получает. Я предложила им поискать просто участок. Возможно, дешевле построить такой дом с нуля, чем переделывать старый.

– Нет, нас всегда притягивало очарование старых домов Новой Англии.

– Ясно, – сказала я. – В настоящих старых домах хорошая изоляция, это поможет сохранять энергию. Колонисты, которые тут строились, старались сохранить тепло и обычно делали маленькие окна.

– Да, но теперь есть сберегающие окна, мы поставим их и сделаем шире, чтобы дом обогревало солнце. И солнечные батареи на крыше…

Вог с чем приходится иметь дело. Им нужно старое, но им нужно новое.

Мы встречались с Фрэнком без огласки. Не светились. Фрэнк приезжал ко мне, когда я звала. Иногда встречались случайно. Я еду мимо, он сигналит и притормаживает. Если на тихой улочке за нами нет машин, Фрэнк тормозил и, улыбнувшись мне, спрашивал, как дела. Я говорила что-нибудь вроде «Заезжай вечером, поедим чили, если не против». Он никогда не был против. Порой мы смотрели кино, а порой смотрели на камин и болтали. Я уже говорила, что знаю все, что происходит в городке, но кто действительно знает все – это Фрэнк. У него, например, есть пожарная рация – думаю, он использует ее для прослушки, – так там слышны все переговоры диспетчеров – нашего города и пяти соседних. Фрэнк знал, что О’Брайены разводятся, что Холстеды ждут ребенка, а у несчастной Этель Куинн – неоперабельный рак мозга. Он постоянно сообщал мне новости о доме Санторелли на мысу Грей. Как только закончатся отделочные работы, я обращусь к ним с предложением.

И самое удивительное, Фрэнк знал все о Ребекке и Питере. Это выяснилось одним теплым вечером в начале мая, когда мы гуляли с собаками по прибрежному участку Фрэнка – тому, который рядом с моим домом. Фрэнк напомнил, как я купалась голой, и я рассмеялась.

– Я тогда была немного пьяная.

Теперь, когда я больше не пью, мне легко смеяться над моими прежними днями. Я была одной из тех людей, о которых слышала на собраниях. Та дама, которая пила в одиночку, которая то и дело себя позорила, ушла. И не вернется, пока я не пью. Понимание этого не унижало меня, а наоборот, укрепляло. Я изменилась. И заодно скинула несколько кило в средней части фигуры. Фрэнк постоянно был рядом, и я чувствовала себя не такой одинокой.

Мы брели по берегу. Небо приобретало сумеречный оттенок, а море, холодное с зимы, блестело бесчисленными крохотными барашками, друг за другом исчезавшими на песке.

– Золотой час, Фрэнк, – сказала я.

– Золотой час. С войны не слышал этого выражения.

– В самом деле? Вы знали про золотой час во Вьетнаме?

– Да. Медицинский термин.

– Да нет. Термин кинематографический. Ребекка мне рассказала. Это про свет, угасающий в конце дня.

– Ну, во Вьетнаме так говорили про медицинскую помощь пациенту в первый час после ранения. Критическое время после тяжелого ранения – если не окажут помощь в течение часа, шансы выжить сильно падают. Я там водил санитарную машину.

– Я и не знала, Фрэнки. Я вообще ничего не слышала от тебя о войне.

– А что о ней говорить? Преставляешь, – неожиданно сказал Фрэнк, – я частенько видел твою безумную подружку Ребекку с Питером Ньюболдом – на его пляже по ночам. Все прошлое лето они веселились полуголые в темноте. Наверное, думали, что их никто не увидит. Но когда идет косяком луфарь, я люблю порыбачить ночью. Выхожу на своей плоскодонке с пляжа Харта – никто и не догадается, что я там. Странно, что он с ней закрутил, – он ведь сам мозгоправ.

– Ну и что? – спросила я.

– Да она совершенно свихнулась, Хил. Я знаю, ты с ней дружишь, но она полная психичка. Сначала она была нормальной – когда ты показывала ей дом, а потом рехнулась.

– Неужели? – засмеялась я. – Слышала, кто-то из твоих парней вывел ее из себя. Что там было?

– Череп Уайт приехал вывезти мусор – вскоре после ее переезда, – и грузовик сломался; а у нас ведь нет мобильной связи…

– Фрэнк, твои грузовики – кошмар. Почему бы тебе не купить пару новых, чтобы не ломались на каждом шагу?

– О чем ты? Нормальные грузовики. Зачем покупать новые, пока старые бегают?

Тут я захихикала. Дело не в том, что Фрэнк – скряга (хотя это правда). Еще он ненавидит новые вещи. Он содрогается от мысли о любых переменах.

– Так что случилось у Ребекки? – напомнила я.

– Череп стучит в дверь дома, и нянька говорит, что не может пустить его позвонить по телефону, потому что мамаши нет – она ездит верхом, на лугу за конюшней. Череп идет к конюшне – никто не скачет. Тогда он заходит в конюшню – и там твоя ведьма-подружка, в стойле для мытья: разделась до исподнего и поливает из шланга себя и коня. Увидела Черепа, подпрыгнула и начала визжать…

– Ну и что такого? Знаешь, как жарко летом на коне? Наверное, она ужасно смутилась, что старый Череп Уайт стоит и пялится на нее в одном белье.

– Да? А Черепу пришлось топать через всю Вен-доверскую Горку до дома Браунов, чтобы позвонить мне. Когда я приехал, чтобы завести грузовик, Ребекка выскочила из дома и начала кричать, что я незаконно проник на ее территорию и что она вызовет копов. Я ей говорю: «Как это незаконно?» А она мне: «Я вас уволила, значит, вы проникли незаконно». А потом заявляет: «Если через десять минут грузовик не уберется, я вызываю копов!»

Фрэнк рассказывал со смехом.

– Типа, меня арестуют за то, что мусорный грузовик сломался на работе.

Это было забавно, и я тоже посмеялась, представив реакцию Ребекки на Фрэнка и на Черепа. Как они ее напугали. Двое самых мягких мужчин, каких я знала в жизни. Старый Череп Уайт работал раньше на моего отца, на рынке. Он занял мясной прилавок, когда папа купил магазин; во время праздников они давали скидку на мясо и индюшек для некоторых семей, у кого выдался неудачный год. Вряд ли «Стоп-н-шоп» сохранили этот обычай. Череп выручил моего брата, Джадда, когда тот по пьяни въехал на пикапе ночью в канаву. Череп отбуксировал его с помощью одного из старых грузовиков Фрэнка и лебедки – до того, как подоспели копы. И не протрепался папе, лишь предупредил Джадда, чтобы тот завязывал. На мой взгляд, Череп Уайт – хороший человек. Прозвище «Череп» он получил, когда рухнул с дерева (еще в школе) и разбил голову. Его настоящего имени никто уже не помнил; по крайней мере никто из моих знакомых.

– Ребекка на взводе, это да. Может, она и немного не в себе, – сказала я, – но таких у нас много. А кому какое дело до них с Питером? Вряд ли они – первая пара семейных, закрутивших роман в нашем городе.

– С ней что-то действительно не так.

– В каком смысле?

– Она охотится на него… преследует. Называй как хочешь.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, он тут нечасто бывает и поручил нам приглядывать за домом. Как-то в пятницу я расчищал его дорожку от снега – так Ребекка раз пять проехала мимо.

Она все время бродит по его пляжу, когда Питера нет, – мы же видели ее с лодки Мэнни.

– Да, она немного озабочена, – согласилась я. – Думаю, она влюблена.

– У ее мужа хоккейная команда, он летает на частном самолете. Мне просто интересно, чего она хочет от Пита Ньюболда.

– Фрэнк, она влюблена. Ты такой циник, что не веришь в любовь? Может, она ничего не хочет. Она просто любит.

– Такая охота не похожа на любовь. В этом что-то есть ненормальное, если хочешь знать.

– Слежка, – засмеялась я, – а не охота. Слежка.

– Как угодно. – Фрэнк притянул меня к себе. – Если не перестанешь надо мной смеяться, я тоже начну слежку.

– Обещаешь? – Я отпрянула и побежала к дому.

– Обещаю! – взревел Фрэнк и погнался за мной. Я кричала от восторга, собаки визжали и ловили пятки Фрэнка.

Телефон зазвонил в половине четвертого утра. Я лежала, прижавшись к Фрэнку, и пришлось выпутываться из его прочных объятий. Фрэнк заворчал и попытался снова прижать меня к себе, но я отпихнула его руку и потянулась к трубке.

– Алло! – сказала я. Если среди ночи раздается звонок, невольно думаешь, что кто-то умер. Сердце заколотилось.

– Хильди? – произнес дрожащий незнакомый голос.

– Да, кто это? – спросила я.

– Это я… Ребекка. – Она всхлипывала.

– Ребекка? Что случилось? Вы в порядке?

Фрэнки уже сидел в постели, уставившись на меня.

– Питер сказал, что хочет разорвать наши… отношения. Он бросает меня.

– Ребекка, простите, сейчас половина четвертого утра. Позвоните утром, поговорим.

– Я всю ночь пыталась дозвониться до Питера, но он, наверное, отключил телефон. Там гудки. Звонила ему и в Кембридж, и сюда.

Ясно, – вздохнула я. – Наверное, не стоило звонить в Кембридж.

– Он не отвечает на мои звонки!

– Ребекка, – сказала я мягко, – подумайте как следует, что вы творите. Если Элиза узнает о вас и Питере, она расскажет Брайану. И тогда все может кончиться очень, очень плохо. Ребекка, подумайте о Лайаме и Бене.

– Разумеется, я уже думала о них. Я всегда думаю о них. И мне казалось, что Питер оставит Элизу и поможет мне растить мальчиков.

Я промолчала. А что тут скажешь? Я покачала головой Фрэнку, закатив глаза.

– Вешай трубку, – сказал он одними губами.

– А теперь, теперь он почему-то… он даже не хочет говорить со мной. Мне надо знать, Хильди. Я хочу, чтобы вы провели чтение. Скажите мне, что на самом деле происходит.

– Ребекка, я не могу разобраться, что происходит у человека в голове, – разве что в своей, да и то чаще всего смутно.

– Я видела, как вы это делаете, вы делали это со мной.

– Я не знаю, что думает человек, тем более если я его не вижу. И даже если вижу, это вовсе не чтение мыслей…

– Он наверняка приедет. В ближайшие дни. Приедет, не предупредив меня. Если так, попытайтесь поговорить с ним, Хильди. Прочитайте его.

– Знаете, – сказала я, – больше всего во всей ситуации меня беспокоит то, что вам, похоже, действительно нужен хороший психиатр, да только лучший в нашей округе – теперь ваш бывший приятель.

– Что? Вы не могли такого сказать!

– Чего сказать?

– Бывший приятель.

– Вы только что сказали мне, что он не хочет вас больше видеть.

Фрэнк ухватил меня за запястье.

– Заканчивай, – велел он, на сей раз вслух. Я покачала головой и развернула трубку, чтобы нам обоим были слышны тирады Ребекки.

– Он погорячился. На самом деле он чувствует другое. Поэтому мне и нужно, чтобы вы поговорили с ним, Хильди. Думаю… думаю, он хочет избавиться от Элизы – и не может. У нее буквально демоническая власть над ним. Это болезнь…

– Хорошо. Ребекка, мне нужно спать. Завтра на работу.

– Хильди, – Ребекка шмыгнула носом, – вы попытаетесь поговорить с ним? Я недавно упала с Трика. Я иногда вожу его в охотничий клуб, на их круг. Мы зашли на систему. Наверное, сбились с шага. И на втором препятствии врезались. Трик упал. Он чуть не накрыл меня. Все потому, что я отвлеклась. Я могу думать только о Питере. Если вы поговорите с ним, вы наверняка поможете ему понять, что нужно делать…

Я почувствовала, что потихоньку закипаю. Мейми рассказывала мне о падении Ребекки. И еще она сказала, что Ребекке запретили ездить в охотничьем клубе, если она не согласится заниматься с их тренером. И Мейми будто бы слышала от Линды Барлоу, что Ребекка намерена вернуть Хет-Трика Тревору Брауну во Флориду.

«Она губит великолепного коня, – горько вздохнула Мейми. – Такая потеря».

То есть, Ребекка хочет использовать бедного Хет-Трика и меня, чтобы манипулировать Питером Ньюболдом. Человеком, которого я знала еще ползунком. Человеком, чей папа угощал нас леденцами, когда делал прививки, и частенько заходил к нам после смерти мамы, просто чтобы проведать папу.

– Ребекка, я не планирую встречаться с Питером, – сказала я наконец. – Представьте, как он расстроится, если узнает о нашем разговоре. Я не враг Питеру.

– Ха, очень мило с вашей стороны, особенно после того, что он говорил мне о вас. Он говорил, что вы пьяница и мошенница, плутуете с психическими фокусами, и что я с ума сошла, если позволила вытягивать из меня информацию. Он назвал вас вампиром. «Настоящий эмоциональный вампир» – вот его слова…

– Прощайте, Ребекка, – сказала я. Меня трясло.

– Погодите, Хильди, нет…

Фрэнк вытащил телефон у меня из руки и хлопнул его на стол. Я разрыдалась.

– Ну что ты делаешь? Хильди, не реви, я ведь предупреждал, что она бешеная сука.

– Почему Питер говорит про меня такое? – Я всхлипнула. – Я не делала ему ничего плохого.

– Хильди, крошка, она все выдумала. Послушай, держись от нее подальше.

Утром в офисе Кендалл встретила меня с сообщениями. Одно от Рона Бейтса, юриста по недвижимости. И еще два – от Ребекки. Я позвонила Рону, и он сказал, что его клиент хочет купить дом Дуайтов. Они согласны на запрошенную цену. 475 тысяч долларов. Наличными.

– Кто покупатель? – спросила я. Дом Дуайтов я показывала несколько раз с тех пор, как он снова вышел на рынок, но из-за всегдашнего беспорядка мне уже казалось, что все бесполезно.

– Покупатель захотел остаться неизвестным. На заявке стоит «Компания Вендоверский Кроссинг».

– Наверное, Кларксоны, которые купили участок рядом. Очень разумно – совместить участки. Когда подписывать?

– Они сказали, что никакой спешки нет, но если надо, подпишут хоть сейчас.

Повесив трубку, я немедленно бросилась звонить Кэсси. Она пришла в восторг. В школе Ньютона есть летняя программа. Если покупатель согласен подписать быстро, они смогут переехать, как только найдут новое жилье.

Когда прислали соглашение по Дуайтам, я поспешила к Кэсси. Джейк из-за болезни не пошел в школу, так что в офис она приехать не могла. Кэсси радостно встретила меня в дверях. Джейк стоял позади, качался и невнятно пел.

– Он знает, что я в восторге, – улыбнулась Кэсси. – Он слышал, как я говорила с Патчем по телефону, и понимает, что происходит что-то радостное.

Кэсси сияла, глядя на Джейка. Мальчик подрос за те месяцы, что я его не видела.