Текст книги "Семь шагов к счастью (СИ)"
Автор книги: Эмили Гунн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Глава 8.
В придачу ко всему, что со мной произошло, я уже несколько недель не выходил в сеть. А ведь в моей прежней жизни интернет порой был для меня в большей степени реальностью, чем окружающий мир. Мне, регулярно оказывающемуся прикованным к постели с очередным сердечным приступом, частенько трудно было считать настоящим то, что считают благом большинство людей.
Зато в бескрайних просторах цифровой вселенной возможности программиста безграничны. Особенно если вне официальной работы он еще и тайный хакер.
А в настоящей жизни я порой не мог пройти и трёх сотен метров, не запыхавшись. Не мог не то, что позволить себе занятия спортом или долгие выезды на природу вместе со своими друзьями, но и полноценных прогулок где-нибудь в парке. Я уже и не мечтал, что когда-либо смогу запросто ходить куда мне заблагорассудится или сколь угодно долго прогуливаться по набережной, не задыхаясь уже в начале пути из-за моего больного и изношенного сердца.
Вот и проводил большую часть времени, уткнувшись в ставший родным экран потертого от времени ноутбука. Зато работал он мощно. Я закачал самые скоростные варианты программ, и эппов и за ним было просто не угнаться. А вот клавиатуру так и не сменил. Буквы немного стерлись от беспрерывного функционирования. Но я уже с закрытыми глазами мог работать на своем любимом лэптопе, так что мне это не мешало.
И вот сейчас мне очень сильно не хватало моего электронного товарища.
Но взамен мне теперь стало легче дышать. И сердце не сжималось среди бела дня так неожиданно и резко, что становилось страшно. В те ужасающие минуты я каждый раз думал, что это конец. Или что он уже очень близко. Ведь каждый новый приступ подводил к краю пустоты, которая намеревалась уже совсем скоро затянуть меня в свою темную бездну небытия.
Быть может, мне не просто так дали второй шанс? – снова посетила меня мысль, которой я пытался оправдать свое появление в богатом доме Никса.
Провидению вздумалось подарить мне все, о чем я только мог мечтать с самого своего детства. Теперь я смогу бежать что есть мочи, научиться играть в большой теннис и даже попрыгать на батуте, – со смехом вспомнил я давно забытые желания маленького мальчика, которого судьба лишила всех этих простых ребячеств.
А раз она решила исправить содеянное со мной, то почему бы не пойти дальше и не претворить в реальность все свои мечты? А заодно и мечты зависящего от меня чудесного человечка, милого миниатюрного ангела с волнительно-прелестными чертами?
Пусть и Дебора порадуется новым возможностям вместе со мной. Купит все, чего только пожелает. Запишется на спорт, прыгнет вместе со мной с парашютом… Да все, что только в голову взбредет можно сделать! Путешествовать, плавать… и еще очень, и очень многое!..
Даже странно, что я не подумал обо всех этих чудесных возможностях в первые же дни. Наверное, пребывал в состоянии глубокого шока и не мог еще как следует оценить, открывающиеся передо мной просторы!
Но по уже заведенной в моих обновленных извилинах схеме я не преминул приписать и это озарение чудодейственному влиянию присутствующей рядом со мной Деборы.
Ух ты! – думал я, расхаживая по опустевшей гостиной после ее ухода к себе, – всего несколько проведенных вместе часов, и такой прилив оптимизма. Уж не влюбляюсь ли я в это чудо во плоти? Или я чересчур скоро начал ее идеализировать, попав в необъяснимую логикой ситуацию? Может, я всего-навсего ухватился за образ Деборы, как за маяк, собирающий вокруг себя мои сумбурные размышления и не дающий им расползтись кто-куда, сводя меня с ума…
День тянулся медленно и нудно. Заняться здесь было особо нечем. Книг для чтения нашлось не много, и большинство из них я уже читал. Зато с радостью обнаружил кое-какие записи Мартина Никса в его личном кабинете. Сюда меня проводила Аделаида, не сдержавшись и пробормотав что-то вроде упрека в трудоголизме. И настаивая, что умение отдыхать – тоже вполне себе полезное человеческое качество.
Кабинет оказался довольно просторным и комфортным. Стены тут были затянуты пластами темного дерева в чуть выпуклые палированные поверхности. На широком представительном письменном столе лежали аккуратными стопками бумаги, документы, блокноты с пометками.
– Мистер Хэнкс велел привезти ваши бумаги из городского кабинета и переложить сюда, – объяснила Аделаида, показывая результат своих трудов. – Все папки миссис Дебора лично разложила в том же порядке, что и там. Здесь Ваш ноутбук, а в выдвижной полочке – прочие мелочи.
– Ноутбук, – задумчиво проговорил я, подходя ближе и присматриваясь к личным вещам незнакомого мне человека, о котором раньше знал лишь то, что он богатый счастливчик, наделенный определенной властью в нашем городе. Отныне же ставший лишь прахом, лишенным даже собственного надгробия и могильной плиты.
– Миссис Дебора очень старалась, правда! – воскликнула Аделаида в сердцах, по-видимому, по-своему неверно истолковав мою хмурость. – Однако если Вы недовольны, мы сейчас же все переделаем. И все будет лежать так, как Вы скажете, – спохватилась женщина, встретившись с моим вопросительным взглядом, который, судя по ее реакции, все еще хранил суровый отпечаток характера самого Мартина Никса.
– В этом нет необходимости, – сказал я, проходя вглубь комнаты и усаживаясь в удобное кресле из дорогой кожи с супер комфортной спинкой. – Вы отлично справились. Спасибо.
Кухарка облегченно выдохнула и поспешила прочь. Мне показалось, что она больше боится навлечь мой гнев на свою милую хозяйку, чем на себя саму. И я ее в этом понимал. С каждой минутой в этой мрачной обстановке я все сильнее загорался ненавистью к своему предшественнику и искренней симпатией к его безвольным близким.
Я неторопливо провел пальцами по крышке черного лепбука Никса.
Посмотрим, что за мысли и секреты ты хранил для своего жесткого хозяина, – сказал я про себя персональному компьютерному разуму, с которым многие годы сотрудничал Мартин.
К счастью, пароль отгадывать не пришлось. Я так понимаю, никому из окружающих и в голову бы не пришла убийственная идея залезть в компьютер самого хозяина дома.
Таким образом я легко внедрился в святая святых деятельности Мартина Никса, прогулялся по страницам малочисленных сайтов, на которые он когда-либо заходил и в памяти которых были сохраненные коды для их открытия.
Все они в основном относились так или иначе к бизнесу и делам. И складывалось впечатление, что Никса и в самом деле редко что могло заинтересовать вне работы.
Я даже испытал что-то, смутно напоминающее сожаление об этой сильной личности, так бездарно просра… прошляпившего собственную жизнь.
А ведь у Мартина Никса было все, чтобы наслаждаться каждым прожитым мгновением. Но вместо этого он часами пропадал в офисах и на важных переговорах, что в принципе вызывает некую толику уважения. Однако, если при этом не вредит близким. Если не идет вразрез с интересами твоей семьи, зависящих от тебя милых и добрых людей, которые так нуждались хоть в капле твоего тепла.
И помимо сказанного, как отметила та же Аделаида, отдыхать и радоваться простым мелочам тоже временами дело полезное.
Вдоволь поковырявшись в компьютере и худо-бедно разобравшись, чем мне теперь предстоит заниматься, я приступил к изучению записей. Потом перешел к полкам и стеллажам. Нашел более или менее полезные заметки. И даже пару новейших руководств и что-то вроде учебников для усовершенствования в сферах экономики.
Часов в девять раздался какой-то грохот, сопровождающийся колебаниям напряжения освещения. А потом электричество и вовсе отключилось. Я почти на ощупь спустился вниз, где кухарка уже успела зажечь несколько толстых свечей. Когда я пришел, Аделаида сочла, что этого света будет мало и отыскала где-то еще и старую керосиновую лампу.
Не помню даже, когда я в последний раз видел подобные красивые древности. Наверное, никогда. Или разве только в фильмах о стародавних временах. Мне так и хотелось украдкой потереть бронзовые инкрустации на боковинах лампы и познакомиться со сказочным джином. Чудеса последних дней заставляли верить, что и такое тут возможно. И, вероятно, я бы и не удивился появись за столом синий волшебный персонаж восточных сказок.
Правда, главное мое желание в жизни уже было исполнено. И я, наверное, долго бы гадал, чего еще можно попросить у раба лампы.
Может, только радости? И счастья. Явный дефицит которых явственно ощущался ежесекундно в этом доме.
Дебора тоже была вынуждена спуститься вниз.
Хотя тайком я тешил себя надеждой, что она пришла не только к свету, но и ко мне. Как обреченный мотылек во тьме ночи, который тянется к теплу огня, хоть ничего кроме болезненного ожога его там, увы, не ждет.
Однако я, конечно, был далек от мысли обидеть эту и так настрадавшуюся душу. Я лишь мечтал о том, чтобы мои рьяные попытки принесли свои плоды. И чтобы Дебора научилась видеть во мне новые черты, не присущие прежнему Мартину Никсу.
Ведь люди часто меняются, пережив критическую ситуацию. Почему бы и Мартину не измениться в лучшую сторону, пережив тяжелую аварию и взглянув на все иначе? К тому же начисто лишившись памяти, а вместе с ней и жестокости, что очерствляла прежде его кровь?
– Миссис Дебора, а сыграйте нам что-нибудь на пианино, – попросила вдруг Аделаида. – А-то сидеть безмолвно в темноте – все равно что криком звать печали в душу. И мистера Никса порадуете, – добавила она вопросительным тоном, устремив на меня взор, полный немой подсказки поддакнуть.
– Не уверена, что Мартину это будет приятно, – криво улыбнулась «моя жена».
– Отчего же? – удивился я такому предположению. – Я с удовольствием послушаю твою игру.
Хотел добавить «дорогая» или «милая», но вовремя одернул себя. Боюсь, даже перетерпев полную амнезию, Мартину не пришло бы на ум приплюсовывать ласкательные эпитеты к обращению.
Интересно, как он ее называл? Точно не «крошкой» и не «малышкой». Просто по имени? Скорее всего…
– Правда? – пришел черед Деборы изумляться.
И мне почудилось, что ее голос чуть дрогнул, от с трудом задавленного на полпути радостного возгласа.
– Конечно, – заверил я ее. – Музыка будет очень кстати.
Я не стал говорить, что очень люблю слушать именно ее игру. Потому что тогда пришлось бы врать, что я ее помню. Как и многое другое, сопутствующее подобным вечерам, сопровождаемым музыцированием, о чем я и не догадывался на самом деле.
А кроме того было ощущение, что реальный Мартин не очень-то жаловал музыкальный талант супруги. Может, Дебора еще только учится играть на инструменте и слушать ее игру настоящее мучение? – проскочила в голове догадка.
Однако в любом случае мне очень хочется приоткрыть завесу и в эту область интересов Деборы Никс. Стать еще на шаг ближе.
– Если так, то я с радостью сыграю, – неожиданно озарилось ее лицо искренней улыбкой, полностью преобразив девушку.
Я аж застыл, не в силах оторваться от этого прелестного личика с почти детскими ямочками на щеках. Такой прекрасной Дебору Никс я еще не видел! И судя по всему, никто не видел. Уже очень давно…
– Отлично, – кивнул я, наконец.
И мы поднялись наверх. Я не сразу понял, в какую комнату мы направляемся. Ведь логичнее было бы, если б пианино находилось здесь же, в гостиной. Однако тут его не было. К тому же на верхнем этаже были лишь спальни и кабинет, в котором инструмента точно не наблюдалось.
И только пройдя через весь коридор, я сообразил, что мы идем в ее комнату. У самой двери Дебора замешкалась, и я почувствовал, что ей не хочется впускать меня внутрь. Однако желание послушать ее игру взяло верх над природной тактичностью, и я уверенно перешагнул через порог, несмотря на явное смущение хозяйки спальни.
То, что чета Никс еще до аварии не делила общей спальни, а возможно и постель, стало очевидно уже в первые же дни моего пребывания в их доме. Если в городской усадьбе я еще мог списать мои отдельные покои на нежелание Деборы беспокоить мужа в период восстановления, то в «домике на озере» все окончательно прояснилось. А еще в спальнях Никса не было ничего, чтобы намекало на присутствие здесь женщины, в спешке перебравшейся перед выпиской в другую комнату. Ни оставленных в шкафах платьев, в которых хозяйка не нуждается прямо сейчас. Ни случайно оброненных или забытых дамских безделушек в ванной комнате, примыкающей к спальне, либо на трюмо. Кстати, самого трюмо – этого алтаря женской красоты, тоже не было установлено в спальнях Никса. Ни в одном из домов.
Да и все убранство, постельное белье, душевые принадлежности были чисто мужскими. Подобранными в едином холодном стиле. И обстановка больше напоминала холостяцкую квартиру какого-нибудь баловня жизни, чем женатого мужчины.
Так что не нужно было быть детективом, чтобы сложить дважды два. И верные выводы напрашивались сами собой.
Комната же Деборы, в которую я вошел с замиранием сердца, была небольшой, но очень уютной. Кровать у самого окна, аккуратно заправленная покрывалом с нежным цветочным узором. Небольшой старинный гардероб, словно выпавший из портала прошлых веков. С резьбой по дереву и бронзовым ключиком в инкрустированных миниатюрных замочных скважинах.
Книжный шкаф в углу, с собраниями сочинений в потертых и выцветших от времени переплетах. Кресло, когда-то бывшее роскошным, обитое гобеленовой тканью, изображавшей сцену охоты. Тумбочка на изящных ножках, с милым ночником, который гордо носил на головке бежево-молочный абажур с голубоватыми цветочками.
Добавьте сюда еще картины и фотографии улыбающихся людей в ажурных светлых рамочках – развешанные по стенам, выставленные на подставках на прикроватной тумбе и на старинном лакированном после реставрации комоде, с массивными пухлыми выдвижными полками и их тяжелые позолоченные ручки – и атмосфера этой теплой комнаты будет прочувствована вами полностью.
У одной из стен торжественно возвышалось пианино "Rosler".
Мне не нужны были объяснения, чтобы понять – все это были будто бы невидимые ниточки, проведенные из прошлого Деборы. Из того мирка, полного любви, который исчез вместе с переездом в равнодушную вселенную, центром которой провозгласил себя когда-то Мартин Никс.
Дебора робко и неторопливо уселась за пианино. А я устроился в кресле, гостеприимно прогнувшемся подо мной той особой жесткой мягкостью, которую можно прочувствовать, только сидя на старинной мебели, набитой опилками, а не современными губками.
Через секунду комнату заполнили волнительные аккорды переливчатой музыки. Я не очень разбираюсь во всех этих этюдах и ноктюрнах но, по-моему, это все же было одно из чувственных произведений Шопена.
Дебора играла великолепно, ее тонкие пальчики с непередаваемой грацией и изяществом летали по черно-белым клавишам, наполняя комнату и наши сердца волшебным звучанием. Однако грусть, острыми иглами отражавшаяся от каждой следующей ноты, неприятно царапала душу, не позволяя получать наслаждение и ежесекундно напоминая о печалях самой музыкантши.
Не думаю, что в исполнении кого бы то ни было другого или самого великого композитора в этой музыке слышалось бы столько же боли и неприкрытой тоски.
Но кто же все таки посмел сотворить с ней подобное? Неужели… я? От этой мысли стало жутко. А к горлу подступил громадный ком. Тщетно пытался я вернуть себе покой, напоминая, что не являюсь настоящим Мартином Никсом. Что я лишь оболочка ее мучителя. И что не должен был бы чувствовать вину за первого обладателя этого тела. Однако я чувствовал…
Глава 9.
Когда Дебора закончила игру, Аделаида рыдала в два ручья. И если пока лилась музыка, кухарка еще старалась сдержаться, то теперь она дала волю эмоциям и громко шмыгала носом уже без всякого стеснения.
– Это же Шопен, верно? – непонятно зачем спросил я.
Наверное, просто чтобы сказать хоть что-то.
– Да, – еле заметно удивилась Дебора, всматриваясь в мое лицо. – Прелюдия номер четыре в ми минор, – дала она развернутый ответ, видимо, распознав в моих глазах искренний интерес и, встав из-за инструмента, присела на краюшек кровати. Прямо напротив меня.
– Ты играешь как настоящая пианистка, – выдавил я похвалу, все еще борясь с горечью, оставшейся после ее музыкального признания о моей бесчувственной жестокости.
– Конечно как настоящая! – бесцеремонно вмешалась в разговор Аделаида, чуть усмехнувшись. – Миссис Дебора ведь раньше и была пианисткой! Должно быть Вы запамятовали, мистер Никс, – с плохо скрываемым упреком хмыкнула женщина.
А я неожиданно для себя метнул в нее недовольный взгляд. Все же инстинкты этого тела время от времени давали о себе знать. Даже против моей воли. Или, вернее сказать, опережая мои собственные решения и эмоции. Однако сейчас они и в самом деле соответствовали моим.
Но, по правде говоря, меня больше раздражала не беспардонность кухарки, а в принципе присутствие Аделаиды в нашем с Деборой разговоре. Мне бы хотелось, чтобы женщина поскорее оставила нас наедине, дав возможность пообщаться по душам. Насколько это было возможно, конечно, учитывая наше с Деборой прошлое.
Но я все же где-то мог понять боязнь женщины, оставлять хозяйку одну во власти неадекватного супруга. К слову, она вновь неверно расценила мою реакцию и торопливо добавила к сказанному:
– Вы, наверное, еще не оправились до конца после несчастного случая. Вот память и путается, – вздохнула она, виновато улыбнувшись, и уже даже с некоторым сочувствием посмотрев на меня.
– Да, Аделаида, так и есть, – решил я согласиться, переведя разговор в более спокойное и дружелюбное русло. – Я мало что помню из прежней жизни. Из того, что было до операции, – быстро поправил я сам себя и снова повернулся к молчаливой Деборе. – Мне очень понравилось, как ты играешь. Это было восхитительно! Наверное, я каждый раз так говорил, слушая твою игру, да? – улыбнувшись, пошутил я. – И ты уже привыкла к моим комплиментам, – сказал я Деборе, чтобы как-то продолжить разговор.
– Дорогой, ты не мог сказать такого, – грустно улыбнулась она в ответ.
– Как это? – не понял я.
– Очень просто, – продолжила она смотреть на меня со снисходительно-печальной улыбкой. – Ты ведь слушаешь меня впервые.
Бесы! Опять ляпнул не то!
Кажется, Аделаида, почувствовав, наконец, что она тут лишняя, внезапно вспомнила о пироге, который дожидается ее в духовке, и поспешно ушла.
– Напомни-ка мне, – попросил я Дебору, когда мы остались одни, – сколько мы с тобой уже женаты?
– Два года, – с непониманием во взоре, подернутом печальной дымкой, ответила она.
Ну это уж слишком! Их отношения с Никсом можно было назвать по меньшей мере странными. Если даже допустить, что мои предыдущие подозрения о необоснованно грубом обращении Мартина с супругой неверны.
Я подался вперед и с искренним недоумением спросил:
– Неужели за эти два года у меня не нашлось и пяти минут, чтобы насладиться твоей игрой?? – я бы уже никак не смог угомониться, не выяснив все досконально.
– Ты всегда занят, – пожала она плечами. – И у тебя полно дел, куда более важных, чем моя игра на пианино. Работа, важные переговоры или звонки. Никогда не остается времени на м… музыку, – на мгновение она запнулась, и я уловил, что в первоначальном варианте Дебора хотела сказать: «не остается времени на меня».
– Даже когда мы отдыхаем здесь? В «домике на озере»? – поразился я такому образу жизни.
– За все два года брака в загородном доме мы всего-то во второй раз, – пояснила «моя жена», – а инструмент есть только тут, – вроде просто сказала она, однако на этот раз не сумев скрыть острой обиды, пробравшейся в ее мелодичный голос.
– Почему? – допытывался я.
– Что почему? – переспросила Дебора.
– Почему пианино только тут? Мы ведь можем позволить себе купить такое же и в городской особняк, – с полнейшим непониманием поинтересовался я.
Мартин был настолько прижимист? Экономил на интересах супруги? Или просто не считал ее просьбы достойными внимания. Как выяснилось через секунду, самая последняя и самая отвратительная из моих догадок и оказалась правдивой:
– Ты сказал, что это абсолютно ненужная вещь, Мартин, – отвела Дебора взгляд, но я успел заметить в ее глазах сверкнувшие в тусклом свете лампы слезинки. – Сказал, что пианино – это совершенно лишний и бесполезный предмет мебели… – запнулась она, как-будто проглотив застрявший в горле ком. – Предмет, который годен, разве что только пыль собирать за ненадобностью.
Я отнял пианино у пианистки…
Отобрал самое дорогое ее душе, еще и унизив, обесценивая.
Я сидел, ошеломленный этой новостью, тщетно пытаясь понять, что происходило в тот момент в голове бесчувственного истукана под названием Мартин Никс.
По крайней мере, теперь понятно, почему она меня терпеть не может.
Даже если муж не был с ней жесток и ни разу не поднимал на Дебору руку, вопреки моим предположениям, одного этого мерзкого поступка хватило бы, чтобы зародить в душе девушки ненависть. А ведь таких действий со стороны Мартина было, по-видимому, очень и очень немало!..
Первым порывом было извиниться. Но разве возможно одними словами заслужить прощение, даже если ты не помнишь содеянных проступков?
Нет, этого до ничтожного мало! Потребуется нечто такое, что могло бы разубедить этого потерянного человечка в заледенелости моего сердца. Нужно действовать тонко, терпеливо. Кирпич за кирпичиком снося возведенную между супругами стену и осторожно замещая ее новыми воспоминаниями.
– А чего бы тебе хотелось больше, если бы мы прямо сейчас поехали покупать тебе инструмент? – спросил я Дебору. – Ты предпочитаешь играть именно на пианино или хотела бы приобрести фортепиано?
А она вдруг против воли хихикнула и, испугавшись собственной смелости, быстро закрыла рот ладошкой, с ужасом уставившись на меня.
– Что такое? – широко улыбнулся я, несмотря на свой явный внеочередной промах, радуясь, что сумел вызвать в Деборе настолько естественную и расслабленную эмоцию. – Я что-то не то сказал, да? Прости, я плохо разбираюсь в музыкальных инструментах. В голове крутятся разные знания в самых непохожих областях, – ткнул я себя в висок несколько раз, чтобы шутливостью разрядить обстановку и снова вернуть все к непринужденному тону, который исчез после неосторожного смешка Деборы. – Однако я хоть и помню общеобразовательную информацию, но о музыке там до крайности мало данных, – извиняясь, усмехнулся я.
– Да, – подтвердила она, уже не скрывая легкой улыбки. – Ты и раньше в этом не был профи, – и даже позволила себе немного поддеть меня, чем окончательно развеселила.
– Так в чем я ошибся? – с любопытством принялся я расспрашивать. – Не удивляйся. Тебе, наверное, теперь придется многому учить меня, дорогая, – подмигнул я ей. – Так что наберись терпения, милая Дебора.
Впервые назвал я ее вслух по имени, с каким-то ненормальным наслаждением смакуя каждую букву. Де-бо-ра. Мм, чудесное имя!
– Пианино и есть фортепиано, – сообщила она мне, снисходительно улыбаясь.
– Правда? – реально удивился я. – Тогда почему они называются по-разному? Я всегда считал, что фортепиано крупнее.
– Потому что слово длиннее? – теперь Дебора, получив мое согласие, с удовольствием смеялась над моей необразованностью в этой сфере.
Да ладно, я не против! Пусть отыгрывается, – с незнакомым и полусумасшедщим азартом наблюдал я за ее преобразившимся лицом и интонациями в голосе:
– «Фортепиано» это целый класс клавишных музыкальных инструментов, – тоном строгой училки пояснили мне, отчего новая волна необузданных мурашек прокатилась по коже.
Мне всегда казалось смешным, когда я слышал нечто подобное о симпатиях парней. Но Дебора Никс умела удивлять. И в первую очередь моей странной на нее реакцией. Кажется, мне нравится в этой женщине все! – понимал я, любуясь ею уже иначе.
Не тайком, не как преступник, позарившийся на чужое и прикрывающий лицо маской другого человека. А открыто, свободно. Как можно любоваться девушкой, которую пригласил на свидание. Или с которой только познакомился и, заговорив, почувствовал, что она твой человечек. Что вам просто хорошо вот так, сидеть и болтать о чем придется.
– А что же означает само слово «пианино»? – поддакнул я, чтобы заверить ее в своем интересе.
– А пианино как раз – один из этих самых клавишных инструментов. Вот это, к примеру, пианино, – указала она на «Рослер». А есть еще рояль и…
– Точно, рояль! – воскликнул я, чуть не подпрыгнув от восторга.
Дебора отлично бы смотрелась за белоснежным роялем, – возник у меня в голове чарующий образ этой самой девушки.
– Ты бы хотела купить рояль, дорогая? – с кайфом назвал я ее так. – Для нашей громадной гостиной в городском доме лучше подойдет именно он, как думаешь?
Мне реально казалось, что это я, а не Никс так с ней поступал. И я старался заглушить чувство вины, болтая без умолку, согласный нести всякую чушь, лишь бы прикрыть свои прошлые грешки перед Деборой новым поток слов и действий.
Зато как же было забавно наблюдать за тем, как от каждой высказанной мной фразы ее выразительные глаза будто становятся все больше, не в силах вместить все изумление, которое она испытывает из-за перемен, произошедших во мне!
– Я… я… наверное… – промямлила она, теребя краешек юбки.
Однако мне так и не удалось добиться от Деборы долгожданного ответа и радостных возгласов. Потому что в эту минуту внизу внезапно послышался неприятный мужской голос.
– Это Хэнкс, – с досадой сжала Дебора губки. – Нужно спуститься и встретить его, – было все, что, в конце концов, смогла выговорить девушка после затянувшейся паузы, в течение которой я продолжал ждать ответа, а она напряженно прислушивалась к разговору Аделаиды и Клауса, явно не горя желанием спускаться к нему.
– Ладно, пошли, – ответил я, начиная привыкать к тому, что необходимо мое разрешение на простые передвижения из комнаты в комнату.
Мы оба нехотя поднялись и направились к лестнице. На подступах к первой ступени я автоматически подал Деборе руку, и, к моей молчаливой радости, она хоть и неохотно, но приняла ее.
Так мы и спускались, вдвоем. Рука об руку, и с каким-то только нам понятным торжеством празднуя сей особенный момент.
Внизу нас ожидал тот самый манекеноподобный индивидуум, которому я был некогда рад, очнувшись на больничной койке и столкнувшись с новыми и незнакомыми для себя реалиями.
Однако сейчас Клаус Хэнкс будто растерял по дороге весь налет благонадежного помощника, показавшись мне сегодня скользким и отталкивающим типом.
И вроде это был все тот же доверенный человек, который, забрав меня из госпиталя и привезя в особняк Никса, давал по пути советы и решал проблемы, которые пугающими тучами сгущались над моей головой. Ведь в те дни я был страшно благодарен Хэнксу за то, что он фактически добровольно взялся решать все сам, предложив мне уехать за город.
Теперь же меня как электрическим разрядом прострелила мысль, что Мартина (то есть меня) таким удобным способом отстранили от дел. И ведение бизнеса осталось Клауса, который и рад был перехватить бразды правления всем достоянием семьи Никс!
Хэнкс стоял у камина, заложив руки за спину. Он даже не удосужился раздеться или хотя бы снять шляпу при нашем появлении. Хотя это элементарное действие требовалось выполнить, если и не в знак почтения к своему боссу, то из простой вежливости по отношению к хозяевам дома. И к даме, в конце концов.
Парнишка же робко дожидавшийся его в дверях и, очевидно, занимавший должность ассистента самого Клауса, вел себя куда более учтиво.
– Добрый вечер, – словно выжала из себя Дебора, сжав мою руку чуть сильнее, будто прося защиты. – Рада видеть Вас у нас, – произнесла она тоном, выражающим прямо противоположные чувства.
Клаус же так и остался стоять в своем черном длинном пальто и шляпе, не сдвинувшись с места. Он лишь изумленно вскинул брови, на секунду задержав взгляд на наших переплетенных руках, но эта необычайно яркая эмоция для такого каменного лица, как у Клауса Хэнкса, мгновенно исчезла, оставляя за собой только пустые ровные интонации:
– Добрый вечер, мистер Никс, – подчеркнуто поздоровался он лишь со мной, напрочь проигнорировав присутствие Деборы. Даже элементарным кивком головы не удостоив мою жену! – Я к Вам с документами на подпись, – перешел он прямо к делу.
Выходит, Мартин своим попустительством лишил Дебору уважительного отношение со стороны своих подчиненных? Как же тут все запущено! – с отвращением поморщился я.
– Клаус, ты ничего не забыл? – спросил я его, и даже не взглянув на протянутую руку помощника, в которой он держал какие-то бумаги, прошел и вальяжно развалился в кресле.
Хэнкс заторможенно проследил за мной удивленными глазами и, поразмыслив, выдал немного запинаясь:
– Простите, мистер Никс… Я, видимо запамятовал… Вы что-то велели?
– Я жду, когда ты, наконец, вспомнишь о манерах и поздороваешься с миссис Никс, – строго сказал я, вживаясь в роль.
– Эм-м… – ошарашенно обернулся Клаус к Деборе, словно сомневался, ее ли я имею в виду. – Да, конечно, – проговорил он после некоторой заминки. – Здравствуйте.
Дебора ответила легким кивком, мельком улыбнувшись мне. Но я успел отметить благодарность, сверкнувшую в ее заискрившемся взоре.
– Так с чем ты пожаловал, Хэнкс? – решил я не выходить из образа сурового босса.
– Вот некоторые документы, требующие Вашей подписи, – подал он мне бумаги сразу с ручкой. – Расписаться нужно тут и вот тут, – указали мне как неграмотному на две отмеченные строчки.
– И что, даже прочитать не дашь? – выгнул я бровь, усмехнувшись.
– Э-э… да, конечно, – снова был вынужден робото-человек проявить эмоции. – Но их много, и я думал, что Вы…
– Не помню, чтобы в твои обязанности входило думать за меня, Клаус, – одернул я его, окончательно ставя на место.
– Нет, конечно! Простите, мистер Никс, – поспешил он вручить мне всю стопку бумаг и еще какую-то папку достал из под мышки. – Вот, будьте добры ознакомиться со всем. Я приеду, по первому требованию, – услужливо заверил меня помощник, торопясь откланяться. – Я могу идти?
– Да, на сегодня ты свободен, Клаус, – отпустил я его без лишних сантиментов.
Парнишка-ассистент, мигом попрощавшись, исчез в дверях. А Клаус, наученный горьким опытом, чинно пожелал хорошего вечера миссис Деборе.
Что ж, кажется, мне удалось вернуть себе должное уважение. Слухи распространяются быстро. И полагаю, уже скоро все будут знать, что Мартин Никс вновь полон желания лично заниматься своим бизнесом. И про учтивость с Деборой теперь не будут забывать, что само по себе отличная новость!
Еще сильнее меня утвердили во мнение, что я все сделал правильно слова, сказанные Хэнксом на последок:
– Рад, что Вы вернулись, мистер Никс, – произнес он, уже в дверях, прощаясь и со мной, и с моей женой
