Текст книги "Бывшая жена. Научусь летать без тебя (СИ)"
Автор книги: Элли Лартер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
29 глава
– А она может умереть?! – спрашиваю я с ужасом.
Уж чего-чего, а смерти я своей старшей сестре не желаю.
Что касается остального... Слава прав, наверное: сборище наше выглядит странновато.
Рома – ладно: ему врачи позвонили, он привез документы и вещи, а еще он все еще официальный супруг Агаты, и если что – на нем ответственность за ее здоровье и за медицинские манипуляции, которые будут совершать врачи, чтобы ее спасти.
Слава – тоже понятно: во-первых, ему тоже позвонили, а во-вторых, он явно планирует защищать свою мать от Ромы, если тот задумает что-нибудь ужасное... отключить ее от аппаратов, например... не знаю, почему такие мысли лезут в мою голову, но я ничего не исключаю...
В любом случае – их присутствие оправдано и логично.
Но мы с Зоей... зачем мы здесь?!
Мы смотримся здесь чужеродными элементами.
Вроде, кровные родственники, самые близкие – сестра и дочь, – но обе с ней в состоянии конфликта.
Думаю, даже если Агата сейчас придет в себя, она не захочет видеть никого из нас, кроме Славы.
– Она в ужасном состоянии, – говорит Рома. – Так что... все возможно.
На мгновение мне кажется, что его голос звучит сладко-предвкушающе, как будто он только и ждет момента, когда Агата действительно перестанет бороться и уйдет в мир иной, как будто он потирает мысленно ладошками и прикидывает, что тогда авиакомпанию и делить не придется: все ее доли перейдут к нему по наследству...
Ну вот – опять мысли, что он желает ей зла!
Я пытаюсь остановить себя: нельзя так думать!
Рома, конечно, человек жесткий и жестокий, но ведь не настолько, чтобы желать смерти матери своих детей... правда?!
Впрочем, какое-то сомнение, какая-то червоточина в моем сердце все равно остаются.
Я и так-то Роме никогда не доверяла, а теперь тем более не доверяю.
Как же хорошо, что я отказалась отдать ему свой пакет акций полностью, как же хорошо, что я решила оставить немного себе.
А может, и вовсе не стоило с ним делиться?!
Надо подумать: благо, документы еще подписаны.
Впрочем...
Ладно, не о том сейчас надо думать, не о том!
– Ты ошибаешься, Слава, – говорю я племяннику. – Да, мы с Зоей в ссоре с твоей мамой, но... мы все еще любим ее.
И это чистая правда.
Как бы я ни злилась и ни обижалась на Агату, как бы ни считала себя рядом с ней человеком второго сорта и неправильной дочерью, она – моя сестра, моя кровь, мой родной человек...
Я желаю ей только здоровья.
Более того, теперь, оказывается, я еще и переживаю за то, не навредит ли ей Рома...
Может, она была права, когда говорила, что мы с ней должны быть не против друг друга, а вместе против всего мира?!
Не знаю. Сложно.
Обиду не так-то легко подавить, даже когда близкий человек в любой момент может умереть...
Моя гордость, черт ее побери, остается со мной.
По крайней мере – пока.
– Мы не позволим ей умереть, – говорит Зоя и осторожно кладет ладонь брату на плечо. Слава в ответ не дергается – и на том спасибо. Зоя же продолжает: – Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.
– Надеюсь, – кивает Слава, но по взгляду видно: он все еще не доверяет нам... особенно, видимо, мне.
– Ну что же... – говорю, понимая, что с моим появлением атмосфера накалилась до предела, и теперь надо бы снизить градус. – Я отойду, надо подышать...
– Удачи, – отзывается Зоя, и они со Славой остаются в коридоре вдвоем, потому что Рома бежит за мной...
Вот блин!
Чего ему еще?!
– Постой! – окликает меня Рома, потому что я, пытаясь оторваться от него, мчусь со всей дури и притворяюсь, что не вижу и не слышу его.
Делать нечего: я притормаживаю.
– Что такое?! – спрашиваю, чувствуя, как сбивается мой голос.
– У меня такой же вопрос, – говорит Рома. – Минуту назад мне показалось, что ты чувствуешь себя виноватой... и запутанной...
– С чего бы?! – фыркаю я, а про себя думаю: что, так заметно было?!
Он встает напротив меня и, глядя прямо в глаза, спрашивает:
– Наш уговор ведь в силе?! Ты отдашь мне акции?!
– Конечно! – восклицаю я, притворяясь удивленной, а про себя думаю: теперь я еще сильнее сомневаюсь в том, что это будет правильно...
– Давай подпишем договор прямо сегодня, – предлагает Рома.
– Мне некогда, прости, – качаю головой. – Помнишь, я говорила про утренник и платье?! Все это по-прежнему нуждается в моем внимании. А бумаги мы подписать всегда успеем. Сегодня, через пару дней или через неделю – не имеет значения.
– Просто я не хочу, чтобы ты передумала из-за жалости к сестре. Все-таки зря я тебе позвонил и позвал.
– Я бы все равно узнала, – возражаю я. – Через Зою или Славу.
– Слава бы не позвонил тебе. А Зоя вполне могла бы забыть и позвонить через два-три дня, когда все было бы уже улажено...
– В таком случае – я благодарна тебе.
– Я думал, что это сблизит нас, но...
– Слушай, у меня правда нет времени, – перебиваю я его и, не слушая его больше, быстро шагаю к женскому туалету, чтобы просто запереться там.
Надеюсь, он вернется к своим детям, и я смогу быстренько сбежать.
Находиться рядом с Ромой чертовски некомфортно... от него веет не просто усталостью и детскими обидами, как в моем случае, от него веет реальной опасностью...
И как я раньше этого не замечала?!
СЛАВА. 30 глава
Говорить правду непросто, особенно когда предатели – твои самые родные и близкие люди, твоя собственная семья.
Но выбора у меня нет: я должен, просто обязан защитить маму и наш семейный бизнес.
– Мы не позволим ей умереть, – положив ладонь мне на плечо, говорит сестра. – Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.
– Надеюсь, – говорю я сдержанно.
У нас с Зоей всегда были близкие отношения, но теперь... мне кажется, мы вот-вот потеряем нашу крепкую связь.
Удивительно даже, что она не разрушилась уже сейчас, ведь мы – по разные стороны баррикад: она – на стороне отца, я – на стороне матери.
Конечно, Зоя не желает маме зла, она тоже испугана и взволнована, но... почему же тогда она за него, а не за нас?!
Отец доверия давно не вызывает.
У нас с ним и до их разлада с мамой не было какой-то особенной близости, а теперь, когда он предал ее, мне и вовсе не хочется с ним видеться и говорить.
Тетя... с ней мы всегда были в теплых отношениях.
Но теперь, когда пришло время выбирать, она тоже предпочла его сторону – и мне страшно.
Неужели можно так ненавидеть мою маму за ссоры многолетней давности, за какие-то конфликты, которые давно можно было обсудить и уладить?!
Взрослые люди, вроде бы, а ведут себя, как дети!
Я чувствую себя бесконечно одиноким в этой истории.
– Ну что же... – говорит тем временем тетя. – Я отойду, надо подышать...
Вид у нее довольно сконфуженный, видно, что ей некомфортно.
И на том спасибо: было бы хуже, если бы она чувствовала себя хозяйкой положения.
Раз стыдится чего-то – значит, еще не все потеряно, и она, может быть, передумает.
– Удачи, – рассеянно кивает ей Зоя.
Тетя Агния шагает прочь, отец бежит за ней, мы с Зоей остаемся в коридоре.
Некоторое время мы молчим, а потом, решившись, я спрашиваю у сестры:
– В чем причина?!
До этого тоже несколько раз спрашивал, но она никогда не отвечала, а я никогда не давил, понимал, что это не мои разборки и обиды, а ее с мамой.
Но теперь, когда мама на грани, я готов быть более настойчивым и требовательным.
– Мм?! – повернувшись ко мне, переспрашивает Зоя. Потом заглядывает в мои глаза и сразу все понимает. – Ой, ну перестань.
– Не перестану, – качаю я головой. – Пришло время рассказать об этом – если не ей, то хотя бы мне. Что такого произошло между тобой и мамой, что ты закрылась от нее и сейчас, когда отец изменил ей, встала на его сторону?! Ты ведь знаешь, что отцу нужны деньги, нужна наша авиакомпания.
– А мне-то что?!
– По нам это тоже ударит.
– Не ударит. Мы с отцом заключили договор – письменный, проверенный нашими адвокатами и заверенный нотариусом. Ты и я – мы будем в безопасности и продолжим заниматься тем, что нам нравится.
– Ты и за меня попросила?! – удивляюсь я, а Зою это обижает:
– Ну конечно! У меня никого нет роднее тебя...
– Тогда почему ты не можешь поговорить со мной откровенно, когда я прошу об этом?!
Она замирает, как будто задумывается, потом признается:
– Боюсь, что ты не поймешь.
– Почему?!
– Потому что ты парень, – она пожимает плечами.
– Мне кажется, ты меня недооцениваешь, – обижаюсь уже я. – Ты ведь прекрасно знаешь, что я эмпат.
– Эмпат, кастрат, рогат, – отшучивается сестра, начиная придумывать рифмы. Она всегда так делала в детстве, чтобы увильнуть от прямого ответа.
Я закатываю глаза:
– Зоя!
Она тем же тоном, идеально меня копируя, передразнивает:
– Слава!
Вот она – ментальная связь!
У нас одинаковое чувство юмора, одинаковый уровень интеллекта, мы хорошо знаем друг друга, можем предугадывать слова и действия, мы друг друга любим, мы самые близкие в мире люди – и она признает это! – но говорить со мной отказывается.
– Мне обидно, – говорю я честно.
– Мне тоже. За себя – перед ней.
– Что она натворила?!
– Ты встанешь на ее сторону, если я расскажу.
Так вот в чем дело!
Она боится, что я отвернусь от нее, потому что она будет не права!
– А если я пообещаю, что останусь в нейтралитете?! – спрашиваю, глядя ей в глаза.
– Не знаю... – Зоя мотает головой, но я вижу, что она уже сомневается, а значит, я должен продолжать.
И я продолжаю:
– Обещаю. Я люблю тебя безусловно, ты – моя сестра, моя семья, моя кровь. Поделись со мной – и ты найдешь поддержку, а не осуждение. Даже если я буду с тобой не согласен, я не буду тебя стыдить, винить, ругать. Я останусь рядом – и мы придумаем, как исправить ваши с мамой отношения.
Она смотрит на меня и как будто испытывает взглядом:
– Ладно, я расскажу. Но если окажется, что ты солгал мне... – она качает головой.
– Я знаю. Ты страшна в гневе.
– Да, но хуже всего будет не тебе, а ей, – она кивает в сторону реанимации, где лежит мама.
– Договорились, – говорю я твердо.
И она рассказывает.
Про Ноя.
Про то, как она любила его, боготворила, отдала ему свое сердце и свои первые ночи.
Про то, как мать, решив, что персонаж был неблагонадежным, дала ему денег, чтобы тот бросил ее, и он правда бросил.
Про то, как мать забыла это, а она сама не смогла ни забыть, ни простить.
Про то, как с тех пор ни один парень не любил ее и не задерживался у нее дольше, чем на год.
И про то, как с каждым годом эта обида на мать и эта боль от потерянной любви росли, постепенно трансформируясь в нечто более темное и мрачное.
Закончив, Зоя поднимает на меня взгляд:
– Ну что, теперь ты ненавидишь меня?!
– Нет, – я качаю головой. – Я тебя понимаю.
31 глава
– Неужели?! – спрашивает Зоя, смотрит на меня, щурится, пытаясь отыскать подвох в моем взгляде и в том, что я говорю.
Но обмана нет: я правда ее понимаю.
Когда мы с ней были детьми, а потом – подростками, наша мама и вправду высказывала порой слишком рьяную заботу, гиперопеку, контроль.
Я думаю, что это в принципе свойственно большинству мам в мире – они ведь любят нас и боятся потерять, боятся, что кто-то навредит нам, сделает больно, – но... порой это вовсе не помогает, а наоборот – делает только хуже. И, кажется, история Зои – конкретный тому пример.
– Можно поподробнее?! – просит сестра, которая пока мне не верит. – Что ты об этом думаешь?!
– Я думаю, что, во-первых, ей в принципе не следовало следить за вами и выяснять, что этот Ной из себя представляет. Она вмешалась в ваши отношения, в твою личную жизнь, и в этом нет ничего хорошего. Была бы ты ребенком – другое дело! Но тебе было восемнадцать!
– Вот именно! – обиженно выпятив нижнюю губу, соглашается Зоя.
Кажется, контакт установлен, и это отлично.
Я продолжаю:
– Во-вторых, если уж ее сжирали тревожность и страх за тебя, ей не сиделось на месте, и она выяснила, кто этот Ной и чем он занимается, следовало решать вопрос не через него, а через тебя! Я не понимаю, почему она не поговорила с тобой...
– Решила, что я слишком упряма, что я не послушаюсь ее, – пожимает плечами сестра. – Что обвиню во вмешательстве в мою личную жизнь! К тому же, я была так влюблена, что любое мнение мне было бы по барабану...
– Возможно, но это не оправдание. Она даже не попробовала!
– Угу.
– Ну и в-третьих, если бы вы поговорили, и ты ее послала...
– Так бы и было! – перебивая, насмешливо фыркает Зоя.
– Да, тогда она могла и вправду поговорить с Ноем, но именно поговорить, а не дать ему денег, чтобы он свалил! Например, она могла расспросить его о том, чем он занимался... возможно, все было не так страшно и опасно, как она думала?! А если и опасно – следовало разговаривать словами через рот, а не игнорировать тебя и выставлять условия ему!
– Да! – соглашается Зоя и, неожиданно для меня, тянется, чтобы обнять.
Я с удовольствием обхватываю ее руками, и в моих объятиях она становится наконец не вечно всем недовольной надменной колючкой, а теплой, уютной, податливой и чертовски недолюбленной девочкой.
Оно и неудивительно: с ее характером и своими обидами, она сама не дала родителям себя долюбить...
– Спасибо, брат! – благодарит она, и ее голос наконец звучит расслабленно и мягко. – Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
– А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! – спрашиваю я. – Подругам или, может быть, психотерапевту?!
– Нет, – она качает головой. – Мне было стыдно.
– Тебе нечего стыдиться. Пожалуйста, сходи с этим вопросом в терапию. У тебя ведь есть замечательный психотерапевт.
– Да, я хожу к нему уже пять лет, – подтверждает сестра.
– Ну вот! Пришло время разобраться с этим.
– Думаешь?! – морщится она недоверчиво.
– Я уверен в этом, Зоя!
– Ла-а-адно, – соглашается она.
Видно, что она пока сомневается, но я уверен, что это временно. Процесс пошел – а значит, она решится... и довольно скоро, я надеюсь.
Не успеваем мы с сестрой разомкнуть объятия, как из-за угла снова появляется отец.
Судя по его мрачному виду, с тетей Агнией он ни о чем толковом, устраивающем обе стороны не договорился.
Возможно, она теперь сомневается, передавать ли ему акции, и это его злит.
Но я такому положению вещей только рад.
– Что, тискаетесь?! – спрашивает он иронично, и Зоя моментально отлипает от меня, даже как будто с отвращением, а потом рыкает:
– Не твое дело!
– Да ладно тебе! – нервно смеется отец. – А папочку обнимешь?!
Он распахивает объятия, но Зоя лишь делает шаг назад:
– Обойдусь как-нибудь.
– Ой... уже и пошутить нельзя!
– Так себе время для шуток, – напоминаю я, невзначай защищая сестру.
Отец понимает, что остался в меньшинстве, и быстро меняет тему разговора:
– Новостей нет?!
– Пока нет, – я качаю головой, но именно в этот момент вижу, что к нам направляется Светлана Ивановна Черовадже, заведующая травматологией, та самая, что звонила мне и отцу, чтобы сообщить о случившемся.
Мы все трое сразу напрягаемся.
К тому же, по мере ее приближения становится ясно: хороших новостей нет, потому что лицо у нее уж больно мрачное...
Но есть ли плохие?!
– Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, – обращается она к нам. – Боюсь, мне нечем вас пока порадовать.
У меня сердце падает вниз.
Она продолжает:
– Головной мозг начал отекать – это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
– То есть, она теперь в коме?! – с ужасом спрашивает Зоя, и я, чтобы немного успокоить, сжимаю ее ладонь своей.
– Можно сказать и так, – кивает Светлана Ивановна. – Но я хочу, чтобы вы понимали: это сделано для ее блага. Чтобы организму было проще собрать все свои ресурсы и пустить их на восстановление.
– Сколько она пробудет в таком состоянии?! – спрашиваю я.
– Пока сложно сказать, но вряд ли меньше недели.
– Она может... умереть?! – спрашивает Зоя.
– Мы делаем все, чтобы этого не произошло...
– Вы уходите от ответа, доктор! – настаивает сестра.
– Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что. Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете – только потратите впустую нервы и силы...
– Ясно, – ледяным тоном говорит Зоя и быстрым шагом направляется прочь.
Я, конечно, бегу за ней.
ЗОЯ. 32 глава
В общем, я сдаюсь и рассказываю брату все.
Не только потому, что доверяю.
И не только потому, что он один-единственный знает, как разговорить меня.
В основном – потому, что я просто устала уже держать все это в себе, годами носить внутри эту боль, эту обиду, и притворяться перед всеми сильной, смелой, самостоятельной, гордой и... не знаю, идеальной?!
Потому что я не такая!
Я – поломанная изнутри!
Поломанная собственной матерью... которая обошлась со мной, как со своей игрушкой, своим питомцем, а не живой отдельной личностью, а потом еще и забыла об этом, словно ничего никогда не было!
Нормально ли это?!
Нет.
Но Слава понимает, принимает, обнимает меня, окружая теплом, заботой, безопасностью.
Эмоции так и льются из меня:
– Спасибо, брат! – благодарю я, с трудом сдерживая слезы. – Я счастлива, что ты все-таки меня понял! Я такая дура, что не поделилась раньше...
– А ты рассказывала это еще хоть кому-нибудь?! – спрашивает он. – Подругам или, может быть, психотерапевту?!
– Нет. Мне было стыдно, – признаюсь я.
– Тебе нечего стыдиться, – качает Слава головой и очень просит меня пойти к доктору: – Пришло время разобраться с этим.
Я спорю, упираюсь, потому что мне страшно, но он прав, и в конце концов я соглашаюсь:
– Ла-а-адно.
Мгновение, когда я принимаю это решение, кажется мне совершенно прекрасным, пока рядом не появляется вдруг снова наш отец.
Боже, какой же он нелепый, неловкий, дурацкий!
Он шутит, просит и его тоже обнять, но я испытываю к нему лишь неприязнь.
К счастью, брат защищает меня, а потом нам и вовсе становится не до выяснения семейных отношений, потому что выходит докторка.
– Роман Витальевич, Зоя Романовна, Вячеслав Романович, – обращается она сразу ко всей нашей компании. – Боюсь, мне нечем вас пока порадовать, – говорит она, и я чувствую, как мое сердце, словно вырванное из груди, падает в обрыв, по камням, разбиваясь в кровь... – Головной мозг начал отекать – это очень опасное состояние. Чтобы снизить нагрузку на мозг и организм в целом, мы ввели Агату Александровну в состояние медикаментозного сна...
Твою мать.
– То есть, она теперь в коме?! – спрашиваю я с ужасом, чувствуя при этом, как ладонь Славы сжимает мою в поддерживающем жесте. Спасибо, блин, конечно, но маме это никак не поможет!
И мне вдруг становится так страшно!
Потому что в моем понимании кома – это все, финал, конец.
Неизбежная смерть.
Конечно, докторка бормочет про то, что так и надо, так и задумано, и бла-бла-бла, но я не верю.
И честно спрашиваю:
– Она может... умереть?!
– Мы делаем все, чтобы этого не произошло... – лепечет моя собеседница в белом, но меня это не утешает.
Я честно заявляю, что она уходит от ответа, но...
– Я не ухожу от ответа, Зоя Романовна, просто у меня его нет... пока что, – сразу же оправдывается женщина. – Как только у нас появится какая-то свежая информация по здоровью вашей матери, мы сообщим. А пока я советую всем вам разойтись и отдохнуть... здесь вы все равно ничем не поможете – только потратите впустую нервы и силы...
– Ясно, – хмыкаю я.
Говорю же: бла-бла-бла.
Ноль полезной информации.
Ждите.
Терпите.
Надейтесь на лучшее.
Еще бы сказала: молитесь.
Мда.
Делать здесь больше нечего.
Тем более что и видеть отца совсем не хочется.
Так что я просто срываюсь с места и быстрыми шагами иду прочь, едва поспевая за своим собственным сердцем, которое, кажется, все еще мчится вперед меня вниз, в бесконечную неизбежную бездну...
Конечно же, Славка устремляется за мной.
Спасибо хоть, что папаша не бежит.
Мне и одной тревожной души достаточно.
Понимая, что брат все равно не отстанет, в какой-то момент я останавливаюсь, как вкопанная, так что он налетает на меня сзади, и спрашиваю:
– Что?!
– Ничего, – говорит Слава спокойно, насколько это возможно, учитывая, что он бежал. – Не мог же я оставить тебя одну в таком состоянии.
– Мог.
– Не надо на меня раздражаться, я не виноват.
Я тяжело вздыхаю и мысленно считаю до десяти.
Потом киваю:
– Да, ты прав. Прости. Но мне сейчас правда лучше побыть одной.
– Уверена, что справишься?! – глаза брата смотрят мне в самую душу... если эта душа у меня вообще есть, потому что порой мне кажется, что я потеряла ее когда-то очень-очень давно...
– Да.
– Можем пойти в пиццерию... твою любимую, помнишь?! А можем – в кино. Вроде бы, как раз парочка отличных фильмов идет... Выбирай – или сама что-нибудь предложи. Я на все согласен, ты же знаешь.
– Я знаю, но... нет, спасибо, – я мотаю головой. – Завтра я пойду к психотерапевту, обещаю. Чтобы поговорить... обо всем этом, – делаю неопределенный жест, махнув куда-то в сторону реанимации, откуда мы только что убежали. – Но сегодня мне лучше побыть одной. Подумать.
Да, именно так.
Подумать о том, чего я лишала себя все эти годы.
Маминых объятий, тепла, разговоров...
А может, это она меня лишала?!
Должны ли мы вообще с ней поговорить об этом?!
И успеем ли?!
Ведь теперь она может умереть...
Не знаю.
Я все еще считаю, что мама виновата передо мной.
Даже Слава признал это, а ведь он тот еще мамин сын!
Но при этом, столкнувшись с болезненным, горьким, таким острым и таким неожиданным осознанием, что мама не вечна, что мама может умереть, я уже не понимаю: а имеют ли смысл все мои обиды?!
Что я должна выбрать – собственную гордость или любовь к маме?!
А может, есть компромисс?!
