Текст книги "Покорить шторм (ЛП)"

Автор книги: Эмбер Келли Э

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Покорить шторм

Эли.

Китти любит тебя до Млечного Пути и обратно. Всегда помни: ты красивая, сильная и талантливая. Будь смелой и не сдавайся. Следуй за сердцем и борись за свои мечты. Никогда не соглашайся на меньшее, чем заслуживаешь, а заслуживаешь ты всего.



Ветер пахнет свежескошенной травой и лошадиным потом. Такую смесь способен оценить лишь тот, кто вырос на ранчо в Вайоминге. Я опираюсь на изгородь круглого загона и наблюдаю, как Сода Поп – годовалый светло-гнедой с отметиной на морде, похожей на пролившееся молоко, – медленно шагает по арене. Малышка Элла Майклс, сидящая верхом, сосредоточенно наморщила лоб. Каждая мышца ее маленького тела напряжена, словно она управляет диким мустангом, а не смирным мерином, который едва перебирает ногами.

– Вот так, – кричу я. – Руки ниже. Пятки тяни вниз, не задирай. Так легче держать равновесие.

Элла старается – умница девочка, но очень нервничает. Сода Поп шевелит ухом в ее сторону, демонстрируя ангельское терпение. У него именно такой спокойный, мудрый характер, какой я и ищу в лошадях для обучения новичков. Он терпелив, надежен и прощает ошибки. В прошлом году я сама выбрала его на аукционе в Пауэлле, и он отработал каждый цент.

Мама Эллы, Марлена, наблюдает за ними от изгороди, покусывая губы. Она из тех мамаш, что вечно кудахчут над детьми и готовы броситься на помощь, стоит ребенку хоть раз кашлянуть. Я уже научилась не обращать на это внимания. Деревенские ребятишки растут закаленными, а вот городские обычно изнежены. Нужно время, чтобы они расправили крылья, а родители позволили им это сделать.

– Отлично, Эл, – говорю я погромче, перекрывая стук копыт. – Теперь слегка сожми его бока ногами, просто чтобы он пошел рысью.

Элла испуганно оглядывается на меня:

– А если он побежит слишком быстро?

Я улыбаюсь:

– Тогда мягко натяни поводья и покажи, кто здесь главный. Он послушается. – Ее взгляд перебегает с меня на мать, и я возвращаю ее внимание к себе: – У тебя все получится. Он тебе доверяет.

Она прикусывает губу, кивает и прижимает ноги. Сода Поп взмахивает хвостом и переходит на ленивую рысь. У Эллы округляются глаза, но потом она смотрит на меня и расплывается в улыбке.

– Молодец! Дыши! – кричу я.

Минут пять она держится идеально, а потом начинает подпрыгивать в седле, как попкорн на горячей сковороде. Я забираюсь на изгородь, готовая подстраховать ее в любой момент, но Сода Поп сам замедляет ход и переходит на шаг.

Умница мальчик.

– Я не справилась, – тяжело дыша от досады, говорит Элла.

– Вовсе нет. Ты научилась новому, – отвечаю я, подходя и шагая с ними в ногу. – А это уже половина дела. Верховая езда – это умение контролировать себя и способность слушать подсказки лошади.

– А вторая половина дела?

– Умение падать и не терять при этом гордости.

Она хихикает:

– А вы когда-нибудь падали, мисс Чарли?

– Столько раз, что и не сосчитать. – Я усмехаюсь. – В первый раз мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас. Шлепнулась лицом прямо в грязную лужу. Отец тогда сказал, что я похожа на поросенка, который пытается научиться плавать.

Смех Эллы разносится по всей арене. Сода Поп останавливается и опускает голову, облизываясь в ожидании яблочных долек из моей поясной сумки – заслуженной награды за хорошую работу.

Я помогаю девочке слезть, и, едва ее сапожки касаются земли, она бросается коню на шею. Я расстегиваю сумку. Он в ответ тычется носом ей в плечо, а потом она берет у меня дольку и протягивает ему.

– Хороший мальчик, Сода, – шепчет она. – Ты просто молодец.

– Вот в этом весь секрет, – говорю я ей. – Хвали их, когда они стараются, и они поймут, что ты их ценишь. С людьми точно так же.

Марлена зовет дочку, и Элла убегает вприпрыжку. Я смотрю, как она сияет, пока мать хвалит ее за успехи, и чувствую странную смесь гордости и тоски. За эти годы я обучила много детей, но Элла чем-то напоминает меня саму в те времена, когда жизнь еще не стала сложной – пока я не узнала, какой жестокой она бывает.

Я глажу Соду Попа по носу:

– Ты сегодня отлично поработал, приятель.

Он тихонько фыркает, и я готова поклясться, что он все понимает.

Марлена ведет Эллу к их внедорожнику, я машу им на прощание и увожу коня в конюшню. Предзакатное солнце начинает опускаться за Гранд-Титон, окрашивая вершины в глубокий фиолетовый цвет на фоне ярко-синего неба. Этот вид никогда не надоедает, даже после двадцати шести лет здесь. Такая красота напоминает о том, какой огромный и дикий мир нас окружает.

Из соседнего стойла доносится голос Шелби:

– Чарли, видела, что отец привез?

Я заглядываю в проход и вижу, как младшая сестра чистит своего коня по кличке Джупитер Райзинг.

– Если это еще одна бродячая собака, у бабушки случится инфаркт.

– Кое-что получше. – Она ухмыляется, откидывая волосы за плечо и вытирая лоб. – Новый трактор.

– И для кого же это лучше?

– Для всех нас, – заявляет она. – Теперь не придется слушать, как Мэтти материт этот старый Массей Фергюсон каждый раз, когда он глохнет.

– Поосторожнее со словами. Дедушка Эрл любит этот старый трактор больше, чем большинство людей.

– Кроме бабушки, – подкалывает Шелби.

– Едва ли, – бормочу я, вызывая у нее смешок.

У нас такой ритм испокон веков – работа, подколы, и все по новой. Только это и спасает, когда дни тянутся бесконечно.

Ранчо Уайлдхэйвен Шторм занимает приличный кусок земли у подножия Титона – одиннадцать тысяч акров пастбищ, загонов и гордости семейства Шторм. Наша старшая сестра, Мейтленд «Мэтти» Шторм, заправляет здесь всем. Она пришла на помощь отцу, Альберту, когда тринадцать лет назад не стало мамы. Несколько лет назад он отошел от дел и передал бразды правления ей.

Теперь она управляющая ранчо, а значит, на ее плечах лежат счета, конюшни и все мы, ее непутевые работники. Я отвечаю за подготовку лошадей и всадников. Шелби занимается подготовкой к соревнованиям – конкур, скачки вокруг бочек, джигитовка. Вместе с нами, отцом, нашим двоюродным братом Кейбом, его родителями, Буном и Айрин, и остальной командой ковбоев мы умудряемся поддерживать здесь порядок, хотя порой кажется, что все держится на честном слове и тоннах кофеина.

Я чищу Соду Попа, затем выпускаю его в леваду и смотрю, как он валяется в грязи, словно собака.

– Ну прекрасно, – кричу я. – Я тебя вычистила, сделала красавцем, а ты снова свинья свиньей.

– Прямо как ты после ночи с текилой, – вставляет Шелби.

Я свирепо смотрю на нее.

– Это было один раз.

Она фыркает.

– Три.

И она права. Обычно ночи с текилой заканчиваются тем, что мы еле держимся на ногах, но признавать это я не собираюсь.

Бабушка Эвелин стоит на крыльце и громко объявляет, что ужин готов ровно в семь часов, как делала каждый день, сколько я себя помню.

– Храню семейные традиции, – говорит она.

А по-моему, ей просто нравится помыкать нами и сгонять всех в кучу, как скотину.

К тому времени как мы направляемся к главному дому, солнце уже садится за горизонт, а из кухни доносится запах ее жареной курицы. Мои сапоги стучат по ступеням крыльца. Я замираю на секунду, чтобы отряхнуть пыль, и только потом захожу в прихожую. Правило бабушки: не разносить грязь по ее свежевымытому полу.

Внутри тепло и шумно, дом принимает меня в свои объятия. Отец сидит во главе стола и накладывает пюре из большой фарфоровой миски, а дедушка Эрл травит байку, которую мы слышали уже раз сто. Рядом с ним сидит Мэтти с полной тарелкой, ее светлые волосы убраны в длинную косу. Напротив, откинувшись на спинку стула, устроился наш двоюродный брат Кейб – длинные ноги вытянуты, рукава рубашки закатаны по локоть. При виде нас с Шелби он ухмыляется:

– Ну наконец-то вы явились. Бабушка без вас есть не разрешала. Я жрать хочу подыхаю.

– Ты всегда жрать хочешь, придурок, – бросаю я, плюхаясь на свой стул.

Проходя мимо, бабушка шлепает меня по плечу кухонным полотенцем:

– Выбирай выражения, Чарли Шторм.

– Слушаюсь, мэм, – бурчу я.

Она единственный человек на земле, кто до сих пор зовет меня полным именем – точь-в-точь как мама, когда я вредничала.

Шелби протягивает мне лепешку и шепчет:

– Ого. Кто-то напросился.

Отец читает молитву, и мы принимаемся за еду. Столовая наполняется стуком вилок и ножей о тарелки, гомоном перебивающих друг друга голосов и смехом. Этот хаос успокаивает. Этот стол и люди за ним – вся моя жизнь. Даже когда они доводят меня до белого каления.

В середине ужина отец откашливается:

– От Харли что-нибудь слышно?

– Ага, – отвечает Мэтти. – Засиживается допоздна, психует из-за экзаменов. Сказала, приедет через три недели.

Харли – самая младшая из сестер Шторм. Она учится на втором курсе Вайомингского университета, изучает гостиничный бизнес и менеджмент. Мечтает когда-нибудь превратить Уайлдхейвен Шторм в курортную зону – с гостевыми домиками, развлечениями в стиле ранчо и даже деревенским спа-салоном.

Но это случится разве что через труп Мэтти.

– Вот и ладно, – говорит бабушка, откладывая ложку. – Без нее дом кажется наполовину пустым.

Кейб хмыкает.

– Ты хотела сказать – более тихим и мирным.

Шелби прыскает в свой стакан с чаем:

– По-твоему, у нас сейчас мирно?

Кейб лишь пожимает плечами и продолжает заталкивать еду в рот.

Разговор перетекает на привычные темы – надо подлатать изгороди, скоро прибудет партия новых лошадей, а погода опять может сорвать график тренировок. Я слушаю вполуха, думая в основном о завтрашних занятиях. Ко мне придут двое новых всадников, и одна из них – семидесятишестилетняя леди, которая решила на старости лет заняться верховой ездой. Будет весело.

Мэтти вздыхает.

– В пятницу к нам привозят трех лошадей на постой, а Кейсон присылает жеребца на обучение.

Я замираю с куском во рту.

– Из Айронхорса?

– Ну да, – небрежно роняет она.

– А почему Джайлс сам им не займется? – спрашиваю я.

– Им вроде как нужна подстраховка, пока не достроят их собственный тренировочный комплекс. А что?

Кейсон Гэллоуэй – новый ухажер Мэтти и управляющий Айронхорса. Это скотоводческое ранчо площадью тридцать тысяч акров, которое граничит с нами с запада. Ну, точнее, теперь уже тридцать одна тысяча акров. В прошлом году отец и Мэтти продали им тысячу акров нашей земли. Им пришлось пойти на этот тяжелый шаг, чтобы спасти Уайлдхейвен Шторм, которое едва сводило концы с концами. Мэтти до последнего боролась, чтобы удержать нас на плаву, но ее прижали к стене. Кейсон предложил более чем честную цену за землю, и вырученные деньги здорово помогли нам поправить дела. И все равно меня бесит, что Холланд Ладлоу, владелец Айронхорса и босс Кейсона, вдруг решил заделаться конезаводчиком. Ладно бы еще обычные кони, так ведь замахнулся на дорогущих чистокровных верховых. К тому же они увели нашего старшего тренера, Джайлса Годвина, прямо у нас из-под носа – как по мне, поступили подло. Но в итоге я получила повышение, а Мэтти – чертовски горячего парня.

Я пожимаю плечами и ковыряю вилкой куриное бедро. Одна мысль о жеребце из Айронхорса здесь, в Уайлдхейвен Шторм, выводит меня из себя:

– Да просто интересно.

– Все нормально? – спрашивает Мэтти, пристально глядя на меня.

– Да, – слишком быстро выпаливаю я. – Просто хочу убедиться, что ты выставила хороший ценник, раз уж мне придется тренировать лошадь для наших конкурентов.

Она прищуривается, но развивать тему не стоит:

– Как и всегда. К тому же это новый конь Кейса. Он сам выбрал его на прошлой неделе и сказал, что не доверил бы его подготовку никому, кроме тебя.

Это немного сбивает с меня спесь. Она знает, что я симпатизирую Кейсону, и мой тон смягчается:

– О, могла бы сразу так и сказать. Я сделаю так, что конь будет в идеальной форме.

После ужина все расходятся. Отец с дедушкой идут в гостиную смотреть матч, Кейб отправляется заканчивать вечерние дела, а мы с девчонками и бабушкой приступаем к привычной уборке. Бабушка моет, я споласкиваю, Шелби вытирает, а Мэтти раскладывает все по местам.

Закончив, я беру фонарик и выхожу на улицу, чтобы обойти левады и просто пожелать лошадям спокойной ночи. Старая привычка. Мне нравится видеть, как они устраиваются на ночлег, лениво помахивая хвостами.

На небе вовсю сияют звезды – крошечные, яркие, бескрайние. В такие вайомингские ночи чувствуешь себя песчинкой, и это прекрасное чувство.

Я опираюсь на изгородь тренировочной арены, вдыхая прохладный ночной воздух. Где-то вдали воет койот, и один из меринов отвечает ему тихим фырканьем.

Завтра я начну рано – почищу стойла, объезжу молодых жеребчиков, а потом займусь новой ученицей. Обычные дела, новый день. Но пока я стою здесь и смотрю на луну, зависшую над ранчо, у меня внутри шевелится смутная тревога, будто сгущаются тучи, и я не могу это объяснить. Будто грядут перемены, к которым лучше подготовиться заранее.

Но в одном я уверена железно: бури меня не пугают. Я рождена, чтобы их укрощать.



Утреннее солнце сегодня палит нещадно. Оно жжет мне шею и слепит, отражаясь от металлических перил, словно пытается выжечь глаза. Я стою на плацу с покладистой пожилой кобылой рыжей масти и моей новой престарелой клиенткой Перл, которая выглядит так, будто от одного неверного движения у нее вылетит тазобедренный сустав.

– Пятки вниз, – командую я, наблюдая, как она покачивается в седле. – Вы слишком заваливаетесь назад. Нужно двигаться вместе с ней, а не против нее.

Перл кивает, закусив губу, ее глаза под шлемом широко распахнуты. Ей, может, и за семьдесят, но держится она в седле как перепуганный двенадцатилетний подросток.

Кобыла по кличке Бин проявляет ангельское терпение – слава богу, – но этот замедленный цирк начинает ей надоедать. Я вижу это по тому, как она шевелит ушами, будто говорит: «Ну и скука, дамочка».

– Вот, так лучше, – говорю я, когда Перл наконец ловит ритм. – Теперь дышите. Лошади чувствуют, когда вы задерживаете дыхание.

Перл шумно выдыхает, и Бин заметно расслабляется. Несколько прекрасных мгновений они наконец идут как одно целое, и на лице Перл появляется выражение чистого восторга. Ради таких минут и стоит потеть и надрывать голос.

Когда тренировка заканчивается, я встречаю ее у ворот, улыбаюсь и хлопаю кобылу по шее.

– Видите? Не так уж и страшно.

– В какой-то момент мне показалось, что я сейчас умру, а потом возникло ощущение полета, хотя мы едва двигались, – признается Перл с мечтательным смешком.

– В этом весь сок, – поддразниваю я. – Значит, вы побеждаете свой страх.

Она смеется еще громче, на щеках проступает румянец.

– Ну, не знаю. Меня все равно трясло как осиновый лист.

– Я занимаюсь этим с тех пор, как научилась завязывать шнурки, – говорю я, забирая поводья. – Немного страха – это полезно. Помогает держать ухо востро. Напоминает, что животное нужно уважать. Просто надо учиться контролировать этот страх, а не позволять ему управлять собой, вот и все.

Перл благодарит меня, обещает на следующей неделе привезти партию своего знаменитого печенья с темным шоколадом и арахисовой пастой и уходит.

К тому времени как я расседлываю и мою из шланга Бин, со стороны главного въезда доносится рокот дизельного двигателя, заставляя меня повернуться. На территорию въезжает длинный серебристый прицеп, поднимая за собой целое облако пыли. Пикап чистый – слишком чистый для работы на ранчо – и припаркован идеально ровно. На его борту красуется серебряная лошадиная голова с красным пламенем в глазах.

«Айронхорс».

Ну конечно, чей же еще.

Я опираюсь на дверь конюшни и вытираю руки полотенцем, пока дверца машины распахивается. Оттуда выходит Кейсон – вылитый ковбой из девичьих грез: джинсы сидят как влитые, хрустящая белая рубашка, черная шляпа скрывает темные волосы и затеняет это раздражающе красивое лицо.

Из офиса выходит Мэтти, ее коса качается в такт шагам. Она машет ему рукой.

– А вот и она, – громко говорит Кейсон, расплываясь в улыбке и шагая ей навстречу.

Я бросаю полотенце на перекладину и подхожу к ним как раз в тот момент, когда водитель опускает трап прицепа. Внутри стоит один из самых красивых коней, каких я видела за последние годы. Насыщенно-черный, лоснящийся, с четкой белой отметиной на лбу. Мышцы под шкурой сухие и поджарые. Глаза живые, внимательные, но спокойные.

Умный конь. И дорогой.

– Он потрясающий, – говорю я, подходя ближе. – Что за порода?

– Американская четвертьмильная, – отвечает Кейсон. – Четыре года. Зовут Полуночный Шторм.

– Полуночный Шторм, – шепчет Мэтти, сияя от восторга при виде этого величественного скакуна.

– Ага, – Кейсон обнимает Мэтти за плечи и целует в макушку. – Ну как я мог его не купить, когда услышал кличку?

Она поднимает на него глаза, и я прямо вижу, как у нее текут слюни от его улыбки.

Я прокашливаюсь.

– Снимите себе номер, – бормочу я и медленно обхожу коня.

Полуночный Шторм провожает меня настороженным взглядом, уши прижаты, хвост зажат между ногами, тело напряжено. Он предостерегающе фыркает и делает шаг назад. Я увеличиваю радиус, чтобы дать ему возможность оценить меня, и слежу за его поведением.

– Привет, Шторм, – тихо говорю я.

Остановившись перед ним, я медленно поднимаю руку. Стою неподвижно, не глядя ему в глаза, и держу руку вытянутой несколько секунд. Даю ему время привыкнуть ко мне. После нескольких напряженных мгновений он наклоняет голову и обнюхивает мои пальцы. Когда он поднимает голову, я осторожно провожу ладонью по его морде. Он позволяет это сделать, но уши все еще прижаты, а ноздри слегка раздуты.

– Все хорошо, парень. Мы с тобой станем отличными друзьями, – шепчу я, прежде чем сделать несколько шагов назад.

– Он великолепен, – говорю я Кейсону.

– Вот и я так подумал, – отвечает тот. – В нем есть и скорость, и мощь.

Я кошусь на него.

– И ты хочешь выучить его под седло?

– Ну да. А что? Думаешь, плохая затея?

Я качаю головой.

– Не обязательно. Просто для этих целей ты мог бы выбрать мерина. Похоже, этот парень способен на гораздо большее.

Кейсон улыбается.

– Ну, я планирую использовать его как для работы, так и для души. Так что его сила и ловкость пригодятся, если понадобится отсекать скот или сгонять табун. Когда мой дом достроят, он станет моим главным транспортом от ранчо и обратно, так что из него должен получиться хороший полевой конь. Да и пустить его в разведение я со временем тоже планирую.

Я киваю.

– Ладно. Давай определим его в денник. Завтра я начну с ним работать, и дам знать, когда можно будет к нам присоединиться.

– Спасибо, Чарли. Я бы ни за что не доверил его тренировки кому-то другому.

Я выгибаю бровь.

– Лесть?

Он смеется.

– Поймала.

После того как мы устраиваем Шторма в свободном деннике, Кейсон отправляется обратно в «Айронхорс».

Я вешаю ведро с водой для коня и кошусь на Мэтти.

– Он должен здесь прижиться. Нрав у него спокойный – держится особняком, но без агрессии.

– Ну, значит, вы отлично поладите, – с усмешкой говорит Мэтти.

– Вот чисто за это ты сегодня чистишь навоз.

Она разворачивается и идет к выходу.

– Прости, у меня тут важные менеджерские дела.

Я смеюсь.

– Отмазка.

Она останавливается и оборачивается ко мне.

– На самом деле, пока я не убежала, у тебя есть минутка?

Я бросаю на Шторма последний оценивающий взгляд и только потом отвечаю:

– Конечно. Я как раз собиралась перекусить перед следующим занятием.

Мы идем к главному дому.

– Ну, выкладывай, что там? – спрашиваю я.

– У тебя есть свободное время в расписании для новых учеников? – осторожно поглядывая на меня, спрашивает она.

Я кошусь на нее.

– Смотря о каких занятиях речь.

– Ну... кое-кому нужны специализированные тренировки.

– Уточни критерии.

Она шумно вздыхает.

– Время-то у тебя есть или нет?

– Немного найдется, – признаю я. – Сейчас у меня в основном дети и подростки. С трех до шести я забита под завязку, но утром и в первой половине дня посвободнее. А что?

Она колеблется, что для Мэтти вообще-то редкость.

– Просто вчера вечером мне звонил наш кузен Аксель.

– Аксель? – удивляюсь я. – А он-то тут при чем?

Аксель – старший брат Кейба. Он и их второй брат, Ройс, вечно мотаются по дорогам, преследуя свои родео-мечты и переезжая из города в город. Они состоят в PBR, международной профессиональной ассоциации наездников на быках, штаб-квартира которой находится в Форт-Уэрте, штат Техас. Это крупнейшая лига в мире, под эгидой которой ежегодно проходят сотни соревнований

– Да в общем-то ни при чем. Он позвонил, потому что у него один агент с Брайсом Рейнтри.

Я резко останавливаюсь.

– Тормози. Тот самый Брайс Рейнтри? Профессиональный наездник, который последнее десятилетие не сходит с обложек всех спортивных журналов?

– Именно он.

Я тихо свищу.

– Ого. Похоже, дела у Акселя в рейтинге PBR идут куда лучше, чем я думала, раз его заметил агент ковбойской знаменитости с синдромом бога.

Мэтти хмурится.

– Синдромом бога?

Я закатываю глаза. Ну какая же она дремучая.

– Ну да. Брайс Рейнтри не вылезает из таблоидов и новостей PBR. Этот мужик вечно либо влипает в неприятности, либо сам их устраивает. Господи, Мэтти, тебе реально нужно хоть иногда отрывать голову от своих бумажек.

– Черт, – бормочет она, покусывая уголок губ.

– Мэтти...

Она начинает тараторить быстрее:

– Агент обмолвился Акселю, что из-за всех травм Брайса они хотят перевести его с быков на диких лошадей. Аксель так расписал агенту и менеджерам Брайса наше ранчо «Уайлдхейвен Шторм», что они вышли на нас с очень заманчивым предложением. Они хотят нанять тебя, чтобы ты его тренировала.

Я хлопаю глазами, а затем громко хохочу.

– Ты шутишь.

– Ни капли.

– Мэтти, я тренирую лошадей, а не ковбоев, – говорю я, качая головой.

– Ты тренируешь лошадей и всадников, – поправляет она.

– Лошадей – да. Всадников – да. Но не норовистых бронков и уж точно не звезд родео с раздутым эго.

– В этом году ты взялась за Леона Брустера, – напоминает она.

Я застываю на месте, упираюсь сапогами в землю и поворачиваюсь к ней лицом.

– Леону шесть лет. Его отец хочет выставить его на детское родео, и я учу его ездить на пони для бронк-райдинга, держась двумя руками. Это совсем не то же самое, что иметь дело с без пяти минут тридцатилетним ковбоем и почти тонной разъяренной мышечной массы.

– Бронк – это просто лошадь, – спорит Мэтти с таким видом, будто объясняет очевидное. – Лошадей ты знаешь. А ковбой – просто мужчина. Мужчин ты тоже знаешь.

Я фыркаю.

– Насчет последнего пункта ты как-то не особо уверена.

– Чарли, это огромные деньги. И если мы откажемся, они планируют нанять Джайлса.

От этих слов у меня на секунду перехватывает дыхание.

Ну конечно.

Я смотрю на нее, прищурившись.

– Ты серьезно?

– Серьезнее некуда.

– А почему Шелби не может за это взяться? – спрашиваю я. – Она же у нас тренирует участников соревнований.

– Она тренирует тех, кто скачет вокруг бочек, прыгает через барьеры и занимается конкуром, а не ковбоев, которым нужно продержаться на спине бешеного скота восемь секунд, – отрезает Мэтти. – Она понятия не имеет, что делать с наездником на быках.

– Да я тоже не имею!

– Слушай, он профессионал. Он знает, как держаться на быках, но ему нужно научиться ездить на бронках.

Я смотрю на нее.

– То есть он ковбой, который не умеет ездить на лошади?

Мэтти вздыхает, словно я капризный ребенок.

– Конечно он умеет ездить на лошади, Чарли. Ему просто нужно разучиться делать то, что он делает на спине у быка, и перестроить тело под посадку для бронков. Ну, ты понимаешь: другие команды, другая осанка, тайминг. Ты ведь тренировала таких лошадей. Ты знаешь, как они двигаются, как реагируют. Ему нужно научиться это считывать. Это мышечная память, и ты можешь помочь ему ее наработать.

О господи. Она не шутит.

– Невероятно, – бормочу я.

– Ну же, – говорит она, слегка улыбаясь. – Ты сама несколько месяцев повторяла, что хочешь попробовать что-то новое.

– Да, но я имела в виду какую-нибудь высокоскоростную подготовку скаковых лошадей, а не обучение заносчивой знаменитости тому, как усидеть на бронке и не сдохнуть.

Она смеется.

– Ты всегда говоришь, что любишь трудности.

Я тяжело выдыхаю, потирая шею сзади.

– Ладно. Я на него взгляну. Но ты будешь мне должна.

Ее улыбка становится еще шире.

– Когда ты увидишь чек, ты сама поймешь, что должна мне.

Я качаю головой, пока мы подходим к крыльцу.

– Клянусь, с каждым днем мне все меньше нравится Мэтти-начальница.

Она ухмыляется, толкая входную дверь.

– Пока ты все еще любишь Мэтти-сестру, я могу с этим жить.

Мы переступаем порог, и меня окутывает приятная прохлада. До нас доносится фруктовый аромат с корицей – бабушка готовит яблочные клецки. Мой желудок требовательно урчит, и я иду на запах, а Мэтти поднимается наверх.

Я нахожу бабушку у плиты, она в фартуке помешивает что-то в сотейнике.

– Что-нибудь уже готово? – спрашиваю я, заглядывая ей за плечо.

– На столе остывает порция. Буквально пару минут назад из духовки достала. Мороженое в морозилке.

Я накладываю себе полную миску, беру чашку кофе и сажусь за обеденный стол. Мэтти появляется через несколько минут с папкой в руках, на которой написано «Брайс Рейнтри».

Я приподнимаю бровь.

– У тебя ведь уже и контракт подписанный лежал, да?

Она самодовольно улыбается.

– Я была уверена в успехе.

– Ну ты и штучка.

– Знаю.

Она бросает папку на стол, уходит на кухню и возвращается со своей кружкой кофе, после чего садится напротив меня.

Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Ну и когда я должна встретиться с этим ковбоем?

– Завтра утром, – говорит она, не поднимая глаз.

– Завтра?!

Она кивает.

Я стону:

– Могла бы хоть для вида дать мне время отказаться.

– Ты и отказалась. Но потом выслушала мои блестящие аргументы и передумала.

– Классика.

– Потом еще спасибо мне скажешь, – язвит она.

– Или убью тебя позже. Посмотрим, как пойдет.

Она ухмыляется.

– Ладно, во сколько завтра? – спрашиваю я.

– Они прилетают рано. Агент привезет его примерно к десяти, и мы поможем ему устроиться.

– Устроиться?

Она поднимает взгляд.

– Ой, я разве забыла упомянуть, что на лето он заселяется в старый домик Карла?

Карл – бывший жених Мэтти. Раньше он работал здесь, на «Уайлдхейвен Шторм», но сбежал как последняя крыса, когда начались трудности. Потом он пожалел о своем решении и в прошлом году пытался снова втереться к ней в доверие. К его несчастью, в городе уже появился Кейсон Гэллоуэй. У этой крысы не было ни единого шанса. Он снова уполз, как только понял, что сердце Мэтти теперь принадлежит Кейсу.

– Да, забыла.

И вид у нее при этом ни капли не виноватый.



Голос стюардессы звучит слишком бодро для такого раннего утра.

– Доброе утро, уважаемые пассажиры. Добро пожаловать на борт. Наш самолет готовится к взлету до Джексон-Хоул...

Я перестаю ее слушать. Я уже натянул шляпу на самые глаза, пытаясь отгородиться от всего этого мира. Гул самолетных двигателей, запах спертого, пропущенного через фильтры воздуха, впившийся в пояс ремень безопасности – все это кажется тюремной камерой. Наказанием за жизнь на полную катушку. Жизнь, полную излишеств и расточительства.

И возможно, так оно и есть. Но черт возьми, это было весело.

Мой агент, Шон, сидит рядом в кресле у прохода. Его ноутбук открыт, а пальцы летают по клавишам с такой скоростью, будто он проворачивает какую-то крутую и выгодную корпоративную сделку, а не рушит мою жизнь, штампуя один спонсорский контракт за другим.

– Рай, – говорит он, отрываясь от экрана. – Будешь кофе? Его разносят перед взлетом.

Я бурчу.

– Нет.

От кофе я только окончательно проснусь. А мне этого не надо. Я хочу провалиться в сон и насладиться покоем в отключке.

– А вот от виски безо льда я бы не отказался.

Он вздыхает – тем самым многострадальным вздохом, который у него припасен на случаи, когда я, по его выражению, «включаю капризы». Его слова, не мои.

– Знаешь, тебе необязательно вести себя как обиженный ребенок, – говорит он. – Я не пытаюсь тебя наказать. Я спасаю твою карьеру.

– Моя карьера была в полном порядке, пока ты и эти пиджаки не решили посадить меня на привязь.

Шон с негромким щелчком закрывает ноутбук и поворачивается ко мне. На нем темно-серый блейзер поверх обычной черной футболки – достаточно повседневно, чтобы притворяться, будто он не очередной корпоративный воротничок, но все же достаточно стильно, чтобы напоминать, кто он есть на самом деле.

– Тебя никто не сажал на привязь, Рай. Ты просто поступаешь разумно. Это разные вещи.

Я натягиваю шляпу еще ниже и бормочу:

– Разумно. Красивое словечко для пенсии.

Он издает короткий, невеселый смешок:

– Пенсионерам не платят семизначные суммы за то, что они носят джинсы Wranglers и шляпы Resistol.

Это напоминание обжигает горло не хуже порции «Джек Дэниэлс». Я прекрасно знаю, что стоит на кону. Но я так же отлично знаю, чего именно лишаюсь.

Я наездник на быках. И был им с тех самых пор, как подрос достаточно, чтобы удержаться на бычке в отцовском тренировочном загоне. Я выступал в дождь, в грязи, со сломанными ребрами, порванными связками и с таким количеством сотрясений, что уже и не сосчитать. Опасность – в этом же весь кайф. Ты забираешься в клеть, киваешь головой, и на восемь секунд мир перестает вращаться. Все, что имеет значение – вообще все, черт возьми, – находится под тобой, там, на арене.

И они хотят у меня это отнять.

– Ты закончил кормить меня своими пиар-сказками? – спрашиваю я, по-прежнему не глядя на него.

Шон откидывается на спинку кресла.

– Я говорю тебе правду. Врачи разрешили тебе умеренные нагрузки, но никаких быков. Ты получил пятое сотрясение за два сезона. Пятое, Рай. Помнишь, что сказал врач?

– Да. Сказал больше не биться головой.

– Он сказал, что еще один удар может привести к серьезному повреждению мозга. Тебя может парализовать, можешь остаться с поврежденными нервами или тяжелой травмой позвоночника. Или, что еще хуже, это убьет твою упрямую задницу. И хотя ты доставляешь мне больше головной боли, чем все остальные клиенты вместе взятые, я бы хотел, чтобы ты потоптал эту землю как можно дольше.

С этим сталкивается каждый наездник на быках. Мы все знаем, что смотрим в дуло пистолета каждый раз, когда седлаем очередного противника. В моей нынешней ситуации нет ничего нового, за исключением того, что теперь вокруг меня крутится целая команда людей, кровно заинтересованных в том, чтобы я продолжал приносить прибыль.

Я сильно прикусываю изнутри щеку. Челюсть начинает ломить.

– Значит, придется выступать с умом.

Шон тихо усмехается.

– Гравитацию и ярость разъяренного быка умом не перехитришь, ковбой.

Я наконец перевожу на него взгляд.

– Но я могу, черт возьми, попытаться.

Стюардесса приносит наши напитки, пока остальные пассажиры продолжают рассаживаться по местам. Я заглатываю свой виски в два глотка.

Когда все оказываются на борту, раздается объявление с просьбой убрать все электронные устройства, и Шон наконец закрывает компьютер и устраивается поудобнее.