Текст книги "Покорить шторм (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Келли Э

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

– Знаю. – Я делаю еще шаг вперед, пока не оказываюсь у края крыльца. – Я не лошадь, Чак. Никто не приедет с прицепом, чтобы погрузить меня и увезти. Я никому другому не принадлежу. И единственное, что гонит меня отсюда, это ты.

– Брайс…

– Нет, дай мне закончить. – Мой голос смягчается. – Я думал о своем будущем. О том, куда пойду после всего этого. И впервые за чертовски долгое время я не хочу дальше мотаться с одного родео на другое. Не хочу жить на чемоданах. Не хочу этого шума, славы, давления. Я хочу чего-то настоящего. Чего-то, что ощущается как дом.

Она смотрит на меня, застряв между недоверием и чем-то еще. Чем-то очень похожим на страх.

– Я видела тебя, – говорит она. – Видела, как сильно ты это любишь.

– Люблю, – говорю я. – И всегда буду любить. Но я знаю, что мой срок годности быстро подходит к концу. Мне надо признать это, придумать план отхода и развернуться в другую сторону.

– Брайс…

– Я не говорю, что это просто, – продолжаю я. – Черт, я даже пока не знаю, как все будет выглядеть. Но одно я знаю точно: каждый раз, когда думаю об отъезде отсюда, это кажется неправильным. А каждый раз, когда смотрю на тебя, все кажется правильным.

У нее перехватывает дыхание, и я вижу, как она борется. Та ее часть, которая хочет мне поверить, и та, которая до черта напугана.

– Не делай этого, – наконец говорит она дрожащим голосом. – Не говори того, чего не имеешь в виду.

– Я имею в виду каждое слово.

– Ты укротитель быков, Брайс. Это часть тебя. Такое нельзя просто выключить.

– Ты права. Я укротитель быков. Но я устал от того, что это все, чем я являюсь. Я хочу большего. Хочу дом. Что-то, что останется и будет жить долго после меня. Я хочу тебя.

Она опускает взгляд на свои руки, сцепляя пальцы.

– А что будет, если ты передумаешь? Что будет, когда позвонит следующий крупный спонсор? Или когда тебе станет скучно и понадобится что-то новое?

Я делаю вдох, потом поднимаюсь на крыльцо.

– Что-то новое? Черт, Чак. Мне достаточно просто повернуться на другой бок, потому что я никогда не знаю, какую твою версию получу сегодня.

Она прищуривается, глядя на меня, и впервые тяжесть у меня в груди отступает.

– И как именно выглядит твой план отхода?

– У меня еще два года по нынешним контрактам с PBR и спонсорами. Я их закончу. Назови это моим прощальным туром.

– PBR, – повторяет она.

– Да. Я буду осторожен. Настолько, насколько вообще может быть осторожен наездник, чтобы возвращаться к тебе целым. И, черт с ним, если это осчастливит тебя и всех остальных, я даже буду носить этот чертов шлем.

Уголки ее губ дергаются.

– Уверена, ты сможешь уболтать какую-нибудь компанию, которая делает шлемы, на партнерство. Посадить на забор какую-нибудь дешевую модель, сам встанешь между ее ног и будешь целовать ее в этом шлеме. После такого каждый ковбой захочет себе такой.

Я качаю головой.

– Все еще злишься из-за Моники.

Я медленно тянусь к ней и убираю прядь волос с ее щеки. Она не двигается. Не останавливает меня.

– Ты до чертиков пугаешь меня, Чарли Шторм, – признаюсь я. – Ты упрямая, острая на язык, и тебя невозможно прочитать. Но я не могу выбросить тебя из головы. И устал притворяться, что могу.

Ее дыхание срывается.

– Рай…

Она долго смотрит на меня, потом слегка качает головой, будто не верит тому, что слышит.

– Я даже не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Я опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Всего.

Качели тихо скрипят, когда она меняет позу и смотрит на темное пастбище, где в небе уже начинают загораться звезды. Наконец она говорит так тихо, что я едва слышу:

– Что ж, если ты хочешь всего, тебе лучше держаться крепче, ковбой. Поездка будет тяжелой.

– Да, мэм, – говорю я и накрываю ее губы своими.

Я просыпаюсь в объятиях Брайса. Он прижимается ко мне сзади, и я чувствую, как его утренняя эрекция упирается мне в ягодицы.

– Который час? – спрашиваю я, моргая и прогоняя сон.

– Рано, – говорит он и обводит ладонью мою грудь. – Мне надо вставать и помочь Кейбу.

– О, – выдыхаю я и выгибаюсь навстречу его прикосновению.

Его рука скользит ниже, между моих ног.

– Всегда мокрая для меня, – рычит он.

Я отвожу одну ногу назад и закидываю ему на бедро. Открываюсь для него.

Он мягко входит в меня сзади, а его рука лениво кружит по моему клитору.

– Мне нравится просыпаться с тобой в своей постели, – говорит он, утыкаясь лицом мне в шею.

– Мне тоже, – задыхаюсь я, пока он медленно двигается во мне.

Сегодня важный день.

Адвокат Брайса прилетает из Форт-Уэрта, и они с папой, Брайсом и Мэтти сядут с нашим адвокатом, чтобы наконец согласовать бизнес-план будущей родео-академии Рейнтри – Шторм.

Когда они усадили нас с Шелби и спросили наше мнение, я думала, Шелби сейчас взорвется от восторга.

Она это заслужила. Она многим пожертвовала, когда вернулась домой и помогла нам в трудный момент. Эта возможность не только позволит ей заработать репутацию тренера. При осенних и весенних сессиях, на которых настаивает Брайс, школа будет работать в обход пикового летнего зноя. А студенты успеют подготовиться к главному сезону родео. И у Шелби появится шанс снова выступать, если она этого захочет.

После встречи с адвокатами Брайс отправляется в Техас. Он встретится с Шоном и остальной своей командой уже с бизнес-планом на руках. Сообщит им, что их грандиозная схема не сработала, а он вернется в PBR в конце августа. И еще скажет, что планирует уйти из спорта, когда выполнит все действующие контракты. Он надеется, что они его поддержат. Но если нет – готов с ними расстаться.

Где-то по пути он забыл, что главный здесь он, а они все работают на него.

Мой ковбой готов снова взять в руки поводья собственной жизни.

Они будут идиотами, если сейчас от него откажутся. Виски Bull Rope разлетается с полок по всему миру. Одно это партнерство еще долгие годы будет приносить миллионы долларов. А когда объявят о новой школе родео? Ковбои и ковбойши со всей страны будут драться за шанс учиться у своего героя – у легенды.

Не то чтобы я собиралась в ближайшее время его так называть. Его самомнение все еще высотой с горы Титон, а девушке приходится держать своего мужчину в узде.

Что-то глухо ударяется в окно у кровати, а потом раздается громкий и веселый голос Кейба:

– Поторапливайся, суперзвезда. День уже проходит мимо.

– Да пошел ты, – кричит в ответ Брайс и продолжает скользить во мне, из-за чего мы оба опаздываем к утренним делам.

Я нахожу бабушку с дедушкой в огороде, среди томатных плетей.

Солнце только начинает клониться к закату. Дедушка стоит за бабушкой, обняв ее за талию, а она откинулась головой ему на грудь. Они смотрят на горизонт. Такие картины заставляют на миг остановиться. Тихие, простые, но в них столько глубины, что чувствуешь ее костями.

– Эй, – окликаю я их, спускаясь с крыльца со стаканом сладкого чая. – Что это вы сегодня такие влюбленные?

Бабушка поворачивает голову, и ее серебристые волосы ловят последние лучи солнца.

– Ой, перестань, – говорит она с улыбкой, от которой смягчается каждая морщинка на ее лице. – Женщине уже нельзя насладиться мужем без того, чтобы внучка ее не дразнила?

Дедушка тихо посмеивается.

– Ох, Чарли, девочка моя, однажды ты поймешь, – задумчиво говорит он.

– Я только что закончила последнее занятие с Перл, – говорю я, устраиваясь в одном из кресел-качалок у перил крыльца. – Она покорила свою вершину верховой езды, так что теперь переходит к менее опасным увлечениям.

Бабушка вскидывает брови.

– Молодец. Ты должна этим гордиться, милая.

Успех Перл означает конец еще одного проекта. Еще одно прощание.

– Да, – тихо говорю я. – С ней было здорово. Надеюсь, в ее возрасте я буду такой же бодрой.

Дедушка оглядывается на поля, и ветер треплет поля его шляпы.

– Ты хорошо о ней позаботилась, – говорит он. – Вот что важно. Ты помогла ей поверить, что она справится со страхом. Не каждый тренер может такое сказать о своих учениках.

Я смотрю на просторные пастбища за оградой. Трава мягко колышется, и среди нее лениво пасутся лошади в угасающем свете.

– Здесь так красиво, – говорю я. – Даже не верится, сколько всего скоро изменится.

Улыбка бабушки становится глубже.

– Да. Мы просто стоим здесь и наслаждаемся плодами своего труда, – говорит она, снова поворачиваясь к виду.

Я приподнимаю бровь.

– Плодами труда, значит?

Она тихо смеется и кладет руки поверх дедушкиных.

– Когда мы приняли это ранчо от твоих прадедушки с прабабушкой, здесь были только дом, сарай и молитва. Я была совсем девчонкой, а Эрл только вернулся с войны. У нас почти ничего не было. Пара лошадей и чертова уйма упрямства.

Дедушка тихо смеется.

– Мы были слишком молоды и слишком горды, чтобы понимать, во что ввязываемся. Но мечты у нас были, правда, милая?

Она кивает, и глаза у нее блестят.

– Еще какие.

Я перевожу взгляд с одного на другого и снова чувствую, как что-то тянет в груди.

– Что ж, вы отлично справились.

Дедушка низко гудит в знак согласия.

– Мы сделали свое. Потом пришли твои родители и сделали свое.

Взгляд бабушки теплеет, когда она смотрит на меня.

– А теперь вы, девочки. Берете все это и оставляете свой след. Мечта меняется, растет. Так и должно быть.

От ее слов у меня перехватывает горло.

– У тебя это звучит так просто.

Она мягко качает головой.

– Это было не просто. Господь свидетель, совсем не просто.

Дедушка крепче прижимает ее к себе и кладет подбородок ей на макушку.

– Но мы не сдались. В этом вся суть ранчо. Оно держится на людях, которые отказываются сдаваться.

Я смотрю на горизонт, где поля сливаются с темной линией гор Титон.

– Ранчо Уайлдхейвен Шторм, – шепчу я. – Наследие площадью сорок пять квадратных километров.

Бабушка поднимает на меня глаза, полные ярости и гордости.

– Дело не только в земле. Дело в людях. Это место всегда держалось на упорстве и благодати. На семье, которая верила, даже когда все вокруг говорило: не надо.

Дедушка кивает.

– В жизни можно многое потерять. Но если держаться за веру и друг за друга, путь всегда найдется.

Его голос едва заметно срывается, и я понимаю: он думает о маме.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Вечер опускается вокруг тяжелый и сладкий.

Потом бабушка продолжает:

– Это ранчо повидало все. Засухи, наводнения, соседние ранчо, которые пытались нас выкупить, даже конокрадов. Мы многое потеряли. Лошадей, любимых людей. – Она замолкает, и глаза у нее блестят. – Но надежду мы не потеряли. Потому что человека формируют не хорошие времена. Его формируют тяжелые. Именно там закаляется характер. Прямо в огне.

Я опускаю взгляд на их сцепленные руки, на вены, что расходятся по коже тонкими реками.

– Иногда мне хочется, чтобы этот огонь просто… поутих хоть ненадолго, – шепчу я.

Она улыбается.

– И мне, милая. И мне.

И тут до меня доходит, что она на самом деле говорит. Это ранчо – не просто заборы, амбары и лошади. Это кровь, пот и слезы каждого, кто был здесь до нас. Это наша история, написанная в земле.

Я снова смотрю на них. Дедушка по-прежнему обнимает бабушку, и они оба глядят вперед, будто уже видят новое поколение, бегущее по этим полям.

Долгое мгновение я молчу. Просто позволяю себе смотреть на них – на двух людей, которые вместе построили прекрасную жизнь. На то, как дедушка все еще медленно водит кругами по ее рукам. Как она откидывается на него, словно именно там ей и место.

Я хочу этого. Хочу построить жизнь со своим ковбоем. Такую, которую мы с гордостью передадим следующему поколению.

Хруст гравия на дороге привлекает наше внимание, и меня пронзает восторг.

– Они вернулись! – взвизгиваю я.

Лицо бабушки светлеет, и она в одно мгновение переходит от мечтательной ностальгии к делу.

– Ну что ж, пойдем, Эрл. Помоги мне накрыть стол к ужину, чтобы они нам все рассказали.

Я едва успеваю поставить обе ноги на землю, как слышу хлопок сетчатой двери. А потом на меня несется вихрь темных волос и солнечного света.

Чарли мчится во весь дух. И в следующий миг взлетает в воздух, бросаясь мне на руки.

Я ловлю ее легко, будто это самая естественная вещь на свете. Будто я для этого создан. Ее ноги обхватывают мою талию, руки обвиваются вокруг шеи, и она выдыхает прямо у моего горла. Словно весь день ждала, когда снова окажется в моих руках.

За нами Альберт тихо и тепло посмеивается.

– Похоже, мне пора идти внутрь, – говорит он.

Он направляется к крыльцу, а Мэтти идет следом.

Но я не двигаюсь. Пока нет. Просто стою, обнимая Чарли, а она выжидающе смотрит на меня своими ярко-голубыми глазами.

– Ну, как все прошло? – спрашивает она.

– Отлично, – отвечаю я. – Мы с твоим отцом пришли к взаимовыгодному соглашению.

Она щурит один глаз.

– Звучит как адвокатская болтовня, ковбой. Скажи по-человечески.

Я смеюсь.

– Мы подписали документы, и наши адвокаты уже вместе готовят все бумаги, чтобы зарегистрировать новую компанию.

У нее открывается рот.

– То есть… все правда будет?

– Все будет, – уверяю я ее, улыбаясь. – Родео-академия Рейнтри-Шторм официально получила зеленый свет. Если не случится ничего непредвиденного, этой осенью мы сможем начать строительство новых объектов.

Ее глаза наполняются слезами, а потом она без предупреждения осыпает мое лицо поцелуями. Лоб, щеки, подбородок – все подряд.

– Чак, перестань, – пытаюсь сказать я, но она не слушает.

– Что перестать? – спрашивает она между поцелуями.

– Вот это! – стону я и немного отворачиваюсь. – Я голодный, женщина.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы улыбнуться. В глазах искрится озорство.

– Значит, если я продолжу, мы не попадем внутрь к ужину?

– Именно.

Она улыбается шире, снова наклоняется ко мне, и я поступаю как любой мужчина в здравом уме. Целую ее. Сначала медленно, едва касаясь губами. Но поцелуй становится жадным в ту же секунду, как она выдыхает мне в рот. Она на вкус как сладкий чай и грех.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, сердца у нас обоих бешено колотятся.

– Пойдем, – говорю я, перехватываю ее удобнее и направляюсь к ступенькам крыльца.

– Брайс, что ты делаешь? – Она смеется, ерзая у меня на руках.

– Переношу тебя через порог, – говорю я совершенно серьезно, хотя и улыбаюсь.

Она вскидывает брови.

– В наше будущее.

Она стонет и закатывает глаза.

– Слащаво, ковбой.

– Да, но ты все равно меня любишь.

Она пытается сдержать улыбку и терпит поражение.

– Ладно. Но никогда не говори ничего настолько приторного при моих сестрах, иначе они тебе это до конца жизни припоминать будут.

– И не мечтал.

В кухне шумно, тепло и оживленно. Бун и Айрин сидят рядом у одного края стола и шепчутся о чем-то, от чего Айрин хихикает. Кейб хохочет так громко, что дрожат окна, пытаясь рассказать историю, пока Эрл постоянно поправляет подробности. Эвелин раскладывает по тарелкам картофельное пюре, а Мэтти говорит громче всех, стараясь вставить хоть слово. Перед Шелби уже стоит полная тарелка, и это меня ничуть не удивляет.

Пахнет домом: запеченной говядиной, стручковой фасолью с беконом, кукурузным хлебом и чем-то сладким из духовки.

Когда мы входим, все взгляды поворачиваются к нам.

– Ну надо же. Мы уже не были уверены, что вы вообще доберетесь внутрь, – говорит Мэтти с ухмылкой. – Ты должна мне пять баксов, Шелл.

Шелби стонет. Потом косится на меня.

– Ты не мог продержать поцелуи еще десять минут?

Спокойный взгляд Альберта встречается с моим. Его улыбка едва заметная, снисходительная.

Чарли ерзает у меня на руках, и на этот раз я осторожно опускаю ее на пол. Она садится рядом с Шелби, а та тут же хватает ее за руку. Восторг написан у нее на лице.

Я занимаю свободный стул рядом с Альбертом.

Эвелин поднимает стакан холодного чая.

– За новые начинания, – говорит она. – И за то, что Брайс Рейнтри официально становится частью семьи Уайлдхейвен Шторм.

Все поднимают стаканы, даже Альберт.

Я улыбаюсь и киваю.

– Благодарю, мэм.

Они обрушивают на нас миллион вопросов о сегодняшней встрече, и Мэтти терпеливо объясняет, как мы согласовали детали новой школы родео. Как ранчо Уайлдхейвен Шторм предоставит землю и основу, а я вложу деньги и займусь наймом, обучением, рекламой и партнерствами с брендами. Идеальное равновесие. Союз истории и замысла, прошлого и будущего.

Чарли слушает внимательно. Время от времени она смотрит на меня, и я понимаю: она уже видит все это у себя в голове. Арены, студентов, лошадей, пыль и славу.

Когда Мэтти заканчивает, все радостно кричат. Бун хлопает ладонью по столу, Эрл гордо кивает, а Чарли поднимает стакан.

– За новую главу, – тихо говорит она.

Мы пьем за это.

И когда разговоры снова набирают силу, я на секунду откидываюсь на спинку стула и просто смотрю.

Эта семья – хаос и красота в одном флаконе. Клубок упрямых сердец и открытых рук. Они яростно ссорятся, любят еще яростнее и никогда не бросают тех, кто им дорог. И друг друга тоже.

Когда я только приехал сюда, то не думал, что продержусь и неделю. Я носился со своей обидой размером с Техас, был уверен, что мне здесь не место, и твердо решил быть несчастным.

Но эти люди… они меня сломали.

Не осуждением. Не жалостью. Смехом, поддразниванием и вторыми шансами. Семейными ужинами, ранними подъемами и работой, после которой устаешь так, что уже не можешь себя накручивать.

А Чарли… черт, она распахнула меня настежь.

Я смотрю на нее через стол. Она смеется над чем-то, что сказала Шелби, запрокинув голову, и у глаз у нее собираются морщинки. Она красивая, чистая и дикая. Такая, перед которой мужчина замирает в благоговении.

Эрл толкает меня плечом.

– Ты похож на влюбленного, сынок.

– Так и есть, – тихо говорю я.

Он улыбается медленно, с пониманием.

– Значит, ты один из нас.

Ужин продолжается: добавки, истории о рабочем дне, а Эвелин подает десерт.

Когда посуду убирают и все начинают расходиться по своим углам, солнце уже опускается за амбар. Небо разрисовано розовым и золотым.

Чарли вкладывает ладонь в мою.

– Пойдем, – шепчет она. – Хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня мимо амбара, к изгороди над нижними пастбищами. Лошади пасутся, и их кожа поблескивает в угасающем свете. Она опирается на перекладину, а я встаю позади и кладу руки ей на плечи.

– Вот в чем все дело, – тихо говорит она. – Не в славе, не в имени и даже не в школе.

Я слежу за ее взглядом и смотрю на дом. Окна тепло светятся лампами, внутри движутся тени.

– Вот в чем все дело, – повторяю я.

Я глубоко вдыхаю и чувствую тяжесть обещания, которое хочу дать.

– Спасибо, что разделила это со мной. Здесь как дома. А у меня давно уже не было дома.

Ее глаза блестят в сумерках. Она прислоняется лбом к моему.

– Хорошо. Потому что утром ты дежуришь по хозяйству.

Я тихо смеюсь.

– Да, мэм. Ты тут главная.

Пять месяцев спустя

Один месяц. Именно столько прошло с тех пор, как Брайс уехал на последнюю череду выступлений: тренировки по езде на быках, мероприятия брендов, интервью и родео в Техасе, Монтане и Неваде.

Тридцать шесть дней, если точно.

Тридцать шесть дней видеозвонков и секса по телефону.

А эта девочка уже готова к настоящему.

В каменном камине тихо потрескивает огонь, разливая золотой свет по стенам домика. Я туже затягиваю красную ленту на шее и откидываюсь на спинку дивана, стараясь не рассмеяться над собственной нелепостью.

В углу сияет рождественская елка, украшенная серебряными лентами, стеклянными игрушками и вышитыми вручную звездами. Бабушка сделала их для нас с сестрами, когда мы были маленькими. В воздухе пахнет хвоей и корицей из-за свечи, горящей на журнальном столике.

Снаружи ветер гудит над холмами и смахивает снег с сосновых веток.

Сегодня в Уайлдхейвене тихо. Глубокой, довольной тишиной.

Пристройка почти закончена – гордость и радость Брайса. Он сам ее спроектировал: новое крыло в задней части домика, с главной спальней и еще одной комнатой. Он расширил и обновил кухню, а еще добавил широкую веранду, где поместится купель с горячей водой. Он сказал, что хочет место, где мы сможем «расти», и мое сердце от этих слов перевернулось.

Бабушка, Шелби и Харли приходили на прошлой неделе, чтобы помочь с украшениями. На это ушло два дня, одна полноценная сестринская ссора и примерно семь кружек горячего какао, прежде чем елка встала ровно. Харли отвечала за гирлянды, Шелби развешивала чулки, а бабушка просто сидела у огня и качала головой, глядя на наши препирательства.

Теперь домик выглядит как рождественская открытка: теплый, уютный и только наш.

А я? Я весь день меряю шагами этот пол и жду.

Брайс написал час назад.

Брайс:Проезжаю Джексон-Хоул. Скоро буду.

Скоро.

Я долго выдыхаю и смотрю на дверь. Каждый раз, когда представляю, как он входит, у меня все переворачивается внутри. Его не было месяц, и пусть мы говорили каждый день, это не то же самое. Голос в телефоне не сравнится со стуком его сапог по этому полу.

Я скучаю по его прикосновениям. Скучаю по его запаху.

Скучаю по нему. Просто и без затей.

Часы на каминной полке приближаются к семи. Сердце стучит в том же ритме.

И вдруг я слышу это. Сначала едва уловимо. Хруст шин по гравийной дорожке. Свет фар скользит по окну, рассекая снег.

Наконец-то.

Я ложусь на новый, очень широкий диван, из одежды на мне только лента вокруг шеи, и притворяюсь спокойной.

Дверь открывается медленно, со скрипом.

Сначала внутрь врывается холодный воздух. А потом… вот он.

Шляпа припорошена снегом, дорожная сумка на плече, на лице самодовольная улыбка. Он входит и закрывает за собой дверь. Его глаза привыкают к полумраку.

– Чак? – зовет он низким теплым голосом.

– С возвращением домой, ковбой.

Он замирает. Его взгляд падает на меня – на диване, у огня, рядом с мерцающей елкой. И я вижу, как растерянность сменяется удивлением, а потом жидким огнем.

– Ты опоздал, – говорю я.

Его взгляд на секунду опускается, скользит по моему телу, а потом снова поднимается к моим глазам.

– Прошу прощения. Перед выездом из Далласа пришлось подписать документы о продаже квартиры.

Я улыбаюсь.

– Значит, теперь официально?

Он снова смотрит на меня, и глаза у него блестят.

– Я никуда не уеду.

– Хорошо. Я приготовила тебе подарок в честь этого, – говорю я.

Его губы изгибаются.

– Я вижу, – медленно произносит он.

– Нравится? – дразню я, приподнимая бровь.

Он качает головой, и с полей шляпы слетают снежинки.

– Обожаю.

Он ставит сумку у двери и медленно идет ближе. Его сапоги мягко стучат по деревянному полу.

– Чертовски красивая.

Что-то внутри меня отпускает. Последний затянувшийся страх, что однажды он проснется и решит: эта жизнь для него слишком мала. Но теперь его нет. Брайс здесь.

Я медленно потягиваюсь, и лента задевает ключицу.

Он улыбается.

Он делает еще шаг, поднимает руку и обхватывает мою челюсть. Одного тепла его ладони на моей коже хватает, чтобы я поплыла.

– Я скучал, – говорит он хрипло.

– Я сильнее, – отвечаю я, и в каждом слове правда.

Он тихо смеется и прижимается лбом к моему.

– Сомневаюсь.

Мы замираем так, в тишине. Слышно только потрескивание огня и ветер за окнами.

Наконец он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

– Знаешь, – говорит он, и глаза у него смеются, – с лентой можно было так не стараться.

Я пожимаю плечами, разыгрывая невинность.

– Ну, я хотела убедиться, что тебя как следует встретили дома.

– О, встретили, – говорит он, медленно улыбаясь. – Господи, ты идеальна.

Он кладет шляпу на стол и опускается рядом со мной. Отблески огня пляшут на его лице, превращая глаза в расплавленное золото. Целую минуту никто из нас ничего не говорит.

Он тянется ко мне и обвивает пальцы вокруг шелковой ленты. Его большой палец лениво кружит у меня на горле.

Завтра будут дела по хозяйству, проверка оград и разговоры с подрядчиками. Но сегодня есть только мы.

Мы и огонь.

И пока пламя в камине догорает, а огоньки на елке мерцают, он не спешит. Медленно развязывает и смакует свой первый рождественский подарок в нашем новом доме.