Текст книги "Детки из клетки (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава 23
Ворон
Сука… В какой же я заднице… Это не просто провал, это зведец наивысшего уровня.
Сначала я думал, что вот– вот отъеду, вообще не соображал, что происходит, приходили какие-то люди, пытались меня тормошить, хлопали двери, звучал мат, меня куда-то тащили. Когда начал приходить в себя, все еще чувствовал себя плохо, понял, что лежу в незнакомой комнате, она была значительно лучше той, в которой я жил с парнями. Со свежими обоями и двумя койками, но вторая была пустой. Дверь закрыта, окна на лес. Дважды в день ко мне приходила медичка, мерила мне температуру, давала таблетки и приносила еду. Она тоже была приличнее той, что нас кормили, и порция была больше. Стыдно признаться, но первые дни я не думал об Иве, меня мучали галлюцинации с зубастыми монстрами, преследующими меня, и страшный кашель. Но как только начал отходить, вспомнил, что я здесь, а она– там, сразу стал долбиться в закрытую дверь, но мне никто не отвечал. Никаких посетителей, никаких новостей о том, что происходит в Клетке. Не самое плохое время препровождение– лежать и спать, без учебы и отработки, но мне срочно нужно было отсюда выбраться.
Вчера к вечеру сил стало больше, фаза бодрствования длинней, я получил свою порцию таблеток и спросил медичку, когда меня выпустят к остальным, она ответила, что скоро, динамика у меня положительная, несмотря на свист в легких. Я немного успокоился и решил, что меня выпустят сегодня– завтра, перед тем, как провалился в сон, планировал при освобождении заорать на весь плац, что я соскучился, думал, что в таком состоянии в карцер меня не отправят, хотел настрелять у пацанов косарь и получить свои семь минут чистого удовольствия, без поцелуев, чтобы не заразить мою Иву. Но все вышло совсем не так…
Я очнулся от короткого стука в плечо. Всё внутри было ватным – от головы до пальцев. Слабость тянула вниз, как будто тело все еще мне не принадлежало.
В комнате все было темно-синее, как будто ночь всё ещё держала за горло, но утро уже пробивалось из-за горизонта.
Передо мной стоял Игнат.
– Подъём. Собирайся, – сказал он тихо, без эмоций.
Я не задал ни одного вопроса. Просто послушно встал, завертел головой по сторонам, не увидел ни одной своей вещи и молча пошёл следом. Сильнее всего чувствовалась пустота – в груди, в голове, в кармане, где не было даже клочка бумаги.
Мы вышли на улицу. Плац лежал под утренним холодом – пустой, мрачный, будто замер. Я шёл в кроссовках по мокрому асфальту, не понимая, почему мы идем не в мужской корпус, а к воротам. У ворот уже стояла директриса.
Рядом с ней – Аделина. Она зевала, кутаясь в черную куртку, и улыбалась, словно это был её личный триумф.
Я остановился рядом. Никто не говорил, только ветер шелестел в зарослях за забором.
Дверь в воротах была приоткрыта, но цепь всё ещё держала створки. Я смотрел на неё и пытался понять, что происходит.
– Куда мы? Зачем? – начал я, но Геббельс молча повернулась и отправила дежурному охраннику сдержанный кивок. Цепь звякнула и тяжелая металлическая дверь раскрылась.
Холодный воздух ударил мне в лицо.
И никто ничего не сказал. Игнат подталкнул меня в спину. Коротко, решительно. По инерции я сделал шаг. Только сейчас понимаю, что зря. Аделина двинулась рядом – легко, как будто выходила на прогулку. Мы перешагнули границу, переступили из серого в серое.
За воротами стояла машина, у капота– два человека. Один – мой отец. Другой – её. Он стоял в пальто, усталый, с поджатыми губами. Глаза были колючие и тревожные. Он кивнул, а я замер.
Почему он здесь… Никто не объяснил. Никто не произнёс ни слова.
Нам просто открыли ворота – и вывели.
И пока я стоял, чувствуя какой-то подвох, ворота Клетки захлопнулись, быстро и громко. Я стоял на свободе, такой долгожданной и желанной. Только без Ивы.
Аделина первой сорвалась с места.
– Ну, наконец-то, – выдохнула она и, не оглядываясь, кинулась к своему отцу.
Он даже не успел открыть руки – она уже висела у него на шее, болтая что-то быстро, как всегда.
– Я знала, что надолго тебя не хватит, – фыркнула она, прижимаясь к нему щекой. – Ты же у меня добренький! Характер характером, а дочка одна! Ну ничего! Буду паинькой, обещаю. Как в сказке!
Она усмехнулась и бросила взгляд на меня через плечо. В её глазах всё ещё была та же насмешка – как будто весь этот спектакль она давно читала по сценарию.
Я не слышал о чем они говорили дальше, но спустя короткое мгновение, они с отцом сели в машину, дверь хлопнула, и двигатель тут же заурчал.
Всё выглядело так просто. Почти мирно.
А я… стоял.
Мой отец сделал шаг в мою сторону.
Он был как всегда – аккуратный, сосредоточенный, с тяжёлым взглядом. Я помнил этот взгляд. Он не терпел вопросов, не терпел слабости. Я почувствовал, как сжимаются плечи.
Но не подошёл. Я не сдвинулся ни на шаг.
– Антон, садись, – голос отца прозвучал спокойно, почти вежливо. Почти.
Я не пошевелился. Только посмотрел на него исподлобья.
– Я никуда не поеду, – сказал я.
Он прищурился.
– Не начинай. Ты болеешь. Тебе нужно лечение. Нормальное питание и нормальные врачи.
– Нет, не нужно! Мне нужно назад. – Я кивнул на закрытые ворота. – В Клетку.
Он усмехнулся, качая головой.
– Я не просил меня забирать! Не говорил, что мне тут плохо. Мне нормально. Мне… – я запнулся, – И вообще, я еще не перевоспитался!
Мне просто надо было остаться здесь любым способом. Отец тяжело выдохнул, поджал губы. Пальцы на его руке сжались, как будто он силой держал себя от взрыва.
– Ты слаб. У тебя температура. Тебе нужен доктор, ты не понимаешь, что ты несешь. Садись в машину.
– Нет! – я ответил уверенно и злобно на него уставился.
Он сделал шаг ко мне. Я отступил, подошел ближе к закрытым воротам.
– Антон, – голос его стал ниже, опаснее. – Не испытывай моё терпение!
– Я не вернусь с тобой, – бросил я. – Разговор закончен! Эй, открывайте! Слышите?
Я увидел, как на его лице мелькнула тень. Он рванулся вперёд и в два шага оказался рядом, схватил меня за ворот и дёрнул так, что я чуть не свалился.
– Пошёл! – прошипел он в лицо и еще раз дёрнул, как марионетку, я поднял кроссовками облако пыли, – Немедленно!
Я задыхался от злости. Выдрался, толкнул его в грудь – не сильно, но с яростью.
– Не трогай меня! Вали домой! Я остаюсь!
Отец снова на меня бросился, на этот раз его хватка была сильней тисков, не смотря на все мои старания, он толкал меня в машину грубо, почти пинками.
– Садись! – сказал он сквозь зубы.
Я сопротивлялся, цеплялся за дверцу, хватался за проём, как утопающий.
– Я не поеду!
– Антон, сел!
Он швырнул меня внутрь, плюхнулся рядом и в тот же миг захлопнул за мной дверь. Щелканула блокировка, машина тронулась с места с таким рывком, будто кто-то дал ей под дых. Я отлетел в кресло, ударился головой о стекло, закусил губу до крови.
За окном закружилась пыль. Клетка исчезала с каждым метром – и это было невыносимо.
– СТОЙ! – я заорал, не обращая внимания на посторонних людей в тачке, удивленно притихших, – СТОЙ, ЧЁРТ ТЕБЯ ВОЗЬМИ! ВЕРНИТЕ МЕНЯ ОБРАТНО!
Отец сидел рядом, молчал. Смотрел прямо перед собой, будто меня не существовало.
– Ты не понимаешь! – Я бил по стеклу кулаками, по спинке переднего сиденья, по его колену, – У меня там осталась девушка! Я обещал ей! Я ей поклялся!
Машина неслась по просёлочной дороге. В лицо бил холодный воздух из приоткрытого окна. Я чувствовал, как трясёт – руки, грудь, всё тело дрожало. Не от холода – от отчаяния.
– Ты не имеешь права, слышишь? – кричал я. – Я должен был ей сказать! Должен был..
Я задохнулся, уткнулся в ладони.
– Я не могу вот так уехать! Не могу! Она же меня ждет! Она утром встанет, а я… А я… Я даже ничего ей не написал!
– Девушка, значит, – тихо проговорил отец.
Я вскинул голову, посмотрел на него в ненавистью.
– Да! Девушка! И не просто! Я… я её люблю, понял? Я обещал, что мы убежим вместе!
Он хмыкнул. Иронично и издевательски. Это выбесило меня еще больше. Отец повернулся ко мне с совершенно каменным лицом.
– И что бы ты стал делать дальше? Куда бы ты потащил несовершеннолетнюю девочку? Ты хоть представляешь, что будет, если она исчезнет? Её объявят в розыск! Она без документов! Без школы! Без паспорта и аттестата!
– Я найду, где жить! Найду, как!
– На что? – рявкнул он. – На что ты её будешь кормить, герой? Ты не можешь даже за себя отвечать! Ты попал сюда потому что ты – ленивый, самодовольный, истеричный транжира, которому плевать на последствия!
Я оцепенел. Он не кричал. Но каждое его слово било, как удар в лицо.
– А теперь ты хочешь потащить за собой ещё одну такую же! Опять на мою шею! Вы будете кутить и пакостить, а я расхлебывать и содержать вас! Спасибо! Раньше у тебя хотя бы были «тарелочницы», за которых приходилось платить, а теперь какая-то малолетняя преступница!
– Да заткнись ты! – я заорал, не сдержавшись. – Не называй ее так! Ты не знаешь какая она!
Я дернулся к двери, рванул за ручку – закрыта. Бил по стеклу кулаком.
– Остановите машину! ОСТАНОВИТЕ! – я орал так, что горло свело судорогой.
Отец резко схватил меня за шиворот и встряхнул.
– Заткнись, Антон! Хватит! Иначе, я сейчас тебя вырублю! И дальше точно поедешь молча!
Я рухнул спиной назад, осипший, вжался в сиденье. Дыхание рваное, плечи дрожат. Я видел деревья за окном – серые, мёртвые. Как я. Как всё внутри.
– Я ей обещал… – прошептал я. – Я… я не должен был уезжать.
– Я понимаю, – хрипло сказал он. – Но ты ещё пацан. А она – ребёнок. Видимо, с трудной судьбой. И ты не можешь дать ей ничего, кроме новых проблем. И поверь мне, они у вас точно будут. Хочешь попрощаться– попрощайся, напиши, позвони. Я договорюсь. Но не надо никуда ее тянуть. За вторую я ответственность брать не буду, а ты пока не можешь нести ответственность даже за себя…
Он выдохнул и я замолчал. Потому что, кажется, сердце моё тоже замолчало.
Друзья, на меня опять навалились внезапные дела, поэтому главу выкладываю сегодня, а не завтра, так как не уверена, что завтра буду в сети. Продолжение– в понедельник.
Глава 24
Иванка
Прошли сутки. Двадцать четыре часа.
Может, чуть больше. Может, меньше.
Я не смотрела на часы. Не считала. Только дыхания. Вдох – и не хочется выдыхать. Как будто задержкой можно остановить время. Вернуть его назад.
Он уехал.
Не попрощавшись. Я лежала на кровати, не в силах ни встать, ни пошевелиться. Лампа над головой щёлкала – перегоревшая, как и я.
За стенкой кто-то хихикал, кто-то ссорился, тихо, чтобы не привлекать внимания, – но до меня всё это не доходило. Я как будто находилась под стеклянным куполом. Где воздух тяжелее, звуки глуше, а сердце – пустое.
Девочки пытались что-то говорить. Бастинда шутила, что ей не свойственно. Петра оставила мне печенье, значит посылки снова ходят и бизнес Башни не рухнул. Хворь окликнула меня в коридоре. Я не ответила. Просто прошла мимо. Медленно. На автопилоте.
Я не помню, как дошла до класса. Что было на уроках. Я двигалась, ела глазами воздух, шевелила ногами, но была – не я.
Он же обещал…
Он обещал, что мы выберемся. Что он сдержит слово. Что он меня не оставит.
Что я – не просто так. Я верила. Каждым атомом. Ждала эти дурацкие письма, сама писала наивную, глупую чушь. Каждое утро просыпалась с его образом в голове. Я хранила в себе его слова, как тепло. Как пульс. А теперь – ничего.
Никто ничего не объяснил. Геббельс просто сказала: уехал и не вернётся. Как будто дело в переводе, а не в том, что вырвали половину меня из груди и унесли в темноту.
На обеде я не притронулась к еде. Ложка дрожала в руке. Каша оставалась нетронутой. Меня не ругали – видно, всем уже было всё ясно. Я не плакала. Больше нет. Слёзы опять будто застряли. Зато внутри всё ломалось – медленно, со скрипом, с металлическим скрежетом, как будто по сердцу проехался экскаватор. Не сразу, а с паузами. С повторами. Чтобы наверняка.
Он уехал.
Без меня. Может быть, вместе с ней. С этой Линой. Ни записки, ни строчки, ни чёртого прощального слова. Мне больно и плохо, я изо всех сил стараюсь гнать от себя любые мысли. Никаких мыслей. Никаких «почему». Я не хочу знать. Не хочу понимать. Я просто больше ничего не хочу.
Когда воспитатель назвал моё имя, я даже не сразу поняла, что это ко мне. Просто встала, по инерции.
– Антонова, – сказал он, – с тобой хочет поговорить директор. Прямо сейчас.
Голос ровный, без интонаций. Я только кивнула и поднялась. Пошла. Мне было всё равно. Прошла через коридор, по узкому проходу, где краска давно облезла с перил, мимо своих отражений в тёмных окнах, как привидение. Я не ждала ничего хорошего. Не ждала ничего вообще.
Директриса смотрела на меня с необычайной ненавистью, будто готова расстрелять меня на месте, но она ничего не сказала. Просто кивнула мне на свободный стул за ее столом, взяла в руки мобильный и набрала какой-то номер. Молча.
Положила телефон передо мной. Я даже не сразу посмотрела на экран.
– Возьми, – приказала коротко.
Я села. Машинально.
Гудки. Один. Второй.
– Алло? Ива?… – голос срывался, как будто он говорил и бежал одновременно, – Ты на громкой?
Я узнала его сразу. Сердце вздрогнуло и будто проснулось. Я не успела удивиться, не успела испугаться. Только выдохнула:
– Да. На громкой.
– Чёрт… – он резко вдохнул, как будто сам себе только что признался в чём-то. – Ладно. Слушай. У меня мало времени.
Как ты? С тобой всё нормально?
Я не ответила. Он продолжил, торопливо, будто за ним гнались.
– Меня забрали, за мной приехал отец. Я не знал. Просто вытащили и отправили в больницу, у меня воспаление легких. Даже не дали сказать тебе ничего. Как представлю, что ты ждала письма… а я… Я не знал, как тебе написать, пока лежал в Клетке… там ни бумаги, ни ручки, я не знал, как передать…И Аделинка… Она моя подруга детства, родители дружат, поэтому не подумай, что…
Я испуганно покосилась на Геббельса, вернее на ее массивную спину, она никак не прокомментировала признание Ворона в переписках, молча смотрела в окно. На секунду он замолчал, сорвался на кашель – сильный, глухой, но быстро подавил его и снова заговорил, хрипло:
– Но это не важно. Забудь. Я... не про это… Все, что я тебе обещал… всё это будет! Я пока не знаю, как, но будет обязательно! Просто хочу, чтобы ты знала, что я тебя не бросал! Я не могу вернуться, хотя очень хочу! Ты еще здесь? Ива?
Я молчала. Всё внутри было пустым, выгоревшим. Но он говорил, и я чувствовала, как этот голос заполняет меня снова. Мне становилось легче, с каждой секундой, с каждым словом.
– Угу, – я робко кивнула, будто бы он мог это видеть.
– Я обязательно тебя заберу оттуда! Слышишь? Мы уедем вместе и у нас все будет хорошо. Пожалуйста, держись и не раскисай! Мы еще будем ходить в кино, и в кафе, и на каток, и в парки! Просто скажи, что ты мне веришь!
Внутри меня снова зарождалась жизнь. Я сглотнула и сжала ладонью колено.
– Я верю, – тихо сказала я.
Он снова резко вдохнул. Голос стал нервным, дрожащим:
– Тогда я всё смогу. Всё. Обещаю. Мы увидимся. Я найду, как. Я сделаю, всё, как обещал. Просто продержись еще немного. Я очень скучаю… Я тебя люблю…
Он замолчал. Геббельс недовольно цокнула, зашипела, развернулась и резко пошла в мою сторону, буквально выдрала телефон из моих рук, и сигнал оборвался. Чёртова ведьма! Не дала мне сказать, что я тоже его люблю и тоже очень скучаю… Я осталась сидеть на стуле. Геббельс больше ничего не сказала, но я и не хотела ничего слышать. Мне не страшны ее угрозы. Внутри меня кто-то снова включил лампочку, а остальное уже не важно.
Я вернулась в комнату почти бегом. Впервые за много дней мне хотелось жить. Дышать. Смеяться. Всё внутри дрожало от какого-то тихого света.
Девчонки были на месте. Петра сидела на подоконнике, Хворь – у себя на кровати. Я вошла, как будто ничего не случилось, но с трудом сдерживала улыбку.
– Ну и что там? – спросила Петра, прищурившись. – Опять наорали?
– Неа, просто разговор, – ответила я как можно равнодушнее. – Ни о чём.
Я подошла к ней и неожиданно обняла. Сильно, тепло. Петра замерла, а потом хлопнула меня по плечу.
– Ты чего, с дуба рухнула?
– Просто спасибо, – сказала я. – За всё. Особенно за то, что ты тогда пропала и мне пришлось расследовать твое убийство!
Потом я подошла к Хвори и, не спрашивая, плюхнулась к ней на кровать, вытянулась поперёк и засмеялась. Не над чем-то конкретным. Просто от того, что снова могла смеяться.
– Совсем уже, – пробурчала Хворь, но не прогнала.
Я села, достала из тумбочки своё не съеденное печенье, и с аппетитом съела всё до последнего кусочка. Даже крошки с ладони.
– Нам нужен Твикс. Срочно, – сказала я. – Кто из мелких может сгонять на плац? Парни гуляют перед отбоем. Пусть передадут Башне. Но не один, а лучше сразу три.
– Ну ты и взялась. То в слёзы, то в обжорство, – покачала головой Петра, но уже улыбалась.
Я улеглась под одеяло Хвори. Холодное, как всегда, но это больше меня не тревожило. Сердце билось ровно. Голова пустая и лёгкая. Комната казалась не такой серой. А Клетка – не такой мрачной. Никаких объяснений. Никаких признаний. Я ничего не рассказала девчонкам. Пусть думают, что просто настроение выровнялось, а улыбаюсь как дура– я просто так!
Главное, у меня снова была надежда. Ворон переживает обо мне. Он скучает, он любит меня. А остальное– не важно.
Глава 25
Ворон
Я лежал в этой стерильной, слишком белой палате уже неделю. Думал, что сойду с ума на третий день, но оказалось – можно сойти с ума и на седьмой. Вокруг – тишина, редкие шаги медсестры за дверью, булькающие звуки капельницы, а внутри – только мысли о ней.
Мы не поехали в Москву. Отец испугался. Или, как он сказал, «решил не дергать организм». Мы остались в районном центре, в платном отделении, где даже одеяла пахли хлоркой и день стоил столько, сколько стоил бы в хорошей клинике в Москве. Видимо, у отца проснулась совесть. Мы ничего не обсуждаем, я с ним в контрах и не говорю ему ни слова, отвергаю принесенные фрукты и не беру в руки мой телефон, который он мне вернул. Не считая единственный звонка Иве, что мне позволили сделать.
Мне говорили, что стало лучше. По снимкам – затемнения в лёгких начали уходить, температура уже несколько дней держалась нормальной. Даже еда перестала казаться безвкусной. Но мне было всё равно. Я ел автоматически, пил таблетки, кивал врачам, недовольно смотрел на отца, когда он заходил, и ни о чём не спрашивал. Он тоже особо не говорил. Иногда садился на край кровати, смотрел в окно, а потом уходил.
Все эти дни я думал только о ней. Как она там. Что с ней. В голове бесконечно крутились воспоминания – ее лицо, когда она смеялась, ее глаза, когда она злилась, ее голос. Особенно – голос.
Ее образ постоянно смешивался с тревогой. А если она опять в карцере? За что-нибудь. Там же холодно. Не так, когда я попал туда впервые, вместе с осенью пришли серьезные холода, и мое воспаление легких тому подтверждение. Если она окажется там еще раз, ей некому будет передать еду и воду. Я это знаю. Она не должна туда попасть, ни при каких обстоятельствах. Я же обещал. Обещал, что всё будет иначе.
А сам лежу тут, как овощ. Дни идут. Я выздоравливаю, ничего не делаю и страшно от этого мучаюсь.
На восьмой день я проснулся раньше капельницы. За окном было ещё темно. Пульс бился где-то в горле. Я сел. Скинул одеяло. На цыпочках подошёл к двери, открыл – коридор пустой. Палаты ещё спали. Решение было принято так тихо, что даже не почувствовал, как оно выросло внутри. Я не мог больше ждать.
Я сбегу.
Не знаю как. Не знаю куда. Но я должен быть рядом. Я не хочу домой. Если меня так плющит, когда между нами всего сто километров, что будет когда будет несколько тысяч? Как я ей скажу: дорогая, ты пока поешь перловку и подмети дворы, я допью свой смузи, сидя в массажном кресле у окна, с видом на Храм Василя Блаженного, и начну думать, как тебя от туда доставать… Не, надо валить…
***
Я крадусь по коридору, стараясь не издавать ни звука и сжимаю в руке телефон. Вокруг темно, только тусклые лампы на потолке мигают в дежурном режиме. Каблуки медсестры щёлкают где-то в другом крыле, но сюда она, вроде, не идёт. Я почти у выхода. Тихо приоткрываю стеклянную дверь – улица. Резкий холод бьёт в лицо, как плетью. Асфальт мокрый, сырой. Тени деревьев на заборах. Дыхание вырывается облаками. У меня всё ещё лёгкое шуршание в груди, иногда кашель, но я сдерживаюсь. Становится хуже с каждым шагом – не по духу, по телу. Холод обжигает ноги, я в тапках. Куртки нет, руки дрожат. Я тупо стою у забора, как идиот, и понимаю, что если пойду сейчас – не дойду. Не продержусь. Меня просто развернёт, замороженного, на полпути. Рывком разворачиваюсь обратно. Обратно в корпус. Но не в палату, в небольшой закуток, который я приглядел, пока шарахался по больнице. Я видел как там переодеваются водители скорой. Пролезаю между ящиками, открываю одну из дверей. Мрак. Но внутри пахнет парами, дезинфекцией и чем-то человеческим. Нахожу бушлаты. Мятые, тяжёлые, пахнут чужими телами. Один – яркий, синий, с надписью «СКОРАЯ ПОМОЩЬ». Смешно. Мне подходит. Я надеваю его. Рукав немного короткий, на груди пятно – плевать. Шарю глазами по полу, вижу черные бурки. На вид– казенные. Берем! Батя заплатит. Пусть вычитает из совести.
Теперь снова на улицу. Ухожу через боковой проход, что ведёт к дворам. Позади слышен вой машины, кто-то громко хлопает дверью, но я исчезаю среди гаражей.
Город полусонный. Оранжевый свет фонарей едва скользит по асфальту. Сумки, редкие прохожие, воняет выхлопами. Я иду. Выхожу на первую широкую улицу. Пытаюсь сориентироваться. Сердце гремит в груди, ноги ноют от слабости, но мне всё равно. Я иду к ней.
Останавливаю мужика, который тащит пакеты. Он смотрит на меня, как на сумасшедшего.
– Извините... вы не знаете, в какую сторону идти к... исправительной школе? Закрытой. Спецучилище. Которое в лесу…
Он смотрит на меня задумчиво, потом показывает рукой.
– По трассе, вон за мостом направо. Потом прямо, километров восемьдесят. Пешком не дойдёшь, если повезёт – кто подкинет.
– Спасибо.
Я иду. Плечи ссутулились, руки в карманах бушлата. Он слишком большой, но держит тепло. На трассе шумно, мимо пролетают фуры, легковушки, чёрные силуэты автобусов. Я машу – никто не тормозит.
Иду. Шаг за шагом.
Кашель вырывается, с каждым разом больнее.Внутри уже даже не надежда – просто инерция. Час. Два. Язык на плече и дико хочется есть. И пить. Но нельзя сдаваться, надо собраться и идти к цели. Восемьдесят километров. Всего лишь!
Когда мой энтузиазм немного утихает и я плетусь со скоростью черепахи сзади раздается сигнал. Пронзительный, как плеть. Я оборачиваюсь. На трассе тормозит знакомая машина.
Из-за руля выходит отец. Сердце обрывается. Я ступаю назад, как зверь, которого загнали. Он идёт спокойно. Не орёт. Не бежит. Просто идёт.
Я стою, сжав кулаки, и знаю – сейчас снова будет война.
– В кого ты у нас такой придурок? – устало спрашивает отец, глядя на меня исподлобья. Подходит ближе, руки в карманах пальто, лицо серое от недосыпа и злости.
Я молчу, смотрю в сторону, дыхание вырывается облаками, в груди колет.
– Ты простужен, кашляешь как туберкулёзник, – продолжает он. – Ты лежишь в больнице, тебе ставят антибиотики, капельницы. А ты сбегаешь босиком по трассе в каком-то бушлате!
– Я не босиком, – мрачно говорю я. – Я в бурках! И мне лучше.
– Лучше? Ты видел себя в зеркало? Да ты белее снега, у тебя губы синие!
Я молчу.
– Пошли, Антон, – голос уже мягче. – Вернёмся в больницу, полежишь ещё пару дней, придёшь в себя. Потом поедем домой. Ты вернешься в школу, найдешь себе подработку, заработаешь денег, начнешь копить и заберешь свою девочку.
– Нет, – отвечаю резко, глядя ему прямо в лицо. – Я не вернусь. Я её не оставлю там. Ты не был в Клетке и ты не знаешь, как там живется. Ей нужно оттуда бежать.
– Антон...
– Не оставлю, ты слышишь?! Я обещал. Я ей обещал, и она ждёт. Ты не понимаешь. Ну давай ее заберем, ну пожалуйста!
Отец выдыхает, оборачивается к дороге, потом снова ко мне:
– Как я ее заберу? Она же не уличная собака! У нее должны быть родители или опекун, ее не могут отдать посторонним людям. Есть решение суда, оно должно быть исполнено. Ты ведешь себя как инфантильный дурак! Про это я и говорил. Сначала делаешь, потом думаешь! Поехали домой!
– Я же сказал: нет! Можешь запихать меня в тачку и я снова убегу. Не сейчас, так в Москве, убегу и приеду!
– Ладно. И что ты собираешься делать? Вот прямо сейчас. Влететь обратно в Клетку, как в кино? Через забор? Тебя туда уже не пустят! Твое дело пересмотрено, по закону– ты свободен.
– Да, – говорю я, сжимая кулаки. – Через забор. Не пустят, значит буду стоять у забора!
Он усмехается. Не злорадно, а с усталой иронией:
– А жить ты где собрался? В землянке? В берлоге с медведем?
– Может, и в землянке, – я огрызаюсь.
Отец стирает ладонью лицо. Он явно вымотан. Я вдруг вижу, какой он старый. Постарел за эти дни.
– Садись в машину, – говорит он, наконец. – Я подвезу. К воротам.
Я смотрю на него. Жду подвоха. Он не отводит взгляда.
– Обещаю, что просто довезу до ворот. А дальше сам. Буду ждать твоего звонка через пару часов с криками, что ты замерз, устал, голоден и хочешь забронировать хорошую сауну.
Я усмехаюсь, хрипло, на пределе. Потом киваю.
– Поехали.
И мы садимся в машину.
Едем молча, я смотрю, как за окном мельтешат деревья и это немного меня успокаивает. Отогревшись, становится легче дышать. Мне нравится, что отец не пытается со мной заговорить, но мне очень хочется, чтобы он понял, что это не просто мои капризы, не какая-нибудь блажь, это единственное верное решение. И я не хочу, чтобы он думал, что Ива какая-то малолетняя преступница.
– Ива... она не такая, как все. Ты ведь знаешь, что я не герой. Но она... она настоящая. Честная, добрая, справедливая, надежная, но по-детски наивная. И ты прав, ее жизнь очень непростая. Ее родители сектанты, увезли ее в поселение таких же, заставляли целыми днями молиться и работать. Очень жестко наказывали и били. Ива сбежала, скиталась по подъездам и подвалам. Старалась работать, но получалось не всегда. В Клетку попала за то, что украла жареную курицу… За курицу, представляешь?
Отец не перебивает. Он слушает, и я чувствую, что, может быть, он хотя бы что-то поймет.
– Не смей называть ее преступницей. Она умеет радоваться простым вещам. Защищает слабых, хотя ей самой нужна защита… Как и всем остальным. Но до них никому нет дела.
Я говорю, и мне трудно остановиться. Слова катятся сами, как вода, которой не удержать.
– В клетке ужасно… Воспитатели чистые фашисты, бьют, травят, морят голодом, за провинности запирают в подвале, без еды и воды. Иву тоже закрывали на пять суток, несколько раз подряд. Пять суток в темноте, на голом бетоне…
Отец смотрит вперёд, и я чувствую, что он меня понимает. Или, может быть, я просто хочу в это верить, хотя бы немного. Но я продолжаю дальше.
– Когда я только заехал, я видел, как директриса и главный воспитатель ночью тащили какой-то сверток. Как труп, завернутый в одеяло… – вспоминаю внезапно, – Кого они тащили? Оттуда постоянно бегут люди, кого-то возвращают, кто-то пропадает… Не удивлюсь, если они могли кого-нибудь забить насмерть.
Я закрываю глаза, потому что мне не хочется больше об этом говорить. Но дальше – я не могу молчать.
– Я не могу её оставить там. Я не могу. Я обещал ей, что заберу её. Я должен это сделать.
Отец вздыхает, я вижу, как его губы сжимаются. Он не говорит ни слова, а мы подъезжаем к Клетке. Я чувствую, как мой пульс ускоряется, и вроде бы я вот-вот схвачу этот шанс, который у меня есть, но он призрачный. На деле, мне очень страшно. Я же знаю, что батя прав. Меня не пустят и мне некуда идти. Но я все равно останусь. Я это твердо решил.
– Это грустная история, Антон, – говорит отец, и его голос звучит тоскливо. – Но, это не сказка, сын. Мы не можем просто так взять и выкрасть чужого ребёнка.
Слова как ледяная стена. Я замираю, не знаю, что ответить.
– Ты и так наделал много шума, – продолжает он, и я слышу в его голосе какую-то печаль, – Всё равно будет понятно, где её искать. С меня тут же слетят погоны, я не могу вас покрывать при моей должности.
Я на миг теряю дыхание, но вскоре собираю себя. Молчу. Он продолжает:
– Я тебе предложил хороший вариант. Ищи работу. Я не знаю, сколько ты там заработаешь, но хотя бы что-то. Ты можешь копить деньги, и тогда Иве будет куда вернуться. Не пори горячку…
– Я останусь здесь, – отвечаю мрачно, – Я буду искать работу в этом городе. Чтобы можно было приходить сюда, будем видеться через забор.
Отец какое-то время сидит молча, обреченно покачивая головой, потом тихо вздыхает и тянется к бардачку. Он достает из него свой кошелек, копошится в нем и передаёт мне двадцать тысяч, четырьмя купюрами, все деньги, что у него там лежали.
– Антибиотики доколи, придурок. И отвечай на мои звонки. Я скину тебе название лекарств, – он смотрит на меня как-то тяжело, как будто больше ничего не может сделать. – Здесь я никто, у них свое начальство. Доберусь домой и подам запрос, чтобы провели расследование, что здесь происходит. Но это время. Неизвестно сколько. И не понятно, каким будет результат, ты же понимаешь, что у подобных организаций может быть своя «крыша».
– Спасибо, – я сдержано киваю, убираю бабки в карман и изо всех сил стараюсь подавить новый приступ кашля, чтобы не расстраивать отца еще больше.
Батя кладет руку на моё плечо, и как бы утешая, говорит:
– Это место пошло тебе на пользу, Антон. Ты стал другим.
– Наверно, – отвечаю неуверенно, сильных изменений в себе я не вижу.
Я не могу сказать, что он прав. Я не знаю, что вообще может быть правдой после всего, что я пережил здесь. Но слышать эти слова от него почему-то приятно.
Я чувствую его тяжелую руку на своем плече в ворованном бушлате и подаюсь вперед, как маленький. Похоже, он реально уедет и от этого становится еще страшней. Но так надо. Я обнимаю его, всего на пару секунд, а потом медленно открываю дверцу машины и выбираюсь наружу. Отец запускает двигатель, его машина медленно трогается с места, а я остаюсь стоять и смотреть на ворота, в которые меня уже не пустят.
