Текст книги "Покорить шторм (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Келли Э

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Улыбка Брайса становится еще шире.

– Ты там был?

– В первом ряду! – Кейб буквально светится от счастья. – Блин, чувак, ты просто чертов монстр.

Мэтти тихонько смеется.

– Кейб – наш кузен. Младший брат Акселя и Ройса Траст.

– О как, – Брайс спохватывается и быстро смотрит на бабушку. – Извините за выражение, мэм.

Она лишь с улыбкой отмахивается.

Он снова поворачивается к Кейбу:

– Ребята отлично держатся в седле. Черт, Аксель со временем точно станет круче меня.

У Кейба рот расплывается до ушей.

– Вот погоди, я обязательно передам ему твои слова.

Брайс посмеивается, удобнее устраиваясь на стуле.

– Передай, передай. И напомни обоим, что они все еще торчат мне по баночке пива после Вегаса.

За столом раздается дружный хохот.

Я сижу прямо напротив него. Сначала я еще какое-то время сижу со скрещенными руками, но в конце концов тоже тянусь за сэндвичем. Я то и дело ловлю на себе его взгляд, который он бросает, отрываясь от тарелки. Смотрит так, словно пытается разгадать меня.

Когда наши глаза встречаются, он снова ухмыляется.

Я с предостережением выгибаю бровь.

Он улыбается еще шире.

Господи, до чего же он невыносим.

Пока мы едим, бабушка начинает расспрашивать его:

– Так, Брайс, – говорит она, подкладывая ему в тарелку макаронного салата, – а почему ты решил уйти от быков к лошадям?

Он замирает, его вилка зависает в воздухе. На мгновение от его напускного обаяния не остается и следа. Затем он жмет плечами, выдавливая натянутую улыбку.

– Да я особо и не решал, мэм. Врачи сказали, что еще одно неудачное падение – и я навсегда выйду из строя. Быки… ну, они, наверное, не такие всепрощающие, как лошади.

В его глазах проскальзывает мрачная тень, после чего он опускает взгляд.

– Моя команда решила, что лошади будут более безопасным вариантом, если я хочу остаться в деле еще на пару лет.

За столом на миг воцаряется тишина, и вся эта его напускная бравада сменяется чем-то более искренним – возможно, горечью. Задетым самолюбием.

Бабушка медленно кивает.

– Должно быть, это тяжело.

Он издает короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.

– Да уж. Ощущение такое, будто тебе говорят, что ты больше не можешь заниматься тем, для чего был рожден.

Эти слова неожиданно задевают меня за живое. Несмотря на весь его невыносимый характер, сейчас в его голосе звучит неподдельная правда – боль потери и глубокая тоска.

Я бросаю взгляд на Мэтти. Она тоже наблюдает за ним, о чем-то задумавшись.

– Ну что ж, – произносит бабушка спустя мгновение, – здесь ты в надежных руках. Чарли – одна из лучших наездниц в штате. Она всему тебя научит.

Брайс поднимает на меня пристальный взгляд.

– Что ж, поглядим.

Слова звучат вежливо, но в них чувствуется вызов.

– Вот и поглядим, – ровно отвечаю я, ковыряя вилкой макаронный салат.

Дедушка отчетливо улавливает возникшее напряжение и тактично кашляет.

– Так, Брайс, а сам ты откуда будешь?

– Сейчас живу в Техасе, но вообще я из Оклахомы, – отвечает он. – Вырос неподалеку от Талсы.

Папа кивает.

– Хорошие места для разведения лошадей.

– Для быков тоже отличные, – добавляет Брайс, блеснув улыбкой.

– Тебе придется забыть про быков. – Я не удерживаюсь от реплики, и мой тон выходит чуть резче, чем хотелось бы.

Он снова медленно и намеренно встречается со мной взглядом.

– Это будет непросто, Чак.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

– Чак?

Уголок его рта ползет вверх.

– Ага.

Дедушка посмеивается.

– А, я понял. Как Пепперминт Пэтти звала Чарли Брауна.

Я тихонько рычу себе под нос, отчего улыбка Брайса становится еще шире.

– Так вот, если ты хочешь оседлать лошадей, тебе придется переключить внимание. Лошади – не быки. Они не прощают грубой работы рук.

Его губы подергиваются.

– С чего ты взяла, что у меня грубые руки, дорогуша?

Я испепеляю его взглядом.

– С того, что тебе явно хочется кое-что доказать. И меня зовут Чарли. Не дорогуша. И не Чак.

– Может, и хочется. Доказать, я имею в виду.

За столом снова воцаряется тишина.

Затем бабушка тихонько смеется.

– Ну, похоже, вам двоим будет весело работать вместе.

Мэтти бросает на меня взгляд – наполовину предостерегающий, наполовину веселый.

– Чарли еще не встречала вызова, с которым не смогла бы справиться.

Брайс ухмыляется.

– Отлично. Я и сам люблю вызовы.

Кейб тоже расплывается в улыбке, совершенно не замечая витающего в воздухе раздражения.

– Это будет просто улетно. Чарли, ты будешь тренировать самого Брайса Рэйнтри. Это же безумие какое-то.

– Безумие – это еще мягко сказано, – бормочу я.

Бабушка встает со своего места и мягко хлопает в ладоши.

– Так, ладно, хватит болтать. Давайте доедайте. Работу никто не отменял.

Мы дружно доедаем все, пока блюдо и миска не пустеют. Брайс вскакивает первым, чтобы помочь бабушке убрать со стола, и она, конечно же, сияет так, словно он теперь ее любимчик.

– Спасибо, милый, – говорит она.

– Не за что, мэм, – тактично отвечает он, унося блюдо в дом.

Когда он проходит у меня за спиной, я улавливаю едва заметный шлейф запаха кожи, пота и его терпкого одеколона – из тех ароматов, что заставляют думать о долгих днях в седле и жарких ночах дома. До безумия раздражает, как легко и непринужденно от него веет мужественностью.

Мэтти наклоняется ко мне и шепчет:

– Веди себя прилично.

Я награждаю ее свирепым взглядом.

– В твоем понимании прилично – это как?

Она ухмыляется.

– Хотя бы не устраивать драку в первый же день.

Я вздыхаю, подпирая подбородок рукой.

– Посмотрим.

Папа забирает Брайса с собой еще до того, как мы с девчонками успеваем убрать со стола. Он помогает ему тащить ведра с кормом в конюшню, а я наблюдаю за ними из окна.

Широкая спина, непринужденная походка.

Бабушка подходит ко мне к раковине и принимается споласкивать посуду.

– А парень-то гордый, – замечает она.

– Ага.

Она косится на меня.

– А ты у нас упрямая.

Я тихонько смеюсь.

– Виновна по всем статьям.

– Значит, возможно, ты поймешь его лучше, чем тебе кажется.

Я разглядываю его фигуру вдалеке. Солнечные лучи играют на пряжке его ремня, а из открытого окна доносится его едва слышный, непринужденный смех.

Возможно.

Вот только понять его не значит полюбить.

И если Брайс Рэйнтри думает, что сможет просто так заявиться на мою арену и выехать на одном своем обаянии, то его ждет большой сюрприз.

Потому что у меня за плечами, может, и нет тех знаменитых восьми секунд, но я отлично знаю, как обращаться со строптивыми. Как усмирять диких.

И я не позволю этому самоуверенному ковбою выбить меня из седла.



Воздух в загоне так и смердит лошадиным дерьмом, да еще и жарища стоит невыносимая. Вороной четвертьмильный мерин на конце корды отмахивается хвостом от мух и вскидывает голову, раздувая ноздри – похоже, его все это бесит не меньше моего.

Я вожу его кругами последние двадцать минут: вперед, стоять, осади, прими задом, прими передом. А Чарли так и сыплет указаниями, словно она воспиталка в каком-то конском детском саду.

– Держи его во внимании, чтобы он не сводил с тебя глаз, – кричит она со своего места у изгороди.

Она опирается руками на верхнюю перекладину, зацепившись каблуком сапога за нижнюю, а шляпа прикрывает глаза от солнца.

Выглядит она как ожившая влажная фантазия любого ковбоя. Я же чувствую себя потным идиотом, который водит на поводке полутонную скотину, словно комнатную собачонку.

– Держу я его, – хмуро бросаю я и дергаю за корду, когда конь начинает косить в сторону.

Он мотает головой и раздраженно фыркает. Готов поклясться, эта тварь надо мной издевается.

– Тогда заставляй его двигаться телом, – командует она. – Не руками.

Я закатываю глаза.

– Ну да, он же у нас мысли читает.

Чарли лишь ухмыляется и кивает на коня:

– Мысли он, может, и не читает, зато твое тело видит насквозь. Лошади чуют давление, энергию и намерение. Попробуй сам пойти на его пространство, вместо того чтобы дергать.

Я вздыхаю и решаю сделать по-ее: делаю шаг к левому плечу мерина. Жеребец переносит вес, а затем послушно осаживает назад.

Я перевожу на нее взгляд.

– Теперь ты довольна?

– Неплохо, – отзывается она, по-прежнему наблюдая за мной как ястреб. – Он начинает тебя уважать.

– Отлично, – бормочу я. – Вот если бы и ты начала, мы бы продвинулись куда быстрее.

Это вызывает у нее короткий смешок. Вообще-то мне должно быть плевать, что я ее забавляю, но от этого звука у меня внутри что-то переворачивается.

Она отстраняется от забора и идет ко мне, шурша сапогами по песку. В лучах заходящего солнца кружится поднятая пыль, подсвечивая ее лицо, и от этого зрелища мне становится чертовски трудно злиться дальше.

– Ладно, цепляй его на корду. Хочу, чтобы ты пустил его рысью на пару кругов. Посмотрим, как ты с ним управишься, когда он прибавит ходу.

Я отпускаю поводья и пристегиваю нейлоновый канат к уздечке. Перехватываю петлю и резко взмахиваю кистью.

– Стой! – прикрикивает она за долю секунды до того, как я успеваю натянуть веревку.

– Никогда не наматывай корду на запястье, – чеканит она. – Если конь понесет, он тебе на хрен руку оторвет.

Я опускаю взгляд и вижу, что и правда уже несколько раз плотно обернул веревку вокруг правого запястья.

Блять, я даже сам не заметил, как это сделал.

Я поспешно разматываю ее.

– Черт, привычка, – оправдываюсь я, глядя на нее.

Она кивает.

– Вот именно. От таких вещей мы и должны тебя отучить. Наездники на лошадях не наматывают веревку на руку ради мертвой хватки. Они держат повод или канат одной рукой. Почему наездники на быках обматывают руку веревкой? – Она выжидающе смотрит на меня.

– Чтобы удержаться на этой хреновине как можно дольше, – отвечаю я на этот, как мне кажется, глупый вопрос.

– Верно. Но те, кто ездит на лошадях, не уповают на одну лишь силу и слепую волю. Они держат повод так, чтобы следовать за движениями коня и сохранять баланс в седле.

Я ничего не отвечаю. Вместо этого я снова переключаюсь на животное. Цыкаю сквозь зубы и встряхиваю корду.

Конь колеблется, но затем переходит на рысь, мерно покачивая головой. Выходит не то чтобы грациозно. Он слишком сужает круг, и мне приходится быстро отступать приставными шагами, чтобы он меня не зацепил.

– Расслабь плечи, – командует она. – Не позволяй ему теснить тебя.

– Я пытаюсь! – огрызаюсь я.

– Брайс, он все считывает. Если ты зажат, то и он зажат. Если ты психуешь, он будет трепать тебе нервы.

– Да не он мне тут нервы треплет, – отрезаю я.

– Ковбой, тебе нужно научиться держать свои эмоции при себе, – ровно произносит она.

От этих слов я замираю. Конь ведет ухом в мою сторону и немного замедляет ход.

– Уже лучше, – тихо и мягко говорит Чарли, причем с такой интонацией, будто обращается к коню, а не ко мне. – А теперь меняй направление.

Я тяжело выдыхаю и плавно натягиваю корду, делая шаг к его крупу. Жеребец замедляется, разворачивается на месте и покорно идет в другую сторону. Я снова кошусь на нее. Теперь она едва заметно улыбается, и меня сука бесит, что я чувствую глупую гордость за себя.

Что за херня вообще?

Через пару минут пот уже градом катится по спине, шляпа липнет ко лбу, и с меня хватит. Я останавливаю коня, сматываю веревку и провожу ладонью по лицу.

– Может, на сегодня завяжем? – спрашиваю я, глядя на Чарли. – День был долгий, и я в упор не понимаю, какое отношение эта долбаная ходьба кругами имеет к объездке лошадей.

Чарли скрещивает руки на груди и упрямо выгибает бровь.

– Работа на земле помогает улучшить отзывчивость лошади на команды, ее баланс и концентрацию.

– Да ладно, мы не в детском саду, – огрызаюсь я. – Но ко мне-то это какое отношение имеет? Я не собираюсь учить коня скакать вокруг бочек. Я приехал тренироваться для седла. Ну, знаешь, чтобы меня не скинули за эти чертовы восемь секунд.

Ее губы расплываются в этой дурацкой издевательской усмешке.

– Потому что, ковбой, тебе самому нужно научиться этим трем вещам – отзывчивости, балансу и концентрации.

Я тупо моргаю, глядя на нее.

– Что, прости?

– Что слышал.

В груди у меня моментально закипает злость. Я швыряю корду на землю и отворачиваюсь.

– Да ты, блять, издеваешься надо мной. Я приехал сюда не в заклинателя лошадей играть.

– Брайс. – Ее тон оказывается достаточно резким, чтобы я замер на полушаге.

Я наполовину оборачиваюсь, крепко сжав челюсти. Она уже зашла в загон и стремительно сокращает между нами расстояние.

Когда она подходит вплотную, то не задирает голову вверх, как делает большинство девчонок. Она встает прямо передо мной, высоко подняв подбородок, а в глазах у нее полыхает огонь.

– Ты не имеешь права просто так сваливать каждый раз, когда задевают твое гребаное эго.

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.

– Дело вообще не в этом.

– Да неужели? – бросает она вызов, не отрывая от меня взгляда. – Ты слишком долго торчал на самой вершине. Привык, что все вокруг жопу тебе лижут и ловят каждое твое слово. Но ты больше не на арене для быков, Брайс. Здесь совсем другие правила игры.

– Да знаю я! – рявкаю я, делая шаг к ней.

– Вот и веди себя соответственно.

Ее слова бьют наотмашь. Она не кричит. Не отстраняется. Просто стоит – непоколебимая и спокойная. И почему-то это задевает меня куда сильнее, чем если бы она устроила истерику.

– Ты думаешь, я пытаюсь тебя унизить? – тихо говорит она. – Я пытаюсь тебя перепрошить. Езда на бронках со стороны может казаться похожей на быков, но здесь нужен другой настрой. Совершенно другие навыки. Тебе придется заново учиться чувствовать ритм коня – как он двигается, как реагирует. И начинается это здесь, на земле.

Я лишь усмехаюсь.

– Ты говоришь так, будто я вообще в лошадях не шарю. Да я в седле с тех пор, как ходить научился.

– Но не на профессиональных соревнованиях.

– То есть ты хочешь сказать, что я должен тренироваться как гребаный новичок?

– Именно это я и говорю.

Ее слова повисают в воздухе. Мерин за моей спиной неспокойно переступает с ноги на ногу и фыркает, словно тоже чувствует наше напряжение.

Она снова складывает руки на груди, прищурившись.

– Мы начинаем с самых азов, а это значит – работа на земле. Потом перейдем на объезженных лошадей, чтобы я посмотрела, есть ли у тебя база. А уже после этого начнем разбирать видеозаписи лучших наездников – посмотрим, как они двигаются, как держат баланс, о чем думают во время поездки.

Я издаю резкий смешок.

– Ты шутишь. Смотреть видосики? Это, по-твоему, тренировка?

– Ментальная подготовка важна не меньше физической, – просто отрезает она. – Кому, как не тебе, об этом знать.

Я делаю еще шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в ее личное пространство.

– С моей ментальной концентрацией все в полном порядке.

Ее губы подергиваются.

– Вот и докажи. Ты сам задаешь темп всему этому процессу. Мы можем быстро проскочить эти этапы, если ты покажешь, что у тебя все получается. И тогда, и только тогда, я выпущу на арену настоящего бронка.

На секунду все затихает, слышно только, как жеребец шумно дышит и роет копытом песок. Мы стоим лицом к лицу, дышим одним воздухом, и никто из нас не собирается уступать. Ее взгляд не дрогнет. В нем чувствуется жар – вызов, а может, и что-то еще, – но она не сдает мне ни единого дюйма.

Наконец она прерывает молчание:

– На сегодня хватит.

Я моргаю.

– Чего?

– Что слышал. Отведешь коня обратно в стойло, хорошенько его почистишь и выпустишь в леваду. Потом найдешь Кейба и поможешь ему с вечерней работой по хозяйству.

– Ты это серьезно?

– Серьезнее некуда.

Я качаю головой.

– Слушай, Чак, извини, но я не батрак на ранчо.

– У нас здесь вкалывают все без исключения, – хладнокровно заявляет она. – Даже зажравшиеся суперзвезды.

Зажравшиеся?

– Вообще-то, если мне не изменяет память, мы с моими менеджерами платим тебе кругленькую сумму за тренировки. Так что я не обязан еще и отрабатывать тут сверху.

Она даже бровью не ведет.

– Ужин в семь. Если хочешь сегодня поесть, советую поторопиться.

С этими словами она разворачивается и направляется к выходу.

Я смотрю ей вслед, сжав зубы. Ее длинные волнистые волосы развеваются на ветру, а бедра так покачиваются при каждом шаге, что не пялиться на нее просто невозможно.

Она открывает щеколду, на секунду замирает и оборачивается через плечо.

– Да, и еще, Брайс?

– Чего тебе? – бурчу я.

– Выше нос, ковбой. Это мы только начали.

И она уходит.

Когда я заканчиваю чистить жеребца, с меня уже семь потов сошло, и весь я покрыт въевшейся грязью. Под лампами конюшни шерсть коня лоснится – черная как полночь.

Я похлопываю его по шее и бормочу:

– А ты у нас красавец, приятель.

Он ведет ухом в мою сторону. Я отвожу его вглубь конюшни и выпускаю в леваду.

В этот момент заходит Кейб с вилами в руках и утыкается в меня взглядом.

– Что, запрягли тебя по полной, да?

– Очевидно, – ворчу я, хватаясь за лопату. – Уборка дерьма – обязательная часть тренировочной программы Чарли Шторм.

– Добро пожаловать на ранчо семьи Шторм «Уайлдхейвен», чувак, – со смехом говорит он. – Халявы здесь не бывает. Но можешь не сомневаться: эти девчонки вкалывают ничуть не меньше, если не больше любого другого на этом ранчо.

Я ничего не отвечаю. Просто начинаю вычищать стойло, стараясь не думать о том, как я – еще недавно лучший наездник на быках – докатился до уборки навоза в этой глуши, в Вайоминге.

Как же низко пали великие.

Каждый шаркающий звук лопаты по полу стойла действует мне на нервы. Этот скрежет по бетону – как железом по стеклу. А Кейб в соседнем стойле еще и напевает себе под нос какой-то кантри-мотив, словно он, блять, кайфует от процесса.

Когда со стойлами наконец покончено, свежее сено разложено, а кормушки засыпаны, солнце уже полностью уходит за горный хребет.

Я опираюсь на черенок вил, которые теперь держу в руках, и смотрю в сторону тренировочной арены. Пыль уже улеглась. Круглый загон пуст. Но в моей голове до сих пор стоит ее образ: руки на перекладине, сапог зацеплен за жердь, и этот взгляд – смесь осуждения и веселья. Я прямо-таки читаю ее мысли. Она думает, что я не справлюсь. Думает, что я безнадежен. И сука, как же мне хочется доказать ей обратное.

– Ну что, идем в дом? – спрашивает Кейб, стягивая с рук перчатки. – Я жрать хочу смертельно.

Ужин накрыт в главном доме. Мне до безумия хочется пропустить его из принципа, но желудок берет верх над гордостью. Когда мы наконец заходим, все уже сидят за столом. Чарли устроилась на дальнем конце и о чем-то болтает со своей сестрой Шелби. Она даже головы не поднимает, когда я вожусь у порога.

Я занимаю свободное место прямо напротив нее и тихо бормочу: «Спасибо», – когда Эвелин протягивает мне стакан чая.

Голос Альберта перекрывает общий гул.

– Ну как прошел первый день, Брайс?

– Нормально, сэр, – буркаю я, отрезая кусок стейка.

Его взгляд переходит с меня на дочь.

Чарли наконец соизволяет посмотреть в мою сторону, и в ее глазах вспыхивает чертов огонек, когда она отвечает:

– Да с конями он вроде ладит, сойдет. И даже умеет слушать команды, когда снизойдет до этого.

Губы Альберта трогает понимающая улыбка. Похоже, он знает свою девчонку так, как мне никогда не понять.

– Вот и славно. У меня такое чувство, что со временем вы станете отличной командой. Если ты ей доверишься, моя Чарли сделает так, что ты будешь рвать всех в мире объездки лошадей, – говорит он.

Ну да, конечно.

Чарли расплывается в улыбке, глядя на отца, а тот снисходительно подмигивает ей в ответ. После этого она снова переключает внимание на меня.

– Ты сделал все, о чем я просила?

– Да, – коротко бросаю я. – Стойла твоих лошадей блестят, все накормлены и напоены.

– Хорошо, – произносит она с удивлением и даже как будто с легкой благодарностью в голосе, а затем снова поворачивается к сестре.

У меня внутри что-то неприятно екает. Может, это раздражение. А может, что-то другое. Пока не разобрался.

Оставшаяся часть ужина проносится как в тумане, я почти не вникаю в разговоры. До меня долетают лишь обрывки фраз: парень Мэтти расчищает только что купленный участок земли, на ранчо вот-вот начнется строительство новых стойл для передержки, а еще они все очень ждут жеребенка от кобылы, которая скоро должна разродиться. И каждый раз, когда Чарли смеется, этот чертов нерв в моей груди натягивается все сильнее.

Когда я наконец отодвигаю стул и встаю из-за стола, она снова поднимает на меня взгляд:

– Завтра день начинается в шесть утра.

– В шесть?

– Угу. Так что если хочешь позавтракать, тебе нужно быть на кухне ровно к этому времени.

Да твою же мать.

– Ты вообще когда-нибудь спишь? – спрашиваю я.

Она невинно хлопает ресницами.

– Вообще-то мы здесь начинаем работать в четыре утра, так что я еще даю тебе выспаться. Не благодари, ковбой.

Я качаю головой, из последних сил подавляя ухмылку, и направляюсь к черному ходу.

Стоит мне выйти на улицу, как в лицо бьет прохладный ночной воздух. На ранчо царит тишина, нарушаемая лишь тихим ржанием лошадей да стрекотом сверчков и кваканьем древесных лягушек. Звезды здесь огромные – яркие, чистые и бесконечные.

Я опираюсь на перила веранды, вглядываясь в темные поля, и впервые с момента приезда ловлю себя на мысли, что, возможно, в ее методах есть какой-то смысл. Своя система в этом безумии Чарли Шторм.

Работа на земле. Баланс. Концентрация.

Все то, чего у меня когда-то было в избытке. То, что давалось мне само собой. Но правда в том, что я оброс привычками, от которых давно пора избавиться. И то, как я сегодня на автомате обмотал запястье веревкой, стало тому лучшим доказательством.

Быть ковбоем – это не только рев толпы и блеск чемпионской пряжки на ремне.

Я растерял эту суть где-то по дороге. Где-то между спонсорами, фанатами, камерами и кричащими заголовками прессы.

И вот теперь я здесь, отброшен к самому началу, и острая на язык девчонка-ковбой заявляет мне, что я должен заново учиться водить лошадь под уздцы, прежде чем смогу снова оседлать ее.

И черт бы меня побрал, если где-то глубоко внутри я не ненавижу ее за то, насколько чертовски правой она может оказаться.



Я проснулась еще до будильника. Не спится. В голове крутится слишком много мыслей. Сегодня планирую позаниматься с Брайсом пораньше, потому что к одиннадцати приедет Перл, а после школы придет новый всадник.

Прошлая неделя тянулась бесконечно. Настоящий кошмар. Этот упрямец спорил со мной по каждому поводу. В нем столько злости и страха, что он сам себе вставляет палки в колеса.

Вчера я едва не опустила руки и не выставила его вон, но тут он сделал то, чего я совсем не ждала. Признался, что ему страшно.

Страшно снова сесть на быка и страшно этого не сделать.

Признание вырвалось у него в минуту полного изнеможения и отчаяния. Возможно, он и не понял, что это прорыв, но я объездила достаточно строптивых животных, чтобы это распознать.

И вот я здесь, встречаю очередное утро с несговорчивым ковбоем.

К моему удивлению, когда я прихожу в манеж, он уже там. Стоит, прислонившись к перекладине, в руке чашка кофе, волосы прибраны под шляпу. Рядом крутится вороной четвертьмильный конь.

Брайс глубоко задумался, наблюдая, как животное лениво ходит по кругу.

– Ты рано, – говорю я, открывая засов.

– Не хотелось огрести от хозяйки, – бормочет он, пока я захожу в загон.

– Вот и отлично. Тогда начнем. Сегодня поработаем над давлением и уступкой.

Он тихонько стонет, но все равно берет чембур, который уже пристегнул к недоуздку Шторма.

Я наклоняю голову и внимательно смотрю на него.

– Что-то не так?

– Да, – отвечает он, встречая мой взгляд. – Вы сказали, что я должен доказать свою собранность.

Я медленно киваю.

– Говорила.

– Так дайте мне шанс. Хватит нянчиться со мной как с новичком, который не отличит задницу от недоуздка. Дай мне настоящее дело, Чак, и я обещаю, что буду стараться.

Я подхожу ближе.

– Настоящее дело? И что же это, ковбой?

– Хватит целый день водить коня по загону. Вы доказали свою правоту. Я все понял. Мне нужно многому научиться и от многого отвыкнуть.

– И ты перестанешь качать права? – спрашиваю я.

Его глаза вспыхивают.

– Я сделаю все возможное, но не обещаю, что мой характер изменится за одну ночь.

Я шумно выдыхаю через нос.

– Идет. Покажешь мне настоящее усердие, и мы перейдем к серьезной работе. А в итоге покажем твоим спонсорам результат. И, возможно, даже продлим твою карьеру.

Он кивает, и я замечаю перемену. Решимость.

Я отступаю назад и указываю на коня.

– Иди подбери седло поудобнее. Давай оседлаем его, и ты сядешь в седло.

Брайс искренне улыбается. Затем ставит кружку на столбик и направляется к конюшне.

Впервые с его приезда мне кажется, что мы больше не воюем.

Еще не союзники. Но, возможно, уже где-то на полпути.

Полуденное солнце освещает изгородь манежа как надо, заливая нас ярким нимбом света. Брайс сидит в седле, держа поводья в руках.

Он оседлал Полуночный Шторм – того самого коня, с которым я заставляла его работать с самого первого дня, нового жеребца Кейсона. Я подумала, что смогу убить двух зайцев одним выстрелом: тренировать обоих одновременно.

Я стою в стороне и молча наблюдаю. Отмечаю, как он двигается, как управляет животным. И, видит бог, это похоже на попытку укротить лесной пожар. Полуночь – настоящий зверь: лоснящаяся черная шерсть блестит, мускулы перекатываются под седлом, ноздри раздуты, а глаза дико косят. Он не злой, не то чтобы, но в нем есть то высокомерие молодого жеребца, которое говорит, что он не любит, когда ему указывают, что делать, – ничуть не меньше, чем ковбой у него на спине.

Брайс не борется с ним. Он двигается вместе с ним.

Это совсем не то, чего я ожидала от самоуверенного наездника, который заявился сюда семь дней назад с кучей претензий и спесью размером с Вайоминг, из-за чего мне сразу же захотелось запихнуть его обратно в грузовик. Он проверял меня на прочность с первой секунды нашей встречи, пытался прогнуть под себя, как и всех остальных в своей жизни. Но сегодня утром я увидела в загоне другого ковбоя. Того, кто готов пытаться. А это все, что мне нужно. Готовность.

Теперь я наконец могу оценить его упрямую задницу, понять, на каком он на самом деле уровне, и начать с чего-то реального. Честно говоря, по первому впечатлению я думала, что он продержится на Полуночи минут десять, а потом полетит в грязь.

Вместо этого я стою, прислонившись к изгороди, и наблюдаю за человеком, который полностью контролирует ситуацию.

Полуночь делает шаг в сторону, вскидывая голову и проверяя поводья. Брайс не дергает, не выкрикивает команды. Он просто переносит вес, легко сидит в седле, руки спокойны, а голос звучит так тихо, что я не могу разобрать слов. Что бы он ни говорил, это помогает: жеребец разворачивается, фыркает и наконец переходит на галоп. От этого зрелища у меня внутри все замирает.

Вот только сердце у меня колотится вовсе не из-за лошади.

От Брайса исходит та первобытная, мужественная ковбойская энергетика, которую невозможно подделать. Он высокий, широкоплечий. Его татуированная рука ловит свет, когда он натягивает поводья. Чернила, которые поднимаются по бицепсу и исчезают под рукавом, красиво контрастируют с бронзовой кожей. Темные волнистые волосы придают ему дикий, суровый вид – из тех, что говорят, что за свои двадцать восемь лет он повидал немало дерьма и стал только сильнее. Короткая бородка обрамляет губы, которые сулят одни неприятности, – пухлые, способные заставить женщину дрожать от желания. И наверняка заставляли уже не раз. Бледный шрам пересекает левую бровь, возможно, сувенир после неудачного родео. Это лишь добавляет характера его и без того невероятно красивому лицу.

Из-за наклона шляпы глаз не видно, но я знаю, что они штормового сине-серого оттенка, и чувствую их пристальный взгляд, когда он сосредотачивается. В нем чувствуются чистая решимость и характер, и все это обтянуто джинсами и выцветшей серой футболкой, которая сидит на нем как влитая.

Черт.

У него мощная, широкая грудь, раскачанная годами удерживания девятисот килограммов разъяренных мышц, и футболка слегка натягивается, когда он двигается. Пот темными пятнами проступает на хлопке у ворота и на спине.

Я тяжело сглатываю, стараясь не пялиться на него как восторженная девчонка, впервые увидевшая настоящего ковбоя.

Конечно, он привлекательный мужчина. Но он еще и клиент.

Проблемный, требовательный и высокомерный клиент. И как только я позволю личной симпатии помешать работе, мне конец.

– Хватит на него глазеть, Чарли, – бормочу я себе под нос, заставляя себя скрестить руки на груди. – Он твой ученик, и ничего больше.

Конечно, именно в этот момент Брайс бросает взгляд в мою сторону.

Эта ухмылка – эта чертова, невыносимая ухмылка – кривит уголок его рта.

– Ты там за меня болеешь, Чак?

Я выпрямляю спину.

– Вовсе нет. Просто разговариваю сама с собой и подмечаю, над чем тебе нужно поработать. И перестань меня так называть.

Он усмехается.

– Ты ни на шаг не уступишь, да, женщина? Я уверен, что со всем разобрался.

– Отлично. Тогда ты готов к следующему шагу.

Его брови приподнимаются под тенью шляпы.

– Да неужели? И к какому же?

Я подхожу к задним воротам манежа, ведущим на пастбище, и распахиваю их.

– Дай ему волю.

Полуночь прижимает уши, будто только и ждал этих слов. По лицу Брайса видно, что он тоже. Он перехватывает поводья и сжимает бока коня ногами. Лошадь срывается с места, устремляясь вперед. Брайс собран и уверен в себе. Они двигаются синхронно, словно оба до смерти хотели оказаться на свободе.

Я сдерживаю улыбку, делая вид, что оцениваю его посадку и технику, но на самом деле пытаюсь не думать о том, каково это – когда все его внимание направлено на тебя.

Профессионализм, Чарли, снова напоминаю я себе. Веди. Себя. Профессионально.

Они скрываются за холмом, и я закрываю ворота. Оставляю их наедине с дорогой, а сама иду седлать Душечку к приезду Перл.

Мой вечерний ученик как раз уезжает с отцом, когда Брайс и Полуночный Шторм наконец возвращаются к конюшне.

Полуночь замедляет шаг и останавливается, а Брайс перекидывает ногу и легко опускается на землю, похлопывая коня по шее большой, но на удивление мягкой ладонью.

– У тебя хорошие руки, – признаю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Он оглядывается через плечо, и я чувствую, как к шее приливает жар, когда наши взгляды встречаются.

Не верится, что я ляпнула это вслух.

Он ухмыляется, затем снова поворачивается к жеребцу.

– Хороший мальчик. Ну и забег мы устроили, – говорит он слегка охрипшим голосом.

– Это точно, – соглашаюсь я, подходя ближе. – И довольно долгий.

Он улыбается, и его зубы белеют на фоне черной бороды.

– Похоже, нам обоим нужно было немного свободы.

– Похоже на то.

Мы стоим так на мгновение дольше, чем следовало бы. Полуночь шумно вздыхает, помахивая хвостом, и я использую это как предлог, чтобы пройти мимо Брайса и ослабить подпругу. Его присутствие обрушивается на меня как волна: запах пота, кожи и пряного парфюма.