Текст книги "Детки из клетки (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 29

Ворон

Всё утро я лежал на продавленном диване, упершись пяткой в подлокотник. С улицы тянуло сыростью и дымом: в селе начали топить печи. В комнате было прохладно, и я натянул на себя старый плед с оленями, который Елена нашла где-то в пыльной кладовке.

На столе остался недоеденный пирог. Я отломил кусок – крошки посыпались на колени. Вкусный. С вишней и какой-то странной приправой, но вкусный. Елена старалась как могла, хоть денег я ей сейчас отдать не мог ни копейки. Хотела накормить, будто это хоть что-то меняет. Хоть чуть-чуть легче.

Запястье почти не болело. Только ноющая тяжесть, когда сгибаешь кисть резко. Вчера я попробовал снова покатить велик – не вышло. Далеко не доеду, особенно по ухабам. Да и что я там сделаю с одной рукой – разве что еще раз навернусь в канаву.

Я скучал. Так скучал по Иве, что аж зубы сводило. Будто часть меня осталась там, за забором. И тянула обратно. Но ничего, мне уже лучше, со дня на день увидимся.

Я отломил ещё кусок пирога, когда завибрировал телефон. Я вздрогнул, чуть не уронив и пирог, и сам телефон на пол. Кто бы это? Отец, кто же еще. Пацаны как-то быстро про меня забыли.

Я глухо вздохнул и ответил.

– Да.

– Антон, привет. Как дела? Как рука? – голос отца был спокойным, даже каким-то отстранённым.

– Уже лучше, – буркнул я. – Через пару дней снова смогу работать.

– Это хорошо, – короткая пауза. Потом отец заговорил быстрее, как будто торопился всё выговорить: – Слушай. Есть новости по твоей Клетке.

Я сжал телефон крепче.

– Какие?

– Проверка началась. Директора прижали, дает показания. Но в своих словах очень острожна, лишнего не говорит. То, что вытаскивали в одеяле, скорее всего, стройматериалы.

– Чего? – я моргнул.

– Линолеум, ковролин, какие-то доски. По документам всё это доставили в лагерь, а на деле – сам понимаешь, сперли. Всё украли и увезли.

– И что будет дальше? – спросил я.

– Пока официально вменяют только растрату и воровство.

Он замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями.

– По поводу остального– пока ничего, надо копать.

– Что значит – ничего? – я почти вскочил с дивана, забыв про руку. – Они же изверги. Хрен с ним, с линолеумом!

– Я знаю, Антон. – Голос отца стал тяжёлым. – Я в курсе. Так просто это не делается. Следователи должны приехать отдельно. Будут опрашивать детей. По одному. Главное, чтобы никто не спасовал и не испугался, надо рассказывать все, как есть.

Я молчал. Невозможно было уместить всё это в голове. Стройматериалы, проверки, расследования...

– Не так быстро сын. Главное, что этот клубок подцепили, так и раскрутят потихоньку, – сказал отец, уже тише. – Скоро начнётся заваруха. Но, может быть, хоть теперь всё получится. Я держу связь с местным следователем.

Я не ответил. Только глядел в окно, на мутное серое небо. Телефон в руке стал тяжёлым. Я выключил его, сунул под подушку, сел, подтянув колени к груди.

Не известно на сколько это затянется, а надо как-то жить дальше. Придумать что-то. Деньги почти кончились. Велосипед был ещё цел, но с моей рукой я не могу на нём далеко уехать. Работать пока тоже не могу. Остаться в комнате и сидеть? Смотреть в потолок?

Нет.

Надо выбираться. Хотя бы дойти до неё. Хоть одним крылом – но добраться.

Я встал и подошёл к окну. За околицей начинался лес, а где-то там, за километрами бетона, была она.

И ради неё надо поправляться быстрее.

Всё решилось как-то само собой.

Я просидел у окна минут десять, глядя в серую пустоту, а потом натянул на себя куртку, замотал шею шарфом и вышел. Велосипед я брать не стал – смысла не было: одна рука не работает как надо, на кочках свалюсь снова. Пешком. Только так.

Шаг первый – к широкой дороге, через село. Потом через лес. Потом вдоль старой проселочной тропки, до забора Клетки. Пахло мокрыми листьями и дымом. Под ногами хлюпала грязь, где-то далеко стучал молоток – видно, кто-то чинил крышу перед зимой. Солнца почти не было, только серое мутное небо, из которого капало что-то мелкое, будто бы дождь с намёком на снег.

Шел медленно. Рука ныла, как старый гвоздь в стене, но я старался не обращать внимания. Главное – идти.

Денег в карманах не было. Ни копейки.

Через сорок минут я вышел к опушке. Издали видно лагерь – плоские крыши бараков, голые деревья вокруг, кусок старого бетонного забора. И пустой плац. Я замер. Сердце забилось чаще. Не было ни привычного лая охраны, ни криков. Даже надзирателей почти не видно.

Странно. Очень странно.

Я пошёл вдоль забора, привычной тропкой к нашему месту – там, за ельником. Сколько раз мы здесь встречались прячась от людей, от взглядов, от мира.

Подошёл ближе. Лес тихо шуршал ветками над головой. Снег с дождём редкими хлопьями падал на землю.

Я остановился у забора. Тонкая серебристая проволока наверху блестела в свете пасмурного дня. Где ты сейчас, Ива? На уроках? В бараке? Может, тоже стоишь где-то неподалеку, чувствуя, что я рядом?

Я опустился на корточки, прислонился к холодному бетону заборной стены, ноги с непривычки гудели, но я пришел раньше назначенного времени, успею отдохнуть.

Я сидел у забора, уронив голову на здоровую руку, когда вдруг услышал лёгкие шаги. Поднял глаза – сердце ухнуло вниз. Не Ива. Петра.

Она быстро шла по тропинке между забором и бараком, кутаясь в куртку, волосы её были заплетены в две небрежные косички. Увидев меня, Петра замедлила шаг, помахала рукой и подошла ближе.

Я поднялся. В груди – тяжесть. Где Ива?

Петра, будто почувствовав мою тревогу, сразу заговорила:

– Привет, Ворон. Иванка отправила посмотреть, не пришел ли ты, она не может сейчас выйти, – Петра понизила голос и, перегнувшись к забору, добавила. – Следователи приехали. Она в очереди сидит, ждет.

Я моргнул.

– Следователи?

Петра кивнула.

– Да. Меня уже опросили. Всех вызывают по очереди, спрашивают, как тут жили, что видели... Про Геббельса, Игната, про всё.

Я стоял, не зная, что сказать. Вместо страха в груди медленно расползалось странное тепло. Значит, это не просто слухи. Значит, в Клетке действительно что-то меняется.

– Не волнуйся, у нее все в порядке. Мы в последние дни живем, как в санатории, – сказала Петра, улыбнувшись.

Я улыбнулся в ответ, криво, но от души. Как хорошо, что это место начинает меняться. Даже если мне удастся вытащить отсюда Иву, есть же и все остальные, которых нельзя оставить вот так.

Петра подошла вплотную к забору и протянула руку через решетку. Я почувствовал, как её пальцы суют что-то в карман моей куртки.

– Что это? – нахмурился я, засовывая руку в карман.

Деньги, несколько тысячных купюр. Я застыл, смотря остолбенело, то на нее, то на бабки.

– Это тебе, – спокойно сказала Петра, поправляя куртку на плече. – Я знаю, ты сейчас работать не можешь. А мне они пока всё равно ни к чему.

– Эй, эй, стой. – я попытался всучить их обратно, но Петра их не брала. – Мне не надо. Я сам справлюсь.

Деньги жгли ладонь, как будто я держал что-то запрещенное. Но она лишь усмехнулась, совсем по-взрослому.

– Вернёшь потом, уверена, в другом месте тебе будет проще заработать. – она пожала плечами. – А пока просто возьми и не геройствуй. Надо уметь принимать помощь, когда ты слаб. И не забывать помогать другим, когда они слабые.

Я смотрел на неё – маленькую, жилистую, с потёртой курткой и косичками. Девчонку, которую даже другие ребята здесь не всегда воспринимали за человека. Биомусор, проститутка. Без семьи, без будущего. Никому не нужная. Вечно используемая.

И вот она – первая, кто протянул мне руку помощи. Так, будто это было нормально.

Я кивнул. Негромко, с комком в горле.

– Спасибо, Петра.

Она ничего не ответила, только улыбнулась коротко и побежала к корпусу, почти сразу растворившись за углом.

Я остался стоять один, с деньгами в кармане и странным ощущением внутри – смесью благодарности и какой-то немой, почти беззвучной злости.

На этот мир. На людей. На то, как часто неправы те, кто считают себя лучше других. А ещё – с желанием сделать хоть что-то хорошее. Для неё. Для Ивы. Для всех, кто ещё не совсем разучился быть людьми.

Я решил еще немного постоять у забора. Было холодно, запястье ныло под повязкой, а забор, казалось, становился всё выше и непреодолимее. Но что-то держало меня здесь. И не зря.

Через полчаса я увидел её. Ива выбежала из-за угла, как метеор, щеки розовые, глаза сияют, волосы выбились из-под шапки. Моя девочка.

Я подался к забору, вцепился в решетку руками, забыв о боли. Ива тоже припала ближе, и мы встретились губами через холодные прутья.

Как же сильно я скучал. Как будто тысячу лет не видел её.

Мы стояли так, молча, прижавшись друг к другу лбами, цепляясь пальцами за сетку, словно через неё можно было согреться.

– Я так по тебе соскучилась, – шептала Ива, целуя мои пальцы. – Так сильно...

– Я тоже, Ива... – выдохнул я, и ком застрял в горле. – Я с ума схожу без тебя.

Мы ещё долго шептались, тихо смеялись, касались друг друга сквозь ледяные прутья. Хотелось забрать её отсюда прямо сейчас, хоть на край света. Но пока это невозможно.

– Ну как твой допрос? – я решил поговорить по делу.

– Всё прошло хорошо. Мне не пришлось привирать, нашлось очень много желающих поделиться впечатлениями. Я не одна такая. Нас всех опросили. Всё как надо. Так что теперь только ждать, когда будет суд.

Я облегчённо выдохнул. Зло, которое они творили, наконец-то начнёт исчезать.

– Надеюсь, все скоро изменится, – я сказал с надеждой.

– Уверена, что изменится, – кивнула Ива, а потом посмотрела на меня почему-то виновато, – Кстати, об этом… Мне нужно с тобой поговорить. Только не перебивай и дослушай!

Я напрягся и ответил ей необычайно серьезным взглядом.

– Я тут подумала... Восемнадцать мне только через год. Целый год. Это так долго… Тебе нет смысла ждать меня здесь, лучше поехать домой….

Я поморщился, будто получил удар.

– Ива, нет. Ты что... Я не брошу тебя здесь!

– Ты меня не бросишь, – быстро сказала она, запуская пальцы в дырку между прутьями и касаясь моих волос. – Просто... Здесь мы можем видеться, да. Но ты подумай о том, что будет потом. Ты завалишь школьные экзамены и никуда не поступишь, останешься работать грузчиком. Я выйду из Клетки и мы останемся жить в селе, потому что у нас не будет денег на переезд. Я тоже пойду работать в магазин… Разве это та жизнь, которую ты мне обещал?

Я замер, не зная, что сказать. В груди всё скрутило.

– У нас не будет ни кино, ни кафе, ни прогулок по парку.

Ива хитро прищурилась. Улыбнулась.

– А если ты поедешь домой, нормально закончишь школу, поступишь в универ, найдешь себе подработку… – пропела она, совсем по-детски. – Мы сможем жить намного лучше. Я же тебя люблю. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. У нас было…

– У меня будет хорошо только с тобой, – буркнул я.

– Так ты сделаешь всё правильно. Ради нас, ну пожалуйста! – она опять протянула руку, погладила меня по щеке через сетку. – Ты же сильный. Ты сможешь. Ты говорил, что в Москве даже гастарбайтеры получают прилично. А здесь нет работы даже у специалистов… Всего лишь год, Антон… Зато все будет по-человечески, по-взрослому… Уверена, ты придумаешь, как мне пронести сюда телефон и мы сможем разговаривать….

Я тяжело вздохнул и уткнулся лбом в её ладонь.

– Я подумаю, – хрипло сказал я. – Но только потому, что ты так просишь.

Ива счастливо заулыбалась, снова поцеловала меня через решетку.

– Ты самый лучший, – прошептала она. – Самый-самый... И я тебя очень люблю. И моя любовь не станет меньше на расстоянии. Уверена, что и твоя не станет.

Я ничего не ответил. Просто стоял там, чувствуя, как её тепло проходит сквозь холодную сталь забора прямо мне в сердце.

Глава 30

Иванка

Клетка все меньше похожа на клетку. В это трудно поверить, но я чувствую, как атмосфера вокруг стала другой. Вроде бы всё было на своём месте – стены, решетки, пустые дорожки, которые не менялись годами. Но теперь что-то стало по-настоящему иным. Всё вокруг словно расправило плечи и выдохнуло. Даже в воздухе было что-то новое – лёгкое и живое.

С новым директором всё изменилось. Не так, как мы думали. Не в первый день, но изменения, которые начались, продолжают набирать силу. К нам начали относиться как к людям, не как к пленникам или маргиналам, как к детям. Это было удивительно, даже не верилось, что в Клетке могут быть такие перемены.

Никто не кричал, не брался за палку, не устраивал допросов из-за мелочей. Новые воспитатели были нормальные, а уцелевшие старые стали спокойнее, как будто сами не могли поверить, что за ними не будет следить глаза старших наставников, что никто не будет постоянно контролировать каждое движение.

Мы могли общаться друг с другом без страха, не сжиматься, не трястись от взгляда кого-то сверху. Местные обитатели, которые казались угрюмым и закрытым народом, вдруг расцвели. Как будто они поняли, что можно жить по-человечески, что не нужно держаться в страхе. Нам стали устраивать вечера досуга, и даже привезли телевизор. Сначала это было странно, даже немного комично, но вскоре все втянулись. На фоне серых стен и бесконечной однообразной работы мы вдруг смогли посмеяться. Удивительно, как даже такая маленькая вещь, как совместный просмотр семейного фильма, могла стать таким важным моментом.

К нашему удивлению нам организовали концерт, желающие могли подготовить свои номера, а те, кто не нашел в себе таланта, наблюдали за представлением. Простенький, но всё равно концерт. Мы сидели, завернувшись в свои куртки, на деревянных скамейках, и смотрели, как Петра вышла на сцену и начала петь. Пела она не профессионально, даже немного фальшиво, но искренне. Никто не смеялся. И она была не единственной, кто удивил нас. Бастинда, которая всегда была просто молчаливым гигантом, вдруг объявила, что умеет танцевать. Мы сначала не поверили, а потом, когда она встала и начала двигаться под музыку, поняли, что она не шутила. Казалось, что весь лагерь замер, глядя на неё. Я смотрела, как она танцует с такой лёгкостью и грацией, что даже было немного неловко. А Котелок... Он стал настоящей звездой. Этот мелкий и суетной мальчишка смог удивить всех. Во время концерта он подошёл к импровизированной сцене и, казалось, забыл все свои тревоги. Он встал, достал из кармана бумажку, и начал читать стихотворение. Такое… глубокое. Мы сидели, поражённые. Он говорил не просто слова, а словно показывал нам свою душу. Внутри меня что-то сжалось от того, как это было красиво. Чисто, наивно, не всегда в рифму, но очень трогательно. Я понимала, что все, кто здесь был, скрывают что-то большее, чем мы привыкли видеть.

Башня... Мы все знали, что ему будет сложнее всего не попасть в подобное заведение еще раз, дома его жизнь совсем не простая. У его матери шестеро детей и он самый старший. Мать пьет и не работает, поэтому он пытался заработать даже из Клетки. Он был одним из тех, кто всегда следил за порядком, но не напрямую, он пугал одним своим видом, не прикладывая усилий. Теперь его официально назначили старшим, и он стал чуть ли не воспитателем. Он занимался организацией концерта. Помогал ему, конечно, Чича. Не только в этом, во всем. Как истинная шестерка, он был везде и повсюду. Вертелся около Башни, ловил каждое слово, первым бросался выполнять приказы. Его можно было увидеть везде: то он помогал организовать очередь в столовую, то проверял, как мы прибрали территорию, то бегал за какими-то списками для учителей. Иногда казалось, что у него есть клон, потому что он одновременно оказывался сразу в нескольких местах. И хотя на Чичу многие ворчали за его бесконечную суету и желание понравиться, было видно, что он действительно старается, по-своему хочет быть полезным. И, наверное, без него у Башни ничего бы не получилось – уж слишком неорганизованным он был без подпорки в виде такого неугомонного помощника. Ведь поначалу Башня не знал, что делать с этим новым статусом.

Иногда мне было не по себе от того, что вокруг происходили такие перемены, я чувствовала, что все они к лучшему. Мы не были брошены, мы не были изгоями. Мы не были пустыми оболочками. Мы живые, настоящие, и у нас тоже есть чувства, мечты и способности, которые стоило бы проявить. Все, что нам нужно было – это просто быть увиденными. И, похоже, нас наконец начали видеть.

Когда я вернулась в барак после концерта, я почувствовала себя немного другой. Не такой, какой я была до. Даже если вокруг всё ещё было не идеально, если всё ещё скрывались тени старых привычек, я знала одно: в Клетке что-то меняется. И это была, пожалуй, самая большая перемена за всё время, что я здесь. Естественно, не считая появления в моей жизни Ворона.

Сегодня день, которого я так боялась и одновременно ждала. Антон едет домой. Не потому, что он этого хотел. Он сопротивлялся до последнего, придумывал глупые планы остаться: найдет другую работу, подлечит руку сам, перебьётся как-нибудь. Но рука никак не заживала и я отправила его в больницу, на снимок. В итоге мы узнали, что травма серьёзная – порвана связка, и тогда стало ясно: дальше оставаться здесь бессмысленно. Работать он не сможет несколько месяцев, а значит, ни на жильё, ни на еду денег не будет. Я настояла, чтобы он вернулся в Москву. Туда, где есть родные, помощь, врачей сколько хочешь и шансов начать всё заново – тоже.

Мне было страшно отпускать его, будто я вырывала у себя кусок сердца. Но я знала: так будет правильно. Так будет честно по отношению к нему. К нам обоим. Это не прощание навсегда. Это только пауза. Ради будущего.

Я пришла к нашему забору за полчаса до встречи, просто стояла и смотрела на пустую тропинку в ельнике.

Когда Антон появился, я сразу увидела, что он тоже взволнован и расстроен. Его рука была аккуратно перевязана, а на плече висела старая спортивная сумка. Наверное, собрал самое нужное.

Он улыбнулся, но в его улыбке была боль. И я больше не могла притворяться, что всё хорошо.

Я подошла к забору и просунула руки сквозь него, чтобы обнять его насколько позволяла эта чертова решетка. Он сразу крепко обнял меня в ответ – здоровой рукой. Его пальцы были холодными, как лёд. Мы стояли так долго, молча. Слов было слишком мало для того, что мы чувствовали.

Потом он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Сначала нежно, почти боязливо, потом чуть крепче – будто хотел запомнить вкус моей кожи, дыхание, каждую секунду. Я ответила ему так же – отчаянно, крепко, с привкусом слёз на губах.

Только когда мы немного отстранились, он тихо спросил:

– Ну как ты?

Я улыбнулась сквозь ком в горле.

– Всё хорошо, – сказала я. – Говорят, у Геббельса дела идут плохо. Временного директора оставляют с нами.

Антон выдохнул, и его глаза впервые за долгое время стали чуть спокойнее.

– Значит, всё-таки конец этой... – он замолчал, не найдя подходящего слова.

Я кивнула.

– Да. Скорее всего, конец. Но я не хочу о ней говорить.

Я потянулась вперед, чтобы еще раз его поцеловать, а потом мы снова обнялись. Я не знала, сколько еще у нас времени, казалось оно идет слишком быстро, буквально бежит. Но мы все ещё стояли у забора, держась за руки.

– Ты будешь писать? – спросил он, – Настоящие письма, как раньше?

– Каждый день, – пообещала я.

– А я тебе. И приезжать буду, как только смогу.

Я снова кивнула. Антон передал мне телефон еще вчера, и сегодня мы уже созванивались. И будем созваниваться ежедневно, но все равно было бы очень здорово сохранить традицию переписываться настоящими, живыми письмами. Мне бы было очень приятно держать в руках лист, который раньше в руках держал он, гладить бумагу и видеть его почерк.

– А потом мы будем вместе. Как нормальные люди. Без заборов.

Он улыбнулся. По-настоящему, тепло. Сейчас он был таким, каким я его запомнила в тот самый первый раз.

Когда подошло время прощаться, он наклонился к сетке, прижал свой лоб к моему, и прошептал:

– Я люблю тебя, Ива. Очень.

– Я тоже тебя люблю, Ворон. Больше всего на свете.

Я не могла оторвать от него взгляда – смотрела, запоминала каждую черточку. Его растрепанные волосы, усталые глаза, лёгкую щетину на подбородке. Всё это было моё. Моё родное. Моё любимое.

Антон гладил мой большой палец своим, медленно, чуть заметно, будто боялся отпустить хоть на секунду.

– Только веди себя хорошо и не забывай меня… – прошептала я, чувствуя, как горло стягивает тугой узел.

Он прижал мою руку к своим губам.

– Я тебя не забуду даже через тысячу лет, Ива. И ты не забывай меня.

– Никогда, – выдохнула я.

Он придвинулся ближе к забору, склонился к моему лицу и я почувствовала, как дрожит его дыхание.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Мы обязательно встретимся. Не сомневайся ни на минуту, что что-то пойдет не так и я не сдержу свое обещание. Я заберу тебя и твой следующий День Рождения будет свободным и фееричным!

Я кивнула, не в силах ответить словами. Слёзы уже наполняли глаза, всё вокруг плыло, как в воде. Он осторожно провёл пальцами по моей щеке – там, где чуть раньше скатилась первая слеза.

– Ты самая сильная девочка на свете, – сказал он хрипло. – Я горжусь тобой.

Я люблю тебя и буду очень скучать.

Я всхлипнула и протянула руку сквозь решётку, дотронулась до его губ.

– Я тоже тебя люблю. И уже скучаю.

Он склонился ещё ближе и поцеловал меня. Медленно, осторожно, будто боялся разбить что-то бесценное. Наш поцелуй был сладким и горьким одновременно – таким прощальным, что хотелось кричать. Я чувствовала его губы, его тепло, и в то же время – ту пропасть, что вот-вот вырастет между нами.

Когда он оторвался, я увидела в его глазах гнетущую тоску.

– Всё будет хорошо, – снова сказал он, уже тише.

Я кивнула, впечатывая его в своё сердце – целиком. Он ещё раз провёл ладонью по моему лицу – быстро, как будто запоминал кожу, запах, тепло – и, не оглядываясь, закинул сумку на плечо и шагнул прочь. Я стояла, прижав руки к груди, и смотрела ему вслед, пока его силуэт не растаял среди темнеющего леса, между елями. Стояла там ещё долго, пока пальцы не окоченели от холода. И в сердце у меня горела одна-единственная мысль: мы справимся.

Мы обязательно справимся.