Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

ГЛАВА 8

В следующий вторник я вышла с работы в шесть и поехала по городу к дому Ребекки. Ехать-то там – просто подняться от Атлантического проспекта по Вендоверской Горке, но Ребекка говорила, что ждет к половине седьмого, так что мне нужно было убить время. И я свернула на свою старую Шляпную улицу – проулок, ведущий на холм. Некоторые мои клиенты просто заходятся от восторга, слушая названия улиц в нашем городке. Пряничный холм, Старый Погребальный холм, переулок Свиной Скалы и Шляпная улица – лишь несколько. И у всех названий – благородные истоки. На Пряничном холме стояла когда-то пекарня, Старый Погребальный холм – место древнего кладбища, а переулок Свиной Скалы, видимо, когда-то огибал скалу, похожую на голову свиньи – это когда по дороге еще ездили повозки, – но при расширении дороги для автомобилей скалу убрали. Скотту, моему бывшему, нравилась вся эта ерунда; он ведь родом со Среднего Запада – из Мичигана, из города, чья история началась с изобретения сборочного конвейера, так что он копался в местной истории куда тщательнее меня. Я и понятия не имела о скале на переулке Свиной Скалы, пока Скотт не рассказал.

На крутой Шляпной улице, где я выросла, была когда-то шляпная лавка. Даже не лавка, а просто местная женщина с чутьем на модные головные уборы работала на дому. Наш дом был номер двадцать по Шляпной улице. Сейчас на этой улице по-прежнему есть дом двадцать, но это не тот дом, где я росла. После смерти папы я продала его и поделила выручку с сестрой Лизой и братом Джаддом. Это было уже десять лет назад, покупатели снесли дом и построили то, что сейчас называют «макмэншен». По поводу сноса дома Гудов разговоров было много. Многие считали, что мне бы полагалось сильно расстраиваться, но я рассказывала им правду. Этот дом не был моим уже долгое время и красотой не отличался – старая перекошенная хибара. Папа всегда считал, что человек вправе поступать со своей собственностью как заблагорассудится.

«А воспоминания…» – отвечали мне. Не все, но большинство.

Мне едва исполнилось двенадцать, когда умерла мама. Было это давным-давно, так что мало кто у нас знал подробности.

Я редко заезжаю на Шляпную улицу, однако в тот вечер, по дороге к Ребекке, заехала и остановилась перед новым номером двадцать. Действительно, «макмэншен» – массивный и дешевка с виду. С фасада – каменная облицовка, с остальных сторон, похоже, виниловый сайдинг. След от дома моего детства поместился бы в одной гостиной этого чудища. Но в отличие от множества нынешних новостроек чудище, надо признать, вписывалось в окружение. Об этом я думала каждый раз, проезжая мимо, однако только в тот вечер, по дороге к Ребекке, поняла – почему. Дело в том, что строитель не выкорчевал все деревья на площадке, как сегодня частенько поступают многие – всегда дешевле полностью расчистить участок, чем строить среди растущих деревьев. А этот строитель оставил большинство взрослых деревьев, убрав только те, что оказались чересчур близко к дому. Я и рада бы сказать, что растрогалась до слез, узнав старый клен – у него считал водила, когда мы играли в прятки. Дерево я узнала, да; только меня не трогают подобные штуки, как трогают других. Вот дерево. Мы играли под ним. Теперь оно стоит перед домом с системой кондиционирования и гранитными столешницами. От нашей семьи в Вендовере никого не осталось – только я да призрак старого дома, рваный отпечаток под шестью тысячами квадратных футов бука, гранита и гипсокартона.

Когда я затормозила у старого дома Барлоу, честно скажу, немного оторопела. Я уже слышала, что Макаллистеры потрудились на славу, но не представляла, чтобы дом Барлоу выглядел так… мило. Между прочим, в дальнейшем я уже говорила «дом Макаллистеров».

Я выбралась из машины, и меня бурным лаем приветствовал кобель немецкой овчарки. Такой пес, пожалуй, может напугать – шерсть на загривке поднялась, несется прямо на меня, – но в его прыжках я различила игривую неуверенность и увидела, что, несмотря на размеры, это всего лишь щенок – неуклюжий подросток. Когда я присела на корточки и похлопала по коленке, пес подошел ко мне, мотая хвостом и высунув язык.

– Ах-ах, как страшно, ах, напугал. Молодец, зверюга, – негромко повторяла я.

Пес плюхнулся на бок, и я начала чесать подставленный живот. Дети Ребекки играли на веревочных качелях, свисавших с дерева в саду. За ними следила молодая женщина. Ребекка вышла меня встречать.

– Ага, вы уже познакомились с Гарри, – сказала она, нагнувшись и похлопав пса по широкой груди.

Пес игриво обхватил зубами запястье Ребекки, но она коротко сказала «э-э-э», и Гарри немедленно отпустил руку и сконфуженно замолотил хвостом по земле.

Ребекка заново представила меня Лайаму и Бену и их няне, Магде. Мальчики подросли за то время, что мы не виделись. В группе я их не узнала бы; впрочем, чем старше я становлюсь, тем больше воспринимаю детей просто как детей. И не так часто обращаю на них внимание, как раньше. С другой стороны, Гарри я немедленно отличила бы от шеренги немецких овчарок одной масти, если бы понадобилось. Гарри – замечательный персонаж. А мальчики – просто мальчики.

День клонился к вечеру. Последние лучи солнца освещали верхушки деревьев. Красные, желтые и оранжевые пики деревьев в дальнем лесу сияли, как факелы на фоне темнеющего неба.

– Какой прекрасный вечер, – сказала я. Только взгляните на небо.

Ребекка улыбнулась.

– Да, золотой час.

– Золотой час?

– А, так говорят кинематографисты – и, между прочим, фотографы. Я снималась в паре фильмов давным-давно, вы наверняка про них и не слышали; так вот в одном по сценарию было нужно снимать сцену на пляже именно во время этого золотого часа. Мы три дня морозили задницы на берегу – только для того, чтобы главные исполнители могли поцеловаться в золотой час в тупом фильме.

– Значит, золотой час – закат?

– Нет, это перед закатом. Или сразу после восхода. Просто первый или последний светлый час, как-то так. Атмосфера очень… редкая и необычная. Это связано с чистотой света, углом подъема солнца и тем, как оно касается горизонта. Свет как бы фильтруется. Сейчас, конечно, я гораздо больше знаю о свете, как художник, чем когда стояла, дрожа на пляже ради того фильма. Иногда я только и думаю, что о свете.

После слов Ребекки я обратила внимание на то, как перемещается волнистыми узорами свет по дальним холмам; Ребекка, наклонив голову, смотрела на детей. Какой счастливой она выглядела, глядя, как они играют в «редкой», как она радостно говорила об атмосфере золотого часа!

– Вот посмотрите на тени мальчиков! Длинные, но не слишком темные; свет нерезкий. Меньше контраста – и все приобретает особый оттенок. Синева.

А посмотрите на цвет роз… Ой, я совсем заболталась, пойдемте в дом.

– Ничего-ничего, я очарована. Золотой час.

Час коктейля, как я всегда его называла. Настоящий золотой час.

Мы пошли к дому; хотя до Хэллоуина оставалось еще пару недель, четыре вырезанные тыквы радостно скалились нам с верхних ступеней, все с кривыми зубами, жуткими глазами-треугольниками и лицами, которые начинали морщиться под беспощадным солнцем начала осени.

Со стороны лужайки дом выглядел более-менее как старый фермерский домик Барлоу. Белый, колониального стиля, с черными ставнями на окнах. Только войдя в дом можно было понять, что старый маленький домик превратился в просторное фойе, красивую переднюю комнату с открытыми балками и полированными полами. Все перегородки были снесены, и громадный камин стоял теперь в центре пространства, окруженный диванами-переростками, богато обитыми бархатом – темно-бургундским и золотым. Повсюду были разбросаны подушки и подушечки, покрытые блестящим шелком и какой-то узорчатой тканью, напоминающей индийские гобелены. Мы прошли через зал и вошли в коридор – своего рода солярий, где стены и потолок состояли из прекрасных стеклянных панелей. Пол в этой стеклянной комнате был сделан из полированного голубоватого песчаника. Вдоль стен тянулись полки, уставленные белыми керамическими горшками с душистыми травами и цветущими растениями. В углу стояло лимонное дерево.

За стеклянной галереей оказалась новая часть дома. Не огромная, но и не маленькая. Мы прошли мимо маленькой библиотеки и столовой и попали в просторную кухню – белую, прохладную и милую. На центральном островке с рабочей поверхностью из мрамора стояла открытая бутылка красного вина и рядом – два бокала. Один был наполовину полон.

– Я пью красное, но могу открыть белое, если предпочитаете, – предложила Ребекка.

Впервые за долгое время я встретилась с человеком, который не знал мою «историю». Обычно, если меня приглашают, то говорят:

– Ну, Хильди, у нас есть все, что душе угодно: диетическая кока, сельтерская…

Ребекка предложила налить мне бокал вина так просто и бесхитростно, что я чуть не согласилась и не попросила налить мне бокал замечательного «пино нуар», который пила она. Но не стала, а вместо этого сказала:

– Знаете, пожалуй, мне пока бокал воды, – и пробормотала что-то о лекарстве, которое принимаю, – пусть думает, что я не употребляю только сегодня вечером, а обычно могу выпить за компанию. Как все люди на Земле.

– У меня рагу на плите, – сказала Ребекка. – Надеюсь, вы едите говядину.

– Разумеется, – ответила я.

– Пусть Магда пока покормит мальчиков. Я покажу вам свою студию, а потом спустимся и сами поедим, – объяснила Ребекка, с улыбкой протягивая мне бокал с водой. И сделала глоток вина из своего.

Мы немного поболтали, и когда вышли из дома, чтобы посмотреть студию, было уже темно.

– Можно было бы фонарик поискать, но луна почти полная, – сказала Ребекка, когда мы вышли из двери кухни. – Хильди, вы не откажетесь дойти в темноте?

Брайан уговаривает меня поставить тут прожекторы, но я их терпеть не могу.

– И я не люблю, – ответила я. И это правда. Почему-то люди, приезжая сюда, особенно из крупных городов – Бостона или Нью-Йорка, – не любят темноты и норовят осветить свою землю, как будто хотят, чтобы их было видно из космоса. Я люблю темноту и обрадовалась, узнав, что Ребекка тоже любит.

Луна и впрямь была почти полная, приближалось осеннее равноденствие, землю вокруг исчертили тени и свет. Гарри скакал у ног Ребекки, в возбуждении от ночной экскурсии. Мы прошли по тропинке через рощицу и достигли небольшого домика, у которого одна стена была сплошь стеклянной. Ребекка открыла дверь и, пошарив мгновение по стене, щелкнула выключателем. Три стены студии были побеленными и одна, как я сказала, – стеклянная; я представила, какой вид на болота открывается днем. Картины Ребекки поражали размерами – в основном импрессионистские морские пейзажи. Я не эксперт по искусству, но моя дочь посещала Род-Айлендскую школу дизайна и занималась немного живописью, прежде чем выбрала более доходную скульптуру (она снимает – с кем-то – мастерскую без водопровода в Бруклине; оплачиваю все это я).

На картинах Ребекки было вдоволь песка и моря, и я поинтересовалась: пишет она с фотографий или прямо на пленэре? Она пояснила, что крупные полотна создает здесь в студии, а маленькие написала в конце Ветреной улицы.

– Ага, – кивнула я. – Красивая улица. А вы знаете, что там в конце дом Питера Ньюболда – около пляжа?

Я спросила, не подумав, и на миг забеспокоилась: вдруг Ребекка смутится, что мне известно, что Питер – ее психиатр, но она просветлела лицом, услышав его имя, и ответила:

– Знаю. – Потом вытянула большой холст из угла. – Эту картину я написала с фотографии, сделанной на его лужайке.

– Прелестно, – сказала я. – Значит, вы были дома у Питера и Элизы?

Я никогда не ходила к психотерапевту и поэтому не представляла – принято или не принято пациентам общаться с доктором. Но мне показалось разумным, чтобы Макаллистеры с Ньюболдами подружились парами.

– Да… верней, я не заходила в дом, но фотографировала там, а Питер гулял по пляжу. Оказалось, я прямо перед его домом. Я и понятия не имела.

В этот момент я смотрела на Ребекку и видела, что она говорит неправду. Я ждала продолжения, но она замолкла и прикусила губу. Потом улыбнулась:

Ну, если в двух словах, выяснилось, что Питер тоже страстно увлекается фотографией, и он разрешил мне делать снимки с его лужайки.

– Ой, а вот эта мне очень нравится! – Я подошла ближе к полотну, которое держала Ребекка. Я могла бы и приврать. Мы все время от времени говорим неправду; обычно без всякой цели. Но я не могу лгать об искусстве. Не могу солгать, что мне что-то нравится, если на самом деле я равнодушна. Лучше я промолчу. И мне правда понравилась картина Ребекки. Я буквально почувствовала запах моря.

– Вообще-то это Питер сделал фото, – ответила Ребекка. – Он отдал снимок мне, когда я его похвалила, и я написала картину.

– Я восхищаюсь Питером, – сказала я. – Он такой милый. И наверняка прекрасный психотерапевт…

Меня интересовала реакция Ребекки, но она ответила, стоя ко мне спиной, – ставила картины на место у стены:

– Да… ну, он для меня не совсем психотерапевт. Он выписал мне нужное лекарство, вот и все. И… оно мне очень помогло. Я видела много психиатров, и мне выписывали разные антидепрессанты… Господи, мы с вами еле знакомы, а я все выкладываю! – воскликнула Ребекка. Она повернулась и улыбнулась мне. Ребекка прихватила бокал из дома и теперь подняла его с заляпанного краской столика и отпила. Мне было приятно смотреть, как Ребекка наслаждается вином. Я всегда наблюдаю за тем, как люди пьют. И радуюсь, если нахожу, как мне кажется, любителя качественного спиртного. Я подумала, что мы с Ребеккой – родственные души.

– Не беспокойтесь. Мне вообще рассказывают все. Но я не сплетничаю.

Я правда не сплетничаю. О серьезных вещах.

– Да не о чем рассказывать. Питер прописал лекарство, которое мне помогло. Теперь у меня нет депрессии.

– А мне всегда было любопытно про эти антидепрессанты, – сказала я. Мои обе дочки принимают их. А я таблетки в рот не возьму. – Они успокаивают? Дают кайф?

– Нет, от большинства, честно говоря, просто дерьмово. Бултыхаешься, как дурень в жиже. Но то, что мне предложил Питер… Постепенно мне становилось лучше и лучше. Однажды я вдруг обратила внимание на вкусную еду. Ела что-то совсем простое, кажется, булочку с начинкой, и вдруг подумала: «Ничего вкуснее в жизни не ела». Вот поэтому и набрала несколько фунтов. Я снова чувствую вкус еды.

Это правда, Ребекка чуть-чуть поправилась, но ей и нужно было набрать вес.

– Потом я гладила пса и подумала: «Как я раньше не замечала, какая мягкая у него шерстка?» Никогда не чувствовала ничего мягче.

– Ого, вам надо сниматься в рекламе для компании, которая производит то, что вы принимаете, – улыбнулась я, и Ребекка засмеялась.

Она действительно говорила завлекательно. Получалось, словно все время пьешь второй бокал. Не пьянеешь, но и не совершенно трезвая. Мы еще посмотрели картины, а потом решили идти в дом – ужинать.

– Ваше вино, – напомнила я. Она чуть не забыла его на столе.

– Ой, точно, – ответила Ребекка и схватила бокал. Остатки вина в этом бокале она допила, подав рагу, и потом мы за едой пили воду. Ничего не могу с собой поделать, подмечаю, как люди пьют. И всегда удивляюсь людям, способным выпить бокал-два вина – и перейти на воду.

Распрощавшись с Ребеккой в тот вечер, я поехала по Вендоверской Горке, но вместо того, чтобы повернуть к реке и дому, решила проехать мимо бухты Гетчелла – посмотреть на полную луну над водой. Несколько лодок были все еще пришвартованы к пирсу. Вот старый «крис-крафт» Оти Кларка, парусная лодка Стейна, катер Вестона… Я смотрела, как они качаются вверх-вниз в золотом свете луны, как мягко блестит вокруг вода, и думала о маленькой парусной лодке, которую когда-то привязывала здесь в бухте. Ее мне отдал Фрэнк Гетчелл в то лето перед колледжем. Старый «уиджон» Фрэнк нашел на свалке, спас и отремонтировал. Он поставил заплату на корпус, выкрасил в ярко-красный цвет и научил меня управляться с парусом. Кажется, «уиджо-нов» больше не производят. Их теперь не встретишь, а это прекрасный маленький парусник. Можно поставить кливер и главный парус; места хватает на двоих, но лодка маленькая, можно справиться и в одиночку. Мы назвали ее «Сара Гуд», в честь моей прародительницы, и много вечеров провели под парусами в гавани Вендовера; я – в полосатом бикини, в котором проходила все лето, Фрэнк – без рубашки, в мешковатых штанах. Наши конечности переплетались, мы ругались и смеялись, пока я изучала галсы и поворот фордевинд; и не раз я опрокидывала лодку. «Уиджон» не так просто поставить на киль, но Фрэнк научил меня залезать на шверт, чтобы переворачивать лодку весом своего тела. Он научил меня делать это самой – на случай, если окажусь в лодке одна. Я стала яхтсменом. Мы шли с легкостью, Фрэнк и я, даже почти не разговаривали – не было нужды. Мы вели лодку в молчании; Фрэнк откидывался спиной к корме, держа румпель под мышкой, с улыбающихся губ свешивалась сигарета. Я прислонялась к его крепким бедрам, зажав в руке шкот кливера и повернувшись лицом к солнцу. Так продолжалось всего одно лето. А потом я отправилась в колледж. Но «Сару Гуд» сохранила. У одного моего друга был трейлер, и мы в конце лета вытащили лодку; я хранила ее на папином заднем дворе – корпус просвечивал сквозь снег, словно широкая спина красного кита, окруженного бушующим белым морем.

Скотт первый раз навестил меня в Вендовере летом, когда я окончила девятый класс. Я обычно брала ялик Батчи Хаскелла, чтобы догрести до причала; когда мы добрались до моей маленькой побитой лодки, Скотт, вспомнив фильм «Филадельфийская история», разразился криком восторга:

– Да она просто яр!

Мы расхохотались и до вечера ходили под парусом по гавани Вендовера, разговаривая, как Кэтрин Хэпберн и Кэри Грант. Естественно, мы оба хотели быть Кэтрин Хэпберн. Понимаю, что трудно поверить, но пока Скотт не признался мне, что он – гей (почти через шестнадцать лет после свадьбы), я не испытывала ни малейшего подозрения.

ГЛАВА Я

«Привет, мам, это Тесс. Грейди приболел. Ничего страшного, просто сильная простуда. Мы сегодня останемся с ним дома, так что тебе не нужно приезжать. Но все равно спасибо. Да, перезвони, когда сможешь. Хочу поговорить насчет Дня благодарения».

Сообщение ждало меня на домашнем телефоне. В пятницу утром.

Вскоре после того как я вернулась из клиники, Тесс и Майкл начали приглашать меня изредка посидеть вечером с малышом. Потом «изредка» превратилось в «по пятницам» – вечер встречи для родителей и вечер встречи для меня и маленького Грейди. Я действительно с нетерпением ждала свиданий с Грейди. Не буду утомлять вас историями обожающей бабушки, позвольте сказать одно: я была там в прошлую пятницу, пятницу перед этой, которую они отменили из-за болезни; Грейди сидел в своем высоком стуле, он только что доел свой ужин.

Когда мои дочки были малютками, их кормежка была куда проще. Вспоминаю только пластиковую тарелку с двумя отделениями – или тремя; в эти отделения я клала еду – мясо, овощи, наверное, фрукты. И кружка-непроливайка для молока. А до того я кормила их грудью.

Кормление Грейди – с самого рождения сложное и серьезное дело. Тесс нашла «специалистов по грудному вскармливанию» вскоре после выписки из больницы – боялась, что младенцу не хватает молока. Когда отказались от грудного вскармливания, у Грейди начались колики, и пришлось консультироваться у кучи разных врачей и диетологов. Обнаружили непереносимость лактозы, так что после отнятия от груди Грейди позволили пить только соевое молоко. Никакого сыра и масла. И хотя Грейди за свою недолгую жизнь и близко не оказывался к арахису, у Майкла обнаружился кузен с аллергией на арахис, так что в доме и запаха не было арахиса или арахисового масла. А сейчас пытались «исключить» аллергию на клейковину.

– А что останется? – спрашивала я у Тесс. – Что ему есть?

Тесс и Майкл принимали мои вопросы по поводу диеты Грейди в штыки; однажды Майкл даже сказал мне:

– Судя по вашим необдуманным замечаниям по поводу вопросов кормления, вы не воспринимаете их всерьез и можете… забыться и дать Грейди что-нибудь не то.

Я заверила его, что понимаю серьезность «вопросов кормления» и, безусловно, ни за что не дам Грейди ничего запретного, хотя у меня порой и возникали нечестивые фантазии – тайком подсунуть ему чашечку мороженого или ломтик пирога.

В ту пятницу Грейди закончил размазывать свой ужин из органического горохового пюре, макарон без клейковины и какого-то соевого гамбургера. Пока я протирала поднос высокого стула, Грейди радостно улыбался мне. Он называет меня «бабуля». У меня просто дух захватывает.

Еще и поэтому я благодарна девчонкам за «интервенцию». Тесс и Майкл ни за что не оставили бы Грейди со мной, когда я много пила. Слишком много; теперь мне ясно. После нескольких месяцев воздержания – месяц в Хэзелдене и два после него – я убедилась, что могу обходиться без алкоголя сколько захочу, так что никогда не пила перед тем, как ехать к Грейди. Полезно воздерживаться вечер или два в неделю. Иногда я даже не наливала бокал вина, вернувшись от малыша; так уставала, что просто падала в постель.

Словом, в тот вечер, после ужина, Грейди улыбался мне, а я задумалась – чем мы займемся теперь? Он тогда говорил только несколько слов, но было похоже, что ему хорошо в высоком стуле, и я спросила:

– Хочешь, бабуля тебе споет?

– М – м-м-м, – промычал Грейди, что означало «да».

И я спела «Доброе утро, звезды», как мы со Скоттом пели обычно девчонкам. Только первый куплет – больше не смогла вспомнить. Ведь я не пела уже долгие годы. Допев, я улыбнулась Грейди; он улыбнулся в ответ и захлопал в ладоши. А потом сказал «Еще» – одно из немногих слов, которые он знал, и я спела песню снова.

Сняв Грейди со стула, я поменяла ему подгузники и надела пижаму. Потом села на диван, чтобы покачать Грейди на коленке. Я спела несколько песен Джони Митчелл, и я спела «Благослови дитя» Билли Холидей, но песни Холидей у меня никогда не получались как надо; это Скотт исполнял Билли Холидей прекрасно.

Мы со Скоттом познакомились в хоровой группе Массачусетского универа и создали, еще с одной парой, собственную фолк-группу, которую назвали «Кучка» (не спрашивайте – нам казалось, это круто). Мы играли в кофейнях в Амхерсте, Холиоке и окрестностях. Наши дочки безжалостно издевались над нами по этому поводу и повторяли, как они ненавидят такую музыку, но пока они были маленькие, нам со Скоттом удавалось заставить их петь с нами в машине. Мы немного научили их петь на разные голоса. У Эмили особенно красивый голос; они со Скоттом пели вместе вообще что угодно. По-моему, у маленького Грейди тоже есть музыкальный слух. И врожденное чувство ритма. Он кивал головой в такт музыке, а стоило мне допеть песню, начинал кричать:

– Еще! Еще!

Боже, мне нравится этот ребенок. Тесс говорила, что это было вообще его первое слово.

«Еще».

И ничего удивительного. Мой внук. Он больше похож на меня, чем видят Тесс или Майкл. Подозреваю, что и мое первое слово было «еще» (хотя теперь не узнать). Дело в том, что, когда доходит до веселья, я не могу насытиться. Я всегда хочу еще, совсем как мой малыш Грейди.

И в пятницу, прослушав автоответчик, я огорчилась, что не увижу Грейди, но и вздохнула про себя с облегчением, что не придется ехать в Марблхед. Было холодно и дождливо. В такой вечер лучше подбросить дров в камин и посмотреть с собачками кино. Разумеется, сначала мы дошли до лодочного сарая. Скоро придется переносить вино в дом. Не за горами заморозки, и нужно найти какое-то новое место для хранения, до которого не доберутся дочки. В подвале есть укромный уголок – думаю, подойдет идеально.

Было почти восемь, стемнело, и я шагала к дому не спеша, держа бутылку за горлышко, – и тут на дорожку въехала машина. Я замерла, словно беглец, и бутылка свешивалась, как оружие.

– Хильди? – позвал женский голос.

Я прищурилась в свете фар, но так и не рассмотрела, кто зовет меня. Кто может вот так приехать среди ночи? Я отошла в сторону и увидела серебряный «лендкрузер». За рулем сидела Ребекка. Она дрожала и плакала, закрыв глаза руками.

– Ребекка? Что случилось? – спросила я. – В чем дело?

Она всхлипывала. Я сообразила, что стою слишком близко к дороге, выставив напоказ бутылку вина, и сказала:

– Ребекка, милая, пойдемте в дом. Глушите мотор и пойдемте.

У меня давно не было гостей. Пожалуй, за год после реабилитации ко мне только пару раз заезжали близкие друзья, ну и конечно, изредка Тесс и Эмили. И когда мы вошли в дом, я немного занервничала. Просто взглянула на свой дом глазами Ребекки – для меня, как брокера, это стало второй натурой – и увидела сиротливую пару галош рядом с входной дверью, а над ними – собачьи поводки, свисающие с вешалки. Мы прошли через гостиную – интересно, видно ли, что в этой комнате никто не был больше года. В кухне, на сушилке рядом с раковиной, сушились единственная кофейная чашка и единственный винный бокал. Я мою их вручную каждый день. Я редко готовлю – беру что-нибудь из японской кухни по дороге домой и ем с бумажной тарелки перед телевизором в кабинете. Интересно, выглядит ли дом таким отчаянно тихим и одиноким, каким стал на самом деле?

С трепетом я включила свет, но, взглянув на Ребекку, поняла, что она почти не видит моего дома. Так она была расстроена. Собаки с ума сходили от восторга – гость пришел. Когда Ребекка встала на колени приласкать их, даже безобразница Бабе лизнула заплаканное лицо.

– Хотите что-нибудь? – спросила я и взглянула на бутылку в руке. – Бокал вина?

– Да, Хильди, бокал вина в самый раз. Спасибо большое. Простите, что я так вваливаюсь. Ехала мимо и увидела вас… – Она словно смеялась сквозь слезы, как в тот день, когда мы познакомились и когда она выходила из себя из-за украденного жеребенка.

Я достала из буфета два бокала. Два винных бокала. Теплая волна облегчения прокатилась по телу, когда я разливала вино. Я вернулась в мир. Я выпиваю в компании. Ребекка явно не догадывалась, что вступает со мной на темную и запретную тропу. Я протянула ей бокал и смотрела, как она поднесла его к своим милым губам. Потом Ребекка улыбнулась мне. Я улыбнулась в ответ и, подхватив бутылку, сказала:

– Идемте в другую комнату. Я как раз хотела развести огонь.

Мы с Ребеккой прикончили эту бутылку и потом – большую часть следующей. Она то и дело повторяла «Ой, мне уже пора», но при этом подставляла бокал. Было понятно, что Ребекка – родственная душа. Я обычно с первой встречи определяю, такие ли же отношения у человека со спиртным, как у меня. И не важно, какой алхимией литеры ньюболды всего мира пичкают пациентов сегодня, нам помогает только одно лекарство, поверьте мне.

После первой бутылки, когда я направилась за второй, я поведала Ребекке свою историю с Хэзелденом. Ребекка нисколько не впечатлилась. Многие ее друзья из школы и колледжа проходили реабилитацию. И все сейчас пьют. Я заморгала, не веря ушам. На глаза навернулись слезы. Мне словно открыли, что существует целая раса людей в точности таких, как я. Я не урод. Мы повсюду.

Мое признание, моя маленькая тайна, видимо, придали ей храбрости рассказать, что расстроило ее. У Ребекки вышел скандал с Брайаном. Они планировали отправиться в Палм-Бич на выходные к его родителям, но серьезно поссорились и решили, что Брайан поедет с мальчиками, а она останется дома. И он уехал. Ребекка отправилась на машине к другу за утешением, однако его не оказалось дома. А проезжая мимо моего дома, она заметила на дорожке меня.

– Так что случилось? – спросила я, наполняя ее бокал. – Что не так с Брайаном?

Ребекка глубоко вздохнула.

– Да ссора вышла из-за ерунды. Я его покритиковала за что-то, и он сорвался.

– А, – сказала я. – Ну, думаю, с этим вы разберетесь…

– Наверное, – ответила она. А потом добавила торопливо: – И кстати, я хотела прояснить то, о чем говорила тогда. Когда вы были у меня.

– И что?

– Вы могли подумать, что Питер Ньюболд – мой психиатр или вроде того. На самом деле я только пару раз консультировалась у него. Он не мой доктор…

Ребекка очень умна, и не выпей она столько вина, вряд ли это заявление прозвучало бы посреди беседы о семейных неурядицах. Она подала мне мысль. Я вспомнила ее восторг, когда она показывала мне картины, особенно ту, с видом от дома Питера, и еще вспомнила маленькую ложь про то, что она не бывала у него дома. Ее вновь обретенный аппетит, ее внезапный творческий взрыв – вот оно, лекарство. Ребекка влюблена.

Осталось только прощупать почву.

– Уверена, что Питер – замечательный доктор. Он такой милый мужчина. Я его иногда жалею. Ему одиноко.

Словно конфетку ребенку дала.

– В самом деле? – Ребекка подалась вперед. – В каком смысле?

Мы сидели друг напротив друга, перед потрескивающим камином, в двух красных клубных кожаных креслах – te Скотт нашел их в Бримфилде. Как подалась она ко мне всем телом, стоило мне назвать имя Питера, как вглядывалась в мое лицо; как ее глаза, ставшие темно-зелеными в отраженном свете камина, уперлись в мои, горя желанием!.. Я вдруг начала понимать, что чувствует Питер Ньюболд на своих сеансах, про которые она пыталась врать, будто их не было. Я ясно видела ее глаза – идеальный момент для чтения, а вино всегда наполняет мой дух озорством, и я решила попробовать.

– Ребекка, – сказала я. – Я знаю, что у вас связь с Питером. Романтическая связь.

Ребекка не сказала ни слова, но, как я говорила, ее лицо было освещено, и я ясно видела, что права.

– Вам не нужно ничего говорить. Я знаю.

Ребекка улыбнулась:

– Я помню ваш сеанс ясновидения на вечеринке Венди. Я ни во что это не верю.

– И я не верю, – кивнула я. – Но если позволите, попробую понять, сумею ли в точности рассказать, что случилось между вами и Питером.

– Да ничего не случилось, так что даже интересно, – рассмеялась Ребекка. – Что нужно делать? Входить в транс или еще что-то?

– Да просто смотрите на меня. Не кивайте и не двигайте глазами, чтобы ничего не выдать. Не говорите мне, права я или нет. Просто эксперимент.

– Любопытно, – сказала Ребекка, нагнулась ближе и стала смотреть прямо на меня. В ее глазах блеснул веселый огонек.

– Из ваших слов я знаю, что вы встречались несколько раз, когда у вас началась депрессия, и что он дал вам лекарства и вы поправились.

– Верно.

– А потом вы вернулись еще на один сеанс… нет, еще на несколько сеансов и говорили о вашем детстве. Ваша мать… вы не ощущали ее любви. А отец изменял ей, и вы в результате считали, что он изменяет вам тоже. Они разошлись, когда вы были совсем юной.

– Неплохо. Но это легко выяснить, погуглив о моем отце.

– Да, – согласилась я. – Может быть, и я так узнала. Так вот вы говорили об этом с Питером. У вас было горе. Ваш отец умер в то время, когда вы занимались усыновлением одного из мальчиков? Бена? А, нет, Лайама.