Текст книги "Детки из клетки (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 26
Иванка
Новый день– новые хлопоты. После обеда у нас обязательные трудовые работы. Сегодня что-то новое, из области фантастики, раньше у нас такого никогда не было. Проводим озеленение Клетки, сажаем кустарники. Земля сырая, пальцы с трудом сгибаются от холода. Мы с девчонками копаем лунки, а Игнат всё таскает и таскает небольшие саженцы – какой-то странный сорт. Штук двадцать, не меньше. Листья у них жёлто-зелёные, как будто выгоревшие, но он уверяет, что весной зацветут, и «будет красиво». Не уверена, что ему вообще есть дело до красоты. Наверняка опять чей-то указ сверху. Но Клетка меняется на глазах, в ней появляются яркие краски и разбавляют извечную серость.
Я не жалуюсь. Руки мерзнут, спина ноет, сапоги проваливаются в грязь – но это лучше, чем сидеть в комнате и думать. Лучше, чем ждать. Хотя я всё равно жду.
От Ворона вестей пока нет, но я знаю, однажды они будут, главное, чтобы он поправился. Главное, что я уверена, что он не оставит меня здесь.
Я закрываю очередную яму землёй, приминаю ботинком, и куст шатается, словно пьяный. Смешно. Мы высаживаем что-то, что не приживётся. Здесь слишком холодно. Земля не та. Люди не те. Но Игнат сказал: «Приживётся». Может у него есть власть и над кустарниками, и они исполнят его приказы.
Я смотрю на пальцы – грязные, с заусеницами, ободранные – и думаю, что если кусты всё-таки выживут, может, и мы сможем. Главное – дожить до весны.
Внезапно слышу странный хруст. Тонкий, как если кто-то наступил на сухую ветку, осторожно, стараясь не выдать себя. Я замираю, ладонь остаётся на краю лунки, земля холодит кожу. Девчонки продолжают копать, значит не услышали. А я услышала.
И сразу – звук. Тихий, почти шёпот.
– Ива... Ива...
Мурашки пробегают по спине. Я поднимаю голову. Медленно, как будто не специально. И тогда вижу – за забором, между деревьями, в просвете между ветками. Ворон. Сердце громко бахает и пружинит о ребра.
Бледный, как снег, под глазами – тени, синяки, губы треснутые. Сейчас он очень похож на местного, без прежнего лоска. На нём огромная синяя куртка с серыми полосами, чужая, точно не его. Но он улыбается. По-настоящему. Счастливо. И от этого всё внутри переворачивается.
Он прикладывает палец к губам, показывает, чтобы я молчала. Я киваю. Я и так не собиралась говорить. Смотрю не него жадно, чтобы запомнить – как он стоит, как светится взгляд, как скрывается обратно в ветки, будто его и не было. А я улыбаюсь. Тоже по-настоящему. И снова наклоняюсь к земле, делаю вид, что копаю, кидаю в яму очередной ком грязи, но краем глаза слежу за той самой лапой ели, за которой сверкают его глаза. Он здесь. Вернулся! Теперь я точно доживу до весны! Вернее, чтобы выйти отсюда мне нужно ждать еще год, а это так долго… Мне так сложно совладать со своими эмоциями и стоять на месте. Хочется прямо здесь и сейчас. Я ловлю на себе еще один взгляд, глаза в глаза, медленно веду зрачками в сторону, слегла наклоняю голову в сторону мужского барака. Надеюсь, Ворон понимает, что я хочу, чтобы он обошел Клетку и вышел к месту откуда Башня принимает посылки, там самая широкая дыра между решетками. Вижу, что Антон сообразил, что к чему, он подмигивает мне и скрывается в ветках.
Я наклоняюсь к Петре, почти касаясь её плеча и осторожно шепчу, продолжая делать вид, что работаю.
– Помоги мне… Пожалуйста… Сделай что-нибудь. Срочно. Нужна громкая заварушка, только не драка. Обморок. Приступ. Травма – что угодно.
Петра оборачивается и смотрит на меня, как будто я сошла с ума.
– Что?
– Потом, – шиплю и морщу нос, – Падай и умирай. Умоляю!
Она всё ещё медлит, но я смотрю так, что, кажется, она понимает – выбора нет. Придется умирать, либо понарошку, либо по-настоящему. Петра делает шаг назад, хватается за голову, шатается и, не слишком артистично, но достаточно убедительно валится в сторону. Приземляется в грязь, стонет, закатывает глаза. Кто-то из девчонок вскрикивает. Начинается паника.
– Петра! Что с ней?
– Она дышит?
– Позовите кого-нибудь! Быстро!
Воспитатели бросаются к ней, все остальные тянутся следом. Вокруг Петры скапливается плотное кольцо людей. Всё внимание там. Все головы повернуты в другую сторону. Я уже бегу, хлюпая сапогами, оставляя на асфальте грязные, земляные следы. Петляю мимо корпусов, сердце колотится. За сараем, потом вдоль заброшенной дорожки, к задней стене мужского корпуса, туда, где почти не бывает людей. Торможу резко, потому что на этот раз Ворон не прячется в деревьях, стоит прямо у забора, сжимая в кулаках стальные прутья.
Я бросаюсь вперед, хватаю его за лицо, холодными и грязными пальцами, и почти не осознавая, что делаю, целую его прямо через решётки. Щеки впиваются в ледяное железо. Я почти не верю, что он здесь, что я снова могу его трогать. Его лицо под моими руками тёплое, такое знакомое, и ещё более дорогое, чем когда-либо. И в его глазах – радость, свет, который я думала, что потеряла. Он будто и правда светится. И вот он улыбается – так, как только он может улыбаться, с той самой улыбкой, которая может растопить весь холод вокруг. Он берёт мои руки, тянет меня ближе, его губы касаются моих пальцев, не обращая внимания, что они чумазые и грубые. Я забыла про крем, но сейчас мне за это не стыдно. Я забываю обо всём, кроме того, что он рядом, что он здесь.
Мы не можем нацеловаться, несмотря на то, что решётки очень мешают, но это не важно. Потому что его губы на моих, его руки вдавливают меня в забор, прижимая к себе. А я не могу остановиться. Я не хочу.
Только никогда нельзя забывать, где ты находишься. Потому что позади меня звучит знакомый, стальной голос, и я тут же понимаю, что с минуты на минуту попаду в карцер. Но оно того стоило.
– Вы выпили всю мою кровь, – говорит она с каким-то ненавистным спокойствием. – Ты что опять здесь делаешь, Воронов? К стенам спецшколы нельзя приближаться. Сейчас я вызову полицию!
Я не успеваю сказать ни слова, Ворон мгновенно реагирует. Он начинает говорить с такой грубостью, что я даже вздрагиваю. Я никогда не видела его таким.
– Отстань от неё, старая сука! – он выговаривает эти слова с особым остервенением, – Если кто-нибудь поднимет на неё руку или отправит ее в карцер, я выцеплю тебя и сверну тебе шею! Человечество скажет мне большое спасибо, а батя меня отмажет!
Геббельс не ждет, она закатывает глаза, словно вся эта сцена – не более чем неудобное недоразумение, во все горло зовет охрану и Игната. Ворон стоит, не двигаясь, пристально и угрожающе смотрит ей в глаза. Я хватаю его за рукав, тихо шепчу, не дождавшись её следующего слова.
– Пожалуйста, беги! Быстрее!
Он делает шаг назад, улыбается мне, а потом резко дергается, ловит мою голову и опять целует – быстро и страстно. Нагло. Прямо при директрисе. Антон опускает меня и сдает в сторону деревьев. Всё, что остаётся, – его запах в воздухе и ощущение того, что мне не хватало его целую вечность. Я смотрю ему в спину, улыбаясь.
Ладно, теперь можно и в карцер! Мне даже не страшно оборачиваться. Мой организм привык работать на страхе и желании выжить, но сейчас у него совершенно другое топливо.
Только к моему удивлению, меня отправляют не в карцер, меня возвращают к кустам и снова заставляют копать землю. Значит, старая стерва и правда испугалась, что ее серая империя и личная безопасность под угрозой.
Глава 27
Ворон
Сегодня десять дней, как я живу один. Правда отец уехал только два дня назад, до этого тусовался в городе и обрывал мне телефон, ждал когда я опомнюсь, но в итоге махнул на меня рукой, когда понял, что я не настроен ехать домой.
Моя двадцатка утекла, как песок. Семь тысяч– аренда комнаты в селе, по соседству с хозяйкой, шестидесятилетней женщиной по имени Елена, три тысячи– дешевая куртка, две– ботинки из кожзама, но на флисе, тысяча– уколы и шприцы, еще тысяча– бритва, пена, шампуни и зарядка на телефон, которую я забыл в больнице. И моя лучшая трата– два косаря, за шикарный зеленый велосипед Стелс, который мне не по возрасту и не по размеру. Оставалось всего четыре тысячи, на питание. В селе работы нет, и теперь я понимаю, почему друзья Башни доят наших, как телят. Но три дня назад я договорился с продавщицей в магазине– разгружаю коробки и таскаю их на склад. Грузчик забухал. Смена– пятьсот рублей. Охереть просто! Дешевле, чем чашка кофе, а работы на три часа, а то и на четыре. Их мало просто донести, надо расставить, сгрузить поддоны, оттащить в другое место, овощи из больших упаковок расфасовать по пластиковым корзинам, занести в торговый зал. Перетаскать мешки с картошкой, которую тут почему-то очень быстро сметают. Я выгляжу, как черт, чумазый и потный. Если работать без выходных, буду получать пятнадцать тысяч, вычитаем аренду, остается– восемь. Не представляю, как на них можно жить. Похоже, тоже нужно скупать картошку, она дешевая. Батя посмотрел на меня, устало хмыкнул и укатил. Напоследок, напомнил, что первая четверть одиннадцатого класса уже просрана, но официально я на домашнем обучении, и если не буду переодически выгружать задания и получать хотя бы тройки– получу зведюлей и поеду домой насильно. У Елены есть интернет, она любит турецкие сериалы, поэтому к компу пока не пробиться, но один раз, для приличия я что-то отправил.
Зато в моей новой жизни есть огромный плюс, у меня много свободного времени. Его хватает скататься на велосипеде в Клетку, побродить у забора минут сорок и вернуться назад, в село.
Старая собака Геббельс теперь у меня на крючке, я взял ее измором. Дней пять я просто кружил за забором, говорил в полный голос, орал, пел песни, параллельно дико кашлял, срывая им и зарядку, и построение, и отработку. Потому что парни и девчонки, не зависимо от смены, ржали. А искренний смех в Клетке не переносится, он отвергается на уровне идеи.
Геббельс и Игнат были бессильны, нет у нас такого закона, по которому нельзя ходить по лесу, орать и петь песни. Я же ничего не делаю, забор не трогаю, внутрь залезть не пытаюсь, просто развлекаю народ. Пару раз Игнат пытался меня выцепить, но пока он обходил плац и выходил за ворота, я уже орал с другой стороны, и ему приходилось кружить, будто мы играем в «кошки-мышки». В общем, администрация спецшколы тоже решила махнуть на меня рукой. Ваше гадское величество, королева пыток– Геббельс вышла за ворота сама, подозвала меня, а я чувствовал себя диким зверьком, боязливо выглядывал из-за елок и боялся засады. Только ее не было. Директриса сообщила, чтобы я завязывал разлагать обстановку, что после ужина у Ивы будет пятнадцать минут в день, чтобы выйти к забору за мужским бараком, туда, где она застукала нас в прошлый раз. Я чувствовал свою безоговорочную победу, ведь нам разрешили официальные свидания. На радостях сообщил, что отец точно может ехать домой и понял, что останусь здесь надолго. Честно говоря, я рассчитывал на его материальную помощь, но он был категоричен– сам, так сам. Если решил, что взрослый и не хочешь жить по батиным правилам, живи на восемь тысяч в месяц. А нас ведь двое. Мне же нужно принести Иве что-то из нормальной еды. Твикс теперь дорого… Максимум– Милки Вэй или вафля в шоколаде. А впереди зима… Нужна зимняя обувь и зимняя куртка. Надеюсь, батя вышлет посылку с моими вещами, иначе– вообще труба.
Сегодня у меня хорошее настроение. Настолько, что я даже не матерился, когда сводило пальцы, пока тащил ящики с морковью. Даже не злился, когда хозяйка забыла закрыть за собой кран и залила половину моего угла. Сегодня – день рождения Ивы.
Я закончил работу пораньше, наспех разбросал овощи и не стал тащить много картошки, чтобы остались силы. Оделся потеплее, закинул на спину рюкзак, который мне дала поносить Елена и выкатил свой дурацкий зелёный велосипед. Он маленький, скрипучий, но я его обожаю. В рюкзаке – сок и маленький торт, размером чуть больше пироженки. Аккуратно запакован, плотно, чтобы не болтался. Он не очень симпатичный и не очень праздничный, просто корж залитый шоколадом, но в магазине сказали, что он самый свежий.
Я ехал медленно, по обочине, аккуратно объезжая кочки. Берёг этот торт как великую ценность, но я все равно немного его помял и смазал крем в углу, но это не важно, со свечкой выглядит довольно неплохо.
К забору я подъехал чуть раньше. Велосипед бросил у дерева, сам встал у решетки, начал ходить вдоль колючки, заглядывать между деревьями. Всё, как обычно – ни одного признака, что кто-то идёт. Но я знаю: она выйдет. Ей дадут её пятнадцать минут. Геббельс может быть кем угодно, но правила, похоже, решила соблюдать.
Я жду. У меня сердце колотится, будто я снова мелкий и бегу с запиской в третий «Б». Только теперь я стою в лесу, весь в грязи, с дохлой зарплатой, и у меня в рюкзаке дурацкий торт для самой важной девчонки на свете. Она выходит из-за угла мужского барака, медленно, как будто не хочет спугнуть момент. Волосы немного растрёпаны, руки в карманах, а на лице – улыбка. Такая, как я люблю. Настоящая, широкая, как солнце сквозь тучи. Она идёт ко мне – и всё вокруг отступает.
Я хватаюсь за прутья забора и не могу не улыбаться в ответ. Господи, какая же она красивая. Даже в этой дурацкой куртке, даже с землёй под ногтями и носом, покрасневшим от холода. Её глаза сияют так, будто это не Клетка, а праздник где-то в другой жизни.
Мы целуемся – коротко, быстро, но этого хватает. Потом просто стоим, прижавшись лбами к решетке, обнявшись через неё, как можем. Я чувствую, как её пальцы сжимаются у меня на плечах, и мне не нужно ничего говорить. Просто быть рядом – уже подарок.
Я почти забываю, зачем пришёл. Но потом спохватываюсь.
– Вот я олень! С Днем Рожденья, любимая! – говорю виновато, отстёгиваю рюкзак, достаю коробочку и, стараясь не уронить, ставлю её на край бетонного основания забора. – Это тебе. Он… ну, маленький. Но сладкий. Как ты.
Она смотрит, как я открываю крышку, достаю спичку, чиркаю, зажигаю единственную свечу – тонкую, белую. Ветер треплет пламя, но оно держится.
– Загадай желание, – говорю я, и смотрю, как она смотрит на огонёк.
Ива закрывает глаза, губы шевелятся едва-едва. Потом она открывает их, и одним коротким дыханием сдувает пламя.
Я улыбаюсь.
– Ну? Что загадала?
Она смотрит на меня и не отвечает. Только улыбается.
И я понимаю: если скажет – не сбудется.
– Загадала, – отвечает с загадочной улыбкой.
– Вот почему ты еще такая мелкая ? – говорю я, качая головой, глядя на неё. – Всего семнадцать. Была бы моей ровесницей – мы бы уже отмечали нормально, за воротами. С шампанским и лобстерами.
Я ухмыляюсь, но в ту же секунду вижу, как она немного поникла. Совсем чуть-чуть – уголок губ дрогнул, взгляд скользнул в сторону. Я сразу всё понимаю. Говорю же, дурак…
– Эй, – произношу мягче. – Прости. Я не то хотел сказать. Мне просто так хочется, чтобы ты уже была свободна. Хочется поскорее обняться по-человечески, а не через чёртов забор.
Она кивает, снова улыбается, но уже иначе. Тише. Я тянусь за коробочкой с тортом, открываю её, приподнимаю вверх.
– Давай есть. Без ложек, как варвары.
И мы едим. Откусываем по очереди, осторожно передавая друг другу через прутья забора. Она смеётся, когда крем попадает мне на нос. Я делаю вид, что не замечаю, чтобы была причина улыбаться подольше. Между нами металл и колючка, кажется, будто её нет вовсе.
– Блин, – говорю, глядя на её руки в шоколадных крошках, – Ну как я забыл про ложки! Вообще, я хотел, чтобы всё было как в кино. Подарок, свечки, бокалы. Но…
Замираю, опуская взгляд.
– На подарок денег нет, прости. Но я куплю его. Обязательно. Как только мы выберемся отсюда. Когда поедем в Москву.
Я говорю это уверенно. Потому что знаю – мы выберемся. И будет день, когда её день рождения мы встретим совсем по-другому.
– Мне не нужен никакой подарок, – тихо говорит Ива, и в её голосе нет ни капли лжи. Только тепло. – Свой главный подарок я уже получила.
Она смотрит прямо в меня, и мне становится как-то не по себе. Слишком много в этом взгляде. Как будто я для неё целый мир. А я… я с пустым карманом, в дешёвой куртке, с тортом без ложек.
Но она не отводит взгляда. Напротив, слегка улыбается и вдруг добавляет:
– Зато у меня есть кое-что для тебя.
Я удивлён, но ничего не успеваю спросить. Она достаёт из кармана маленький, уже начатый тюбик крема. Самый обычный, аптечный. Просовывает руку через решётку и кладёт его мне в нагрудный карман.
– Лучше сразу начать мазать, пока не растрескались…
Потом берёт мои руки в свои, осторожно, проводит пальцами по моей коже. Грубой. Шершавой. С непривычки она стала сухой, так быстро, на костяшках – мелкие трещинки, на ладонях – мозоли от коробок и картошки.
Она мягко гладит мои кисти, и я вдруг чувствую стыд. До кончиков ушей.
– Извини… они такие… – начинаю я, но Ива перебивает:
– Напоминаю тебе, что когда я выдергивала свою руку из твоей ладони, чтобы ты не трогал мои шрамы и обветренную кожу, ты сказал, что мне нужен психолог, – Ива произносит со смешком.
И я ненадолго замолкаю. Потому что в такие моменты слов не хватает.
– Обещаю, следующий твой День Рождения будет совсем другим. Намного лучше. Без забора. Без мерзкой земли под ногами. Куплю тебе нормальный торт. Большой. С фруктами. Подарок будет, с бантом. Хочешь – даже свечей сто пятьдесят воткнём.
Она улыбается, качает головой, и склоняет голову набок.
– Антон, – говорит она тихо, – Это самый лучший День Рождения в моей жизни.
Я удивлён. Хотел было возразить, но она продолжает:
– Потому что впервые я чувствую, что я – не одна. Что меня любят. Что обо мне заботятся. Не потому что обязаны. А просто так.
Она берёт мои руки снова. Тепло её пальцев проходит сквозь меня.
– Спасибо, – шепчет. – За то, что ты есть. За то, что разглядел меня. Не испугался. Не прошёл мимо. За то, что ты остался здесь, и теперь тебе приходится очень несладко. Я… очень тебя люблю.
Я стою, как пришибленный, держась за прутья, будто за неё. И знаю, что даже если бы сейчас не было торта и свечи, мое настроение бы все равно было праздничным.
Все не зря. Абсолютно все.
Глава 28
Иванка
Первая снежинка упала мне на щеку и сразу растаяла, оставив крошечную мокрую дорожку. Я подняла голову и увидела, как над плацем кружится тонкая белая пыль. Снег. Настоящий снег.
Он сразу таял на бетоне, оставляя небольшие пятна воды. Жаль, что тает, но даже если он не ляжет ковром, даже если через час не останется и следа – всё вокруг изменилось. Стало не таким серым. В воздухе пахло свежестью, будто кто-то открыл окно в другой мир.
Я стою, зябко кутаясь в тонкую куртку, и смотрю, как снежинки кружатся в свете прожекторов. Конец октября, слишком рано для снега даже для наших мест. Обычно он приходит позже – тяжёлый, мокрый, противный. А сегодня он лёгкий, тихий, почти волшебный.
В груди тепло. Мне кажется, что вместе с этими первыми снежинками на нас упала какая-то новая жизнь. Чуть более настоящая, чем та, в которой мы жили всё это время.
Последние дни в Клетке происходят странные вещи. Очень странные.
Геббельс исчезла. Игнат тоже. Нет злой старшей воспитательницы, которая обычно ходила по баракам, как цербер, ловя нас на каждой лишней минуте отдыха. Исчезли многие – воспитатели, охранники, те, кто создавал здесь фон вечного напряжения. Будто половину лагеря просто выключили.
Сначала мы не понимали, что происходит, ждали подвоха, но он до сих пор не случился.
Четвёртый день нас почти не контролируют. Никто не считает, сколько человек на плацу, никто не загоняет обратно на отработку, никто не обрывает крики в столовой, не следит за качеством выполнения работ или зарядки. А главное: больше никто не контролирует женскую и мужскую смену, мы снова перемешаны.
Пара оставшихся воспитателей выглядели так, словно сами не знали, что им делать, и даже немного нас побаивались. Они просто бродили где-то неподалёку, особо не вмешиваясь.
Атмосфера в спецшколе поменялась до неузнаваемости. Пропало привычное напряжение, когда каждую секунду ждёшь окрика или удара.
Сначала было даже страшно – так тихо и свободно было вокруг. А потом в Клетке начал появляться смех: сначала тихий, осторожный, а позже – радостный и громкий.
Мы на самовыгуле. Будто нас отпустили с короткого поводка и не спешили вернуть обратно.
Ах, как жаль, что Ворон не застал эти замечательные времена. Представляю, как классно мы бы провели время – наверняка снова бы полежали на крыше, наблюдая не за звёздами, а за спускающимися снежинками.
Но пока я не вижу даже Ворона.
Его нет уже два дня. Наше место за мужским бараком, между ельником и забором, пустует и, наверное, тоже скучает без наших поцелуев и смешков.
В воскресенье я прождала его зря – стояла около двух часов, даже замёрзла, а он так и не появился.
Зато к вечеру Башня принёс мне записку, которую его друзья передали из села. Настоящая экспресс-телеграмма!
Открывать было волнительно, но примерно такое объяснение я уже рисовала в своей голове.
Ворон упал с велосипеда – влетел в канаву на спуске к селу, растянул запястье. Теперь сидеть на велике он не может, да и работать тоже – лежит на больничном.
Написано коряво, левой рукой. Моё беспокойство только выросло.
Это не серьёзная травма, но даже такую ему получать никак нельзя. Антону платят каждый день – за смену. А значит, без работы – без денег. И зима на носу. Всё из-за меня...
Помимо безумной влюблённости, во мне есть ещё одно чувство, которое не даёт мне покоя. Вина.
Ворон мог бы жить другой жизнью. Лёгкой, нормальной. Уехать домой, где его ждали бы деньги, тепло, родители. Нормально учиться, встречаться с друзьями, заниматься чем хочет.
А вместо этого он остался здесь – в глухом селе, в холодной комнате у какой-то Елены, в дешёвой одежде, работая грузчиком за копейки. Только ради того, чтобы видеть меня. Чтобы стоять у забора и ждать. Чтобы приносить мне шоколадные батончики или фрукты.
Я понимаю, как много это значит. И как тяжело ему, даже если он никогда об этом не скажет.
Мне безумно дорого всё, что он делает. Каждая его жертва. Каждое его упрямое "я справлюсь".
Я люблю его за это ещё сильнее. Но в то же время я хочу, чтобы ему было хорошо, комфортно и спокойно.
Я не хочу быть причиной его бедности, холода, боли в растянутом запястье. И больше всего я боюсь, что однажды он устанет. Что пожалеет. Что захочет вернуться в ту лёгкую жизнь, которая ему по праву принадлежала.
Но пока я сижу здесь, а он там – где-то в селе, с перебинтованной рукой и пустыми карманами – я знаю одно:
Я никогда не позволю себе забыть, сколько он для меня сделал.
И если понадобится, я тоже сделаю для него что-то важное. И я уже примерно представляю, что.
Утро началось рутинно.
Мы высыпали на плац, как всегда – сонные, мятые, в тёплых куртках, по привычке сбиваясь в кучку около бараков. Было прохладно, воздух пах чем-то острым – смесью мокрого бетона и первых заморозков.
Воспитатели снова построили нас в шеренги. Строго, но без прежнего остервенения. Теперь всё выглядело как-то... формально. Механически.
Раньше над плацем обязательно звучал гимн, скрипучий и фальшивый из старых динамиков на столбах. Сегодня – тишина. Только ветер шуршал по пустым дорожкам и стучал в железную обшивку столовой.
Мы переглядывались, зевали, лениво разговаривали – пока воспитатели не вытянулись в струны. И мы за ними. Как дрессированные псы.
Из дверей учебного корпуса вышел мужчина.
Невысокий, плотный, с приятной внешностью – тёмные волосы, аккуратная стрижка, чистое серое пальто. Он шёл спокойно, без напускной строгости.
Остановился перед нами, положил руки за спину и оглядел плац взглядом, в котором, к удивлению, не было ни злости, ни презрения.
– Доброе утро, ребята, – сказал он. Голос был ровный, спокойный, почти дружелюбный.
Мы молчали, боясь шевельнуться.
Мужчина продолжил:
– Меня зовут Сергей Владимирович. Я буду временно исполнять обязанности директора вашего учреждения.
По рядам пробежал лёгкий шорох – кто-то передёрнул плечами, кто-то невольно переглянулся. Клетка без Геббельса. Невероятно.
– В ближайшие дни в школу прибудут новые воспитатели, – продолжил он. – Мы будем стараться наладить здесь порядок и нормальные условия. Я хочу установить с вами контакт. Я здесь человек новый и прошу отнестись ко мне с уважением и пониманием. Взамен обещаю относиться к вам так же. Если у кого-то есть вопросы или проблемы – моя дверь всегда открыта.
Он остановился, давая нам время переварить его слова.
– И отдельная просьба: пока штат укомплектован не полностью, воспитателям тяжело следить за порядком и безопасностью. Было бы хорошо, если старшие воспитанники помогли бы с организацией учебного процесса и дежурством в столовой.
Желаю всем хорошего дня.
Он повернулся и спокойно ушёл обратно в здание.
Мы стояли ещё какое-то время, не зная, что делать.
Впервые за долгое время никто не орал на нас, не толкал, не приказывал быстро разбегаться.
Словно в Клетке кто-то выдернул старый, заржавевший механизм и поставил на его место другой – пока неизвестный, подозрительный.
Я смотрела ему вслед и чувствовала, как где-то внутри осторожно пробивается что-то новое. Надежда. Очень маленькая, едва заметная. Но живая.
День прошёл удивительно спокойно.
Без воплей, без бессмысленных построений, без вечной беготни туда-сюда. Всё шло своим чередом: уроки, обед, час на улице – и никто не сорвался на крик. Даже воспитатели, что остались, словно боялись нарушить хрупкую тишину.
В установленный Геббельсом час я снова пошла к нашему месту за мужским бараком. Деревья, тонкий слой инея на ветках, хруст под ногами... Но за забором – пусто. Ворона не было.
Значит, рука всё ещё болит. Значит, он не может добраться сюда.
Я остановилась, обняла себя за плечи и стояла так минут пятнадцать, вглядываясь в лес, словно надеясь, что он всё-таки появится из-за елей. Но нет.
Я скучаю по нему так сильно. И волнуюсь за его здоровье.
На обратном пути, пока я шла, опустив голову и разглядывая собственные ботинки, я буквально лоб в лоб столкнулась с новым директором.
Я вздрогнула, замерла на месте, как мышь перед удавом. Внутри всё сжалось от страха: вот сейчас заорёт, спросит, почему я не в бараке, почему шатаюсь одна... И я опять нарвусь на выговор или какую-нибудь идиотскую кару.
Но он просто остановился, посмотрел на меня спокойным взглядом – и... кивнул.
А потом ещё и улыбнулся. Ненавязчиво, тепло, как будто ничего страшного не произошло.
Я остолбенела, не зная, что делать, а он, как ни в чём не бывало, пошёл дальше своей дорогой.
Я стояла на месте ещё долго, глядя ему вслед.
Нас запугали до такой степени, что нам даже страшно просто передвигаться по лагерю.
Неужели всё изменится?
Как же хочется поскорее увидеть Антона, чтобы обо всём ему рассказать.
