Текст книги "Дом Хильди Гуд"

Автор книги: Энн Лири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Его работа с серьезными больными побудила его написать книгу о «фиксации». Называлась она «О человеческих узах». Книга предназначалась для широкой публики, наверное, в стиле науч-попа. Он подарил мне копию с автографом, но признаюсь, я не читала ее до всей ситуации с Ребеккой, а тогда уже изучила от корки до корки, отчаянно пытаясь узнать все, что только можно, о Питере Ньюболде. Обычно я читаю только романы. Однако в тот вечер, в ожидании снегоочистителя, я спросила Питера о книге – она только несколько месяцев как вышла. Он немного рассказал о связи родителя и ребенка. О том, как она важна. Это в общем-то всем известно. Питер рассказал о детских травмах. А в середине разговора вдруг спросил: «Вот например, когда ваша мать совершила самоубийство, вам было… десять? Одиннадцать?»

Он меня ошарашил. Я не удивилась, что Питер знает о моей матери. Большинство горожан знает, так что он должен был слышать. Тем не менее никто, даже спустя столько лет, так напрямую не поднимал тему ее смерти. Люди обычно говорили о «трагической» или «безвременной» кончине, но никогда, никогда – о самоубийстве. Даже отец. Даже Скотту я рассказала только после нескольких лет брака, одним вечером после выпивки, как умерла моя мать. И тут же пожалела об этом – Скотт, большой любитель историй, начал выпытывать все подробности. Он удивился, что я не обращалась в то время к консультантам или психотерапевтам.

Разумеется, когда мы со Скоттом разошлись, мы водили девочек к психотерапевтам, чтобы помочь «справиться с горем». Так посоветовал их школьный психолог. Тогда Тесс было четырнадцать, а Эмили двенадцать. И с тех пор они то и дело обращаются к психотерапевтам. Я по-прежнему оплачиваю их счета за лечение, хотя мне все сложнее это делать. Я говорила девочкам, что считаю это капризами. Сама в жизни не обращалась к психотерапевтам и как-то справляюсь. По-моему, если терапия и дала что-то девчонкам, особенно Тесс, – то лишь задумчивость и замкнутость. Тесс как раз проходила стадию, когда ей позарез требовалось выяснить все подробности о моей матери.

– Так что на самом деле с ней было не так? – приставала она ко мне, а я, если немного выпила, выкладывала, что знала.

– У нее был маниакально-депрессивный психоз. Так сказали папе врачи – «маниакально-депрессивный».

– Биполярный, – взволнованно объявляла Тесс. – Сейчас его называют «биполярный».

– Ладно. Прекрасно, – отвечала я.

– Наверное, тебе тяжело было жить с матерью, у которой непредсказуемое настроение, – говорила Тесс.

– Честно говоря, я и не замечала ничего особенного. Полагаю, не обращала внимания. Мы весь день были в школе. А летом почти все время на улице…

– Потому что твоей маме было трудно управляться?

– Нет, потому что все дети так росли в те времена. Я пыталась сменить тему, но Тесс не позволяла себя сбить.

– Мне важно знать. Мой психотерапевт хочет знать мою историю. То есть если твоя мама была душевнобольной и столько пила и со стороны родни твоего отца известны случаи помешательства, начиная с Сары Гуд…

– Пожалуйста, не заводи все сначала, – восклицала я. – Несчастную каргу повесили. Пусть покоится с миром.

Скотт и наша младшенькая, Эмили, придерживались теории насчет моей прародительницы, Сары Гуд. Эмили в старших классах даже написала сочинение о Саре Гуд, назвав его «Добрая Гуд». Вот что они выяснили со Скоттом: отец Сары Гуд покончил с собой, когда она была маленькой; когда мать снова вышла замуж, новый муж унаследовал ее имущество. Сама Сара вышла замуж в шестнадцать, овдовела и снова вышла замуж – за мужчину по фамилии Гуд. Подозреваю, что Сара была не в себе, поскольку каким-то образом довела семью до нищеты и долгов; Гуды – включая четырехлетнюю дочку, Доркас, – вскоре стали бездомными попрошайками. Сара Гуд не была милой, скромной нищенкой. Она была скандальной и воинственной. Она стучала в дома деревни Салем и, получив отказ, разражалась серией невнятных проклятий. Они с дочерью ходили немытые и в чужих обносках.

Сара Гуд стала одной из первых трех жительниц Салема, обвиненных в колдовстве, когда началась массовая истерия; муж и маленькая дочь Доркас дали показания против нее. И вот что очень, очень печальное узнала я о деле Сары: четырехлетнюю Доркас тоже обвинили в колдовстве, и она, по малолетству и невежеству, созналась. Ее приковали цепями в подземелье, как остальных, а когда через несколько дней после ареста ее допрашивали в суде, она рассказала, что мать дала ей змею и что змея укусила ее в палец и сосала кровь. Власти решили, что змея – ее «семейный дух»; это во многом решило участь Сары Гуд. Она была беременна во время ареста; после рождения ребенка (который впоследствии умер) ее повесили. Доркас Гуд позже освободили. Ее так потрясло время, проведенное в подземелье закованной, что отец получил возмещение за пострадавшее потомство. Все же кому-то она оказалась годной, какому-то мужчине, и вот я – ее потомок, как и мои дочери.

В сочинении Эмили написала, что живи Сара Гуд сегодня, ей бы поставили диагноз – биполярное расстройство, или шизофрения. Эмили цитировала, как свидетели описывали странное поведение Сары Гуд – склонность бормотать что-то себе под нос, враждебные и антисоциальные вспышки. У этих душевных заболеваний есть генетический компонент, писала Эмили и упоминала отца Сары Гуд, склонного к суициду. Скотт помог Эмили в исследованиях, и она получила «отлично». Сочинение вышло на конкурс сочинений штата. Первое место Эмили не получила, но удостоилась похвалы.

Скотта всегда привлекала эта теория по поводу двойной линии сумасшествия в моей семье. Его крайне занимало то, что он называл «иронией» в ситуации моей мамы. Например, то, что большую часть моего детства она провела в Дэнверсской больнице штата, заведении для душевнобольных. Не всем известно, что салемский процесс над ведьмами в самом деле проходил в деревне Салем (теперь это Дэнверс), совсем рядом с больницей, куда мама попадала не раз. Скотт просто с ума сходил, что Дэнверсская больница штата, построенная в конце девятнадцатого века, изначально называлась «Психиатрическая больница штата в Дэнверсе» и стояла на горе Готорн, названной в честь Джона Готорна, одного из судей салемского процесса над ведьмами.

– Они называли ее психбольницей! – восклицал Скотт, читая одну из библиотечных книг. – Когда твоя мама была там, больницу еще называли так?

– Нет, конечно, нет, – нетерпеливо отвечала я.

Почти все, что было известно Скотту о моей матери, он узнал в те моменты, когда мы оба были здорово в подпитии. Питье развязывает мне язык. Видимо, на мать так же действовало. По словам папы, когда мама была «на взводе» – я-то с трудом припоминаю ее маниакальные периоды, наверное, они случались не часто, – она пила, чтобы немного «притормозить», поспать, но, думаю, перебарщивала. Однажды (я была еще совсем маленькой) мне сказали, что она в Дэнверсе, потому что прикатила на машине в дом преподобного Хауэлла, тогдашнего священника конгрегационной церкви (еще одна забавная, по мнению Скотта, подробность: в бывшей столовой преподобного Хауэлла теперь мой офис). Она прошла в столовую, где преподобный сидел с женой и тремя маленькими детьми, и спросила, почему он продолжает насиловать ее и занимается содомией с детьми прихожан. Я не знала об этом, пока тётя Пег не рассказала мне, запинаясь, вполголоса – за несколько дней до моего отъезда в колледж. В моем детстве мы ходили в церковь каждое воскресенье. Миссис Хауэлл преподавала в моем классе воскресной школы и взяла нас в детский хор. Она была всегда добра ко мне. А я и не подозревала.

Насколько я помню, первый раз мать отправилась в больницу в Дэнверсе после рождения моего брата, Джадда. Мне было шесть; моей сестре Лизе четыре. Думаю, мама впадала в послеродовую депрессию после каждого из нас – просто в те времена об этом не задумывались. Тетя Пег приехала и осталась у нас после рождения Джадда. Моя кузина Джейн всего на год моложе меня, а Яппи на три года старше, так что жить с ними все время было весело. Однажды Пег что-то делала на кухне и пыталась заставить мою маму взять на руки Джадда. Мама отказывалась и ревела. В конце концов она прошептала Пег на ухо, что боится брать его, потому что может отнести в ванную и утопить. Мама не мылась неделями. Как выяснилось, она боялась подходить к ванне – ее преследовали видения того, как она топит ребенка.

И она вернулась в больницу штата. Этот раз я точно помню – мы ездили ее навещать. Скотт после нескольких рюмок обычно начинал уговаривать меня, чтобы я ему об этом рассказала. Мне запомнился главным образом запах. Он пропитал воздух в больнице – запах мочи, фекалий и аммиака, какое-то странное сочетание химии и телесных запахов. В этот смрад попадаешь, едва открыв дверь в отделение. И от него не отделаться; нужно спешить домой, и отмокать в ванне час, и промывать волосы шампунем снова и снова. Мать во время наших визитов смущалась и молчала. Наверное, ее пичкали лекарствами. Но другие женщины в палате кудахтали и ругались, а одна сказала мне, что видит дьявола над моей головой. Он всегда там, в дыму, сказала она. Она уставилась куда-то над моей головой, широко раскрыв глаза, а потом посмотрела на меня с жалостью. Больше мы не приезжали. В конце концов мама вернулась домой.

Скотт и девочки всегда хотели знать о моей маме больше, но я помнила мало. Она любила животных. Наша кошка, Пятнашка, была одной из немногих, кто всегда вызывал у нее улыбку. Мама научила меня вязать. Она любила читать. Любила тишину. Когда мне было двенадцать, она покончила с собой.

Только началось лето. Мы с братом и сестрой с ума сходили от восторга, что утром не надо в школу. Мама осталась в постели – это было необычно. Мы поехали на велосипедах на рынок, и папа купил нам на завтрак пончики. Потом мы отправились к тете Пег – она жила недалеко от нас – и играли с кузенами Джени и Эдди. В конце концов Пег отвезла нас домой. Ближе к ужину Пег сказала, что у нее предчувствие. Она хотела убедиться, что с мамой все в порядке.

Дверь в спальню была заперта. Пег стучала, не переставая. Потом позвонила папе, который приехал домой и приставил лестницу к стене дома; я поднялась по ступенькам до маленького верхнего окна. Папа был слишком большой и не пролез бы в оконную раму; тетя Пег всхлипывала и ломала руки, умирая от тревоги. Так что я залезла в окно, пробежала к двери спальни и отперла ее. Помню, что бежала по комнате, почему-то затаив дыхание, словно переплывала под водой бассейн от стенки до стенки. Только уголком глаза заметила силуэт матери. Она свернулась клубочком, лицом к стене. Я отперла дверь и промчалась мимо отца. Не знаю, откуда я знала, что мама мертва. Просто знала. Она проглотила все таблетки в доме, а их было предостаточно.

Потом долгие годы я ощущала странную вину за то, что так пробежала через комнату. Нужно было подойти к маме. Вообще-то все люди, которые знали эту историю, полагали, что я так и сделала – подошла и попыталась как-то разбудить маму. Не знаю, почему я чувствую вину. Просто чувствую. Глубоко внутри я думаю, что если бы поднесла ладонь к ее носу, проверить, дышит ли она (так сделал отец, когда вбежал в комнату), она могла бы выжить. Силой моего желания. Как та кобыла, которую спасла Ребекка в первый же день, выжила только благодаря присутствию жеребенка, благодаря его простому и несомненному желанию.

Мама знала, что нужна нам, когда глотала те таблетки. Она не забыла о нашем существовании. Мы больше не были крохами. Мы были дикими – брат, сестра и я. Мы носились по дому. Ябедничали друг на друга, затевали драки, которые кончались в маминой комнате. Прыгали на ее кровати, выкрикивая обвинения в адрес друг друга. Джадду постоянно доставалось в школе; сейчас он служит копом в Суомпскотте. Мы с сестрой Лизой (она визажист в Лос-Анджелесе) выли, дрались, визжали и обзывались перед матерью. Иногда она принимала чью-то сторону. Чаще, впрочем, говорила нам, что ей нужен покой. Что она очень устала. И хочет, чтобы мы убрались из комнаты.

«Вы сводите несчастную мать С ума», – обычно кричала на нас тетя Пег, когда заезжала «проверить, как дела». Она была права. Мы словно загоняли ее в саму себя, она становилась холодной и печальной. Но однажды она дошла до такого состояния, – что даже не замечала нас. Можно было прыгать вокруг нее по постели, визжать, ругаться и пинать друг друга, а она лежала лицом к стене.

«Мы – кто-то, мы – тут!» – вот был наш непрерывный какофонический клич.

«Да плевать», – был, похоже, ее ответ.

ГЛАВА 11

Тесс и Майкл пригласили меня на ужин в День благодарения. Должны были быть Тесс, Майкл и родители Майкла – Нэнси и Билл Уотсоны. Эмили приедет из Нью-Йорка, но без Адама, который почему-то решил провести День благодарения со своей семьей. И Скотт приедет. Первый раз после развода мы проведем праздник вместе и с детьми. Когда Тесс выложила идею мне, несколько недель назад, я отказалась.

– Позови только Скотта. Я поужинаю у тети Джейн. – Моя кузина Джейн жила в Вендовере, и мне уже доводилось проводить праздник с ее семьей, пока Скотт был с моими.

– Ну почему, мама? – настаивала Тесс. – Папа такой одинокий, и ты одинокая. Я знаю, вы замечательно ладите. Папа сказал, что говорил с тобой неделю назад.

Да, Скотт звонил мне из Ленокса, чтобы спросить совета: выставлять дом на продажу сейчас или подождать до весны. Они с Ричардом разошлись, и Скотт решил перебраться поближе к Марблхеду, чтобы чаще видеть Грейди. Я посоветовала ему подождать. Беркширы прекрасны весной, но осенью и зимой там, на мой взгляд, довольно одиноко.

Скотт знает, что мое мнение о Беркширских горах строится на одном-единственном визите в Ленокс в разгар лета двадцать лет назад и постоянном чтении «Итана Фрома». Однако мой совет он принял. Решил подождать до весны, а пока заезжать в Бруклин к Эмили и в Марблхед к Тесс. Он всегда был заботливым отцом.

Неделя Дня благодарения для меня означает время спада в делах. Обычно я с нетерпением жду этого времени, но сейчас все иначе, потому что предыдущие месяцы принесли очень мало. И еще: именно перед праздниками, два года назад, меня отправили в Хэзел-ден. В этом году уже начали приходить приглашения, но мне не хотелось посещать какие-то вечеринки. На праздник все напиваются. Раньше мне это нравилось; я чувствовала, что пью, как все. А теперь, строгая и трезвая, я часто вижу перед собой пьяную рожу чьего-нибудь мужа и выслушиваю бессвязную речь про Барака Обаму или про бесконечную любовь к морю. И конечно, обязательно кто-то начнет спрашивать, сколько стоит их недвижимость. Меня постоянно об этом спрашивают, порой это утомляет. Все равно что спрашивать у доктора при любом удобном случае про свой дурацкий кашель. Некоторым я сама продавала дома. Когда я пила, то обычно называла цену процентов на десять больше, чем они заплатили, – чтобы порадовались. А теперь подмывает выпалить: «И близко не лежит к тому, что вы выложили», – просто чтобы посмотреть на их лица. В общем, я отказываюсь от приглашений на праздничные вечеринки, но в конце концов согласилась поехать к Тесс и встретиться со всей семьей.

Накануне Дня благодарения я занималась в офисе бумагами, и тут явилась Ребекка. На ней были бриджи для верховой езды, сапоги и штормовка. Лицо обветрилось и будто светилось. В этот не по сезону мягкий день они с Линдой Барлоу вывезли двух коней – Серпико и Хет-Трика – на пляж Харта, размяться. Кони, непривычные к шуму прибоя, долго шли галопом. Скакали по Ветреной улице, небрежно упомянула Ребекка. Вдоль Ветреной и обратно.

– Очень повезло с погодой, – заметила я. – Прекрасный день для скачки по берегу.

Ребекка уселась в кресло перед моим столом, положила лодыжку на колено другой ноги и подалась вперед. Потом внимательно оглядела мой кабинет, словно видела его впервые.

– Отличный кабинет, – сказала она. – Ваш бывший занимался отделкой?

– Разумеется. Я сама в этом ничего не понимаю. Ребекка улыбнулась.

– А он ходил с вами по магазинам? За одеждой. Я имею в виду… за вашей одеждой?

– Да, – простонала я, и мы обе захохотали. Ребекка считала ужасно забавным, что я, имея все подсказки перед глазами, долгие годы не догадывалась, что Скотт – гей.

– Он постоянно привозил мне что-нибудь из Бостона и Нью-Йорка – я сама в жизни таких великолепных вещей не купила бы…

Я заметила, что Ребекка меня не слушает. Кто-то отпирал боковую дверь – вход к кабинетам наверху, – потом послышались шаги по лестнице. Ребекка вспыхнула – на сей раз не от ветра.

– Это, наверное, Питер, – сказала она, взяв со стола пресс-папье и внимательно его изучая.

– Вряд ли, – ответила я. – Питер редко появляется по средам. Ньюболды обычно празднуют День благодарения у сестры Элизы. Кажется, в Конкорде. А это, наверное, Патч Дуайт. Там кран протекает.

– А, – кивнула Ребекка. Ее вдруг необычайно заинтересовал хрустальный купол пресс-папье с цифровыми часами в центре. Она подняла пресс-папье к свету и глядела сквозь изогнутый хрусталь на потолок.

– Кстати, вы звонили Патчу насчет водопровода в вашей студии?

– Ага, – ответила Ребекка. – Я попросила Брайана. Вы были правы. Он взялся с удовольствием. Теперь можно мыть кисти в студии.

– Много пишете?

Ребекка просияла:

– Горы! Я сейчас работаю над целой серией больших картин маслом – луна над водой. В основном с фотографий Питера. Впрочем, одну я писала прямо с натуры. Была полная луна, и камера не передает весь размер. Когда Питер увидел ее, он позвонил мне и сказал, чтобы я привезла краски.

Мы услышали, как Патч сбежал по лестнице; Ребекка повернула голову, чтобы увидеть, как он проходит мимо окна. Потом улыбнулась мне.

– Вы правы, это Патч… Хильди, Питер недоволен мной. Вернее, нами двумя.

– Да ну? Что такое?

Ребекка принялась ковырять ноготь.

– Погодите, дайте угадаю. Он знает, что вы рассказали мне о том, что происходит между вами.

– Да, я рассказала, как вы… узнали про это… и он действительно рассердился. Он сказал, что вы использовали меня.

– Использовала? – Я с трудом сдержала смех. Я использовала Ребекку! Забавно слышать это из уст Питера Ньюболда.

– Не переживайте, Хильди. Все в порядке. Просто он думает, что вы заставили меня рассказать вам то, о чем я обычно не рассказываю. Он думает, что все ваши психологические штучки – обычная игра.

– Ребекка, это и есть игра. Я вам говорила. Я не читаю мысли – по крайней мере так, как вы представляете, но я не заставляла вас ничего рассказывать. Неужели Питер считает вас такой податливой… Впрочем, теперь я уже не удивляюсь; похоже, у него хорошо получается манипулировать вами.

– Хильди! Как вы можете? Никогда не слышала такого ужаса. Мы очень серьезно относимся друг к другу. Хильди, вы же знаете. Вы знаете о нас все.

– Ладно, скажите Питеру, что я никому не расскажу. Да и кому рассказывать? Здесь никто даже жены его не знает. И наверняка считают, что он заигрывает со всеми пациентками…

Это был удар ниже пояса.

– Простите, – сказала я. – Я не то имела в виду.

– Ничего, – ответила Ребекка. – Питер предупреждал, что вы очень рассердитесь, если я расскажу вам, но я должна была. Вы здесь мой самый близкий друг. Дело в том, что Питер боится не только того, что узнает Элиза. Он может потерять лицензию врача, если это выплывет. Психиатр не имеет права вступать в интимные отношения с клиентом. В некоторых штатах его могут отправить в тюрьму. Хоть он и был моим врачом лишь короткое время.

– Незаконно двум взрослым людям заводить отношения? Двум совершеннолетним? Может, так было в пуританские времена, но теперь можно заниматься сексом с кем хочешь, если вы оба взрослые. Не хочу говорить, но, по-моему, Питер вам вешает лапшу…

– Да с чего? Это не…

– Я плачу алименты мужчине, который два года изменял мне с другим мужчиной. Закон не видит в этом ничего неправильного. Я должна поддерживать его материально – и какое-то время его партнера, – потому что зарабатываю больше. Как может быть противозаконно то, что вы с Питером завели роман? Может, Питеру хочется, чтобы вы так думали… Ох, простите, не слушайте.

– Хильди, все нормально, но вы ошибаетесь. Я проверяла. Это действительно незаконно. Из-за того, что в прошлом какой-то нечистый на руку врач использовал пациентов. Иногда у пациентов происходит перенос, и возникает иллюзия любви к психоаналитику, но настоящей любви нет. У нас с Питером все иначе. И я никогда не была пациентом Питера. Мы любим друг друга.

Ребекка выглядела ужасно хрупкой и беззащитной. Я пожалела о своих словах.

– Знаю.

Ребекка села прямо в кресле и взглянула мне в глаза. Она ждала чтения.

Знаете? Вы знаете, что он чувствует? Скажите мне, Хильди. Не щадите меня. Мне очень нужно знать. И я знаю, что вы знаете.

– Не знаю, – вздохнула я.

Вот почему я бросила заниматься этим много лет назад. Человек хочет услышать, что он особенный; что существует космический смысл его жизненного пути и предсказуемая судьба только для него. Яркая, счастливая судьба – только для него, родного.

– Хильди, Хильди, посмотрите на меня, хоть на минутку.

Я взглянула и задрожала. Бедная Ребекка.

– Да. Да, конечно, он любит вас. Перестаньте беспокоиться. И приезжайте сегодня вечером. Когда детей уложите. Выпьем по бокальчику?

– Я бы с удовольствием, Хильди, но не могу. Брайан едет. Его родственники приедут на День благодарения. Я лучше домой, переоденусь.

– Счастливого Дня благодарения, Ребекка, – сказала я, и она пожелала мне того же.

Я видела, как она вышла из боковой двери, потом услышала, как она помедлила у лестницы к кабинету Питера. Потом по галерее разнесся звук шагов; через несколько мгновений машина устремилась прочь по улице.

В тот день я работала допоздна. Подбивала счета к концу года и покинула кабинет, когда уже стемнело. Темнота явилась для меня неожиданностью – часы на столе показывали половину четвертого. На самом деле маленькие часы в хрустальном пресс-папье с тех пор постоянно показывали полчетвертого, хоть я и пыталась несколько раз менять батарейки. Не стану утверждать, что дело в Ребекке, но невольно вспомнилось, что говорил Брайан на той вечеринке у Венди о странных магнитных полях Ребекки и их пагубном влиянии на электронику. Впрочем, часы в пресс-папье были дешевые, китайские. Наверное, они остановились за много дней до того, как Ребекка их коснулась. А я просто не заметила.

Я шла по дорожке между моим зданием и церковью; пришлось поднять воротник пальто. Когда погода поворачивает на холод, между этими зданиями дует злобный восточный ветер. Я дышала на руки и заглядывала в высокие окна церкви, ярко освещенные изнутри. Вечер среды – обычно хор репетирует перед воскресной службой. Я часто вижу их в окно кабинета через церковные витражи: Шерон Райс, Бренда Доббс из Публичной библиотеки, Фриззи Вентворт, старый Генри Маллард и еще кто-то, кого я не знаю. Если я сижу на работе допоздна, мне нравится смотреть на них из-за стола. Я часто не могу удержаться от улыбки; солидные горожане, возносящие гимны, рты открываются в четких, праведных звуках, напряженные глаза послушно устремлены на скрытого от меня дирижера. В тот вечер накануне Дня благодарения они разучивали концерт с колокольчиками, и я замедлила шаги. За толстыми и крепкими стенами церкви я не слышала ни звука, но видела, что у каждого прихожанина в руке горел медью колокольчик с дубовой ручкой. Они поднимали и опускали колокольчики – мне казалось, в случайном порядке. Я подумала, что эти вендоверские протестанты ничем не отличаются от тех, кто наполнял церковь, когда я была ребенком. Массачусетские женщины – коротко стриженные, без косметики, бесполые, словно дети или пилигримы. И мужчины – пузатые отцы семейства; все звонили в колокольчики, все и каждый. Вверх. Вниз. Снова, снова и снова – подчиняясь ритму, который задавал кто-то мне невидимый.

Во времена моего детства всем заведовала миссис Хауэлл, жена священника; именно она увлекла меня музыкой. Честно, она заставила меня полюбить музыку. Миссис Хауэлл вела и взрослый хор, и детский. Иногда два хора исполняли гимны вместе; иногда мы, дети, пели свои гимны во время службы. Миссис Хауэлл говорила, что от звука детского пения она яснее ощущает присутствие Бога, и учила нас не бояться петь; не беспокоиться, что сфальшивим, а петь сердцем. Она говорила, что так не появится ни одной неправильной и фальшивой ноты.

Да, я очень, очень любила миссис Хауэлл.

Когда я была во втором или третьем классе, она поставила меня петь соло – начало «Святой ночи» во время службы при свечах в рождественский сочельник.

– Святая ночь!.. – начала я совсем одна с алтаря, и мой тонкий, дрожащий голос несся над приделами и рядами в старой церкви. На тот сочельник в церкви было темно и холодно. Привычные лица стали неузнаваемыми в колеблющемся свете и завитках черного дыма от свечей в руках. Я четко видела только миссис Хауэлл, которая стояла прямо передо мной, тихо улыбаясь; ее сложенные лодочкой ладони качали воздух гладкими движениями, губы беззвучно повторяли слова вместе со мной.

– Над нами звезд сиянье, – выводила я почти шепотом. – И в эту ночь Спаситель наш рожден.

Церковь была полна, хотя лиц я не видела. Руки дрожали; чтобы успокоить их, я вцепилась в подол красной клетчатой рождественской юбки. Потом набрала воздуха и продолжила, не сводя глаз с миссис Хауэлл:

– Томился мир греховный, прозяба… а… ая (уф). О ценности души поведал Он.

И тут (о, какое счастье!) хор, дети и взрослые, и все прихожане присоединились ко мне.

– Воспрянет мир, ведь ждет его спасенье! Рассвет святой надежду нам принес! Колени преклони! – Тут вступали баритон старого мистера Гамильтона и сладкое, яркое сопрано миссис Райли. – О, ангельское пенье! Святая ночь, когда рожден Христос…

Не описать словами, какие тепло и единение охватывают тебя, когда поешь одна, а потом вдруг тебя поддерживает весь хор. Остаток гимна я пела, широко улыбаясь и выискивая по рядам лица друзей, папы с мамой – теперь я видела их в теплом свете свечей. Они были там. Они пели с нами. Помню маму в тот вечер – как она пела, как улыбалась мне, как текли по ее лицу слезы.

Когда в воскресной школе миссис Хауэлл разучивала с нами этот гимн, она велела нарисовать картинки к каждой строчке. Мне досталась строчка «О ценности души поведал Он». Я нарисовала младенца в яслях с маленьким нимбом над головой и исходящими от него солнечными лучами. Миссис Хауэлл сказала: «Мне нравится, что ты с помощью желтых лучей солнца передала душу и ее ценность».

Я гордо улыбнулась, хотя просто нарисовала младенца Иисуса таким, каким видела повсюду – с маленьким нимбом и лучами золотого света. Душа? Божественная ценность? Можете представить, чтобы взрослый пичкал ребенка такой ерундой?

На следующий день я погуляла с собаками после завтрака, потом надела шерстяную юбку и свитер. Погода переменилась; все-таки нас ждет холодный День благодарения.

Из дома я вышла примерно в полдень. Тесс ждала всех к часу, поскольку хотела подать обед в три. Эмили и Скотт приехали еще вчера вечером, а родители Майкла жили в нескольких минутах. Когда я появилась, все были уже на месте.

Как я говорила, тяжело находиться среди людей, которые свободно пьют. Тесс и Эмили обычно при мне сдерживаются. Выпьют вина, но так, словно пьют без всякого удовольствия. Уотсоны вообще почти не пьют. Так что я подумывала, не опоздать ли немного. И даже размышляла – не выпить ли бокал вина перед отъездом из дома. Многие пьют вино за обедом, когда не работают. Но я испугалась, что они учуют запах. И потом, именно об этом говорили женщины в Хэзел-дене, вспоминая о постыдных пьяных днях, – пить для храбрости. Я не такая. Мне этого не нужно. Так что я приехала вовремя, в час, и обнаружила на крыльце старушку Бонни.

Было холодно, и я позволила ей зайти внутрь со мной. Тесс, как раз проходившая мимо двери с большим блюдом сырных закусок, сразу встрепенулась.

– Мама, я только что ее выпустила. Я все выставляю на кофейный столик – она сожрет.

– О, Тесс, на улице мороз. Может, ее пустить в вашу комнату или еще куда?

– Нет, она будет скулить и царапать дверь. Грейди спит, а она его разбудит. Выпусти ее. Пожалуйста.

– Хорошо, хорошо, – сказала я, хватая Бонни за ошейник и выводя снова на улицу. Я пообещала ей, что попозже стащу для нее кусок индюшки, и бедняжка со стоном опустилась на крыльцо.

Я пошла внутрь, и все начали крепко меня обнимать, даже Нэнси и Билл Уотсоны. Зачем все время обниматься? Скотт держал стакан с «Кровавой Мэри». Когда-то я любила «Кровавую Мэри». И когда Тесс спросила меня, что я буду пить, я хотела попросить диетическую коку, но передумала и сказала:

– Я буду «Кровавую Мэри»… только без водки.

– Значит, «Невинную Мэри»? – засмеялся Скотт. – Я сделаю, Хильди.

Я отправилась за ним на кухню. Было приятно увидеть Скотта, честно признаюсь. Он мне нравится и всегда нравился. Выйдя замуж за Скотта, я вышла за лучшего друга. Наши худшие годы – когда он поют, что гей, но не хотел мне признаться. После развода, когда прошли первая боль от разрыва и финансовые споры, я признала в Скотте старого доброго друга; и он ко мне относится так же.

Тесс суетилась на кухне с Нэнси Уотсон; когда мы вошли, она показалась мне сердитой.

– Ну, мама, папа, у нас тут все в порядке. Почему бы вам не пойти в гостиную к остальным?

– Я только приготовлю маме выпивку, – сказал Скотт.

– А, ладно, – ответила Тесс, поливая птицу жиром; я заметила, как она уголком глаза следит, что наливает Скотт.

– Когда Грейди должен проснуться? – спросила я у Тесс.

– Обычно он встает примерно в два – теперь он спит один раз в день, – доложила Нэнси.

Я улыбнулась ей, подумав про себя «Да знаю я, пух-лик. Ты нянчишь его каждый день».

Скотт выдавил лимон в мой стакан и добавил несколько лишних капель табаско, именно так, как мне всегда нравилось. Мы вернулись в гостиную. Майкл с Биллом смотрели футбол. Мы со Скоттом никогда не увлекались спортом, но постояли рядом несколько минут. Майкл и Билл затаили дыхание.

– Нет, нет, не-е-ет! – внезапно завопил Майкл, хлопнув по дивану кулаком. Мы со Скоттом посмотрели на экран, пытаясь понять, из-за чего шум. Я смотрю спортивные передачи примерно, как кошки смотрят телевизор: мне нравится движение, я могу следить за фигурами на экране, но понятия не имею, что к чему.

– Ну, вот и все, – вздохнул Билл.

Майкл зарычал.

Мы со Скоттом улыбнулись друг другу.

– Пойдем в столовую, посмотришь стол, – сказал он. – Я сервировал его утром.

Мы прошли в столовую и увидели стол для ужина на День благодарения, достойный шоу Марты Стюарт. Скотт собирает французский фарфор, красивые старинные скатерти и салфетки и всегда щедро делится с девочками. Он и мне оставил сказочную коллекцию, но я никогда не сумею сервировать стол, как это делает Скотт. Он расставил букеты в вазах, в центральной композиции использовал сосновые шишки и охапки разноцветных листьев и создал маленькие праздничные подсвечники из малюсеньких тыкв.