Текст книги "Детки из клетки (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11

Ворон

Когда я увидел, какую туфту Башня втюхал Иве за четыре косаря, очень захотелось дать ему в башню. Какое-то дешевое китайское дерьмо со следами клея. Я, конечно, не ждал чего-то нормального за такие деньги, но это уже откровенный грабеж. Чичу немного отпустило, обстановка в комнате только начала налаживаться, но я все таки не стерпел и спросил у нашего гигантского друга, хорошо ли ему спится, обчищая тех, у кого и так нихрена нет. Теперь на меня обиделся Башня. Оказалось, что он только посредник, причем за довольно скромный процент, основную сумму забирает Кощей, который занимается закупом и доставкой. Башня местный, сначала его просто навещали друзья, перебрасывая по ночам через забор продукты и сигареты, а потом они решили раскрутить свой бизнес. Несмотря на дикие цены, желающих приобрести шоколадку или другую мелочевку было достаточно, посылки сюда приходят редко и не всем. Поэтому предъяву за плохие кроссовки кидать было некому, либо бери эти, либо ходи в резиновых шлепанцах, в которых невозможно выполнять упражнения и работать. Удивительно, но кроссовки Иве очень понравились, она буквально сияла от счастья, и очень гордо расхаживала в них по плацу. Мне показалось это очень милым, такой пустяк вызвал в ней целую бурю эмоций. Все таки, она необыкновенная девчонка. Пока ей везли обувь, ходить было не в чем, пришлось откопать в бесхозных вещах, хранящихся в кладовке чьи-то стертые кеды, выглядели они совершенно отвратительно, еще и воняли. Отдать их в таком виде я не мог, было стыдно, пришлось стирать, думаю, это было первое серьезное испытание в моей жизни, страшнее карцера, преодолеть брезгливость и отмыть голыми руками чужую грязь. Чуть не блеванул, но вроде почистил. Ива так смотрела на меня, когда я отдавал их, мне кажется, до этого на меня никто так не смотрел. С восхищением и благодарностью. Здесь определенно другой мир и другие люди. Дома любая моя подружка пришла бы в восторг только от хорошего, дорогого подарка, либо, если бы я закрыл большой, общий счет, угнал у бати машину и повез бы ее катать на тачке стоимостью семь миллионов. За кроссы со следами клея, меня бы убили, да их бы просто не взяли. Я молчу про чужие строптыши. А тут понятия денег словно обесценено, важнее проявление малейшей заботы, моральная поддержка и обещания, что все еще будет хорошо.

Мы с Ивой провели на крыше еще несколько ночей, я заметил, что разговоры о будущем и рассказы о том, как обстоит жизнь за пределами Клетки, ей очень нравятся, не смотря на то, что она старается реагировать на них иронично. Но я вижу, как меняются ее глаза, Антонова становится мягче и смешливее, наверно, такой она и должна была быть, если бы ее жизнь складывалась, как у любого нормального человека. Забавно, что она почти не знает ни фильмов, ни игр, ни музыкальных групп. Как представлю, сколько всего ей еще придется узнать, даже берет небольшая зависть, ведь ничего не сравнится с первым впечатлением, которое нельзя испытать дважды. Еще Иванка сказала, что никогда не ела чипсы и не пила колу, что стоили они всегда дорого, покупать на заработанные деньги было жалко, а воровать глупо, ведь делать это и так стыдно, но если вынуждали обстоятельства, тащить нужно было что-то сытное.

Вместе с кроссовками, Башня сразу получил еще один заказ, Лейс со сметаной и зеленью, и две маленькие баночки колы. Еще я хотел взять пару шоколадок, но подумал, что наверняка Ива не пробовала MMs и добавил к заказу желтую пачку с орехами и черную с шоколадом. Кажется, Башня о чем-то догадывается, пришлось врать, что деньги у меня есть, но осталось мало, а еще у меня низкий сахар и без таких вещей, я могу отъехать. Это чтобы не воровали. Хорошо, что он туповат и просто сдержанно кивнул мне.

Как и в предыдущие дни, сегодня мы с Ивой договорились встретиться на крыше. Я очень хочу ее порадовать и почти уверен, что ей и правда понравятся угощения, только внутри все равно сидит дурацкое чувство вины , что я устраиваю свидание с пачкой чипсов. Дома можно было бы пригласить ее в нормальное место, а тут придется ночью, втихаря, на грязной крыше есть грязными руками херню, от которой у нее точно заболит желудок. Но, наверно, ей тоже нужно через это пройти. Почему-то волнуюсь, хотя до этого, перед нашими встречами не волновался, видимо сказывается, что уже с порога всё будет выглядеть не так, как обычно. Я пришел раньше и притащил из комнаты свое одеяло, рассыпал у изголовья съестные запасы и улегся на живот, а не на спину. Если попадемся в такой обстановке, нас закроют в карцере минимум на неделю, но я надеюсь пронесет, воспитатели и Геббельс все еще болеют и соревнуются за унитаз.

Когда крышка крыши негромко скрипит, внутри все замирает, и я напряженно и взволнованно смотрю на то, как Ива выбирается наружу. Она зависает на четвереньках, удивленно вскидывает брови, опускает глаза вниз и ползет к одеялу.

– Привет, – говорю немного смущенно.

– Привет, – отвечает так же, заправляет за ухо волосы, в свете луны в них блестит какая-то новая заколка, я такую еще не видел, – Что это?

Она забирается рядом со мной, ложится на живот и рассматривает яркие пачки.

– Газировка, чипсы и конфеты…

– Это я поняла, – бормочет скованно, – По какому поводу такой пир?

– Решил устроить тебе романтический ужин, – я глупо и нервно улыбаюсь, – Ты же не пробовала, надо исправлять. С чего начнем? Я бы рекомендовал с соленого, чтобы потом закусить сладким.

Тянусь к пачке чипсов, открываю упаковку и пододвигаю ее ближе к Иве, дергаю за колечко жестяной банки и ставлю рядом с ней колу, только к еде она не прикасается, поворачивает на меня голову, долго, внимательно и не моргая смотрит мне глаза и молчит. А потом мое сердце резко вздрагивает и летит с обрыва, по спине табуном бегут мурашки и перехватывает дыхание, потому что Ива тянет меня за подбородок, опускает на мою щеку свою ладонь и целует меня. Неожиданно, без каких либо слов, просто нежно касается меня губами и замирает. Я не привык целоваться так, я вообще не уверен, что когда-то так целовался, но сейчас я аккуратно, осторожно и медленно изучаю ее губы и боюсь дышать, чтобы не спугнуть ее и не испортить момент. С каждой секундой мне кажется, что момент уже не испортится, наши касания становятся уверенней и мокрей, я перехватываю ее двумя руками, собираюсь уложить на лопатки, чтобы нам было удобнее, но Ива успевает меня опередить и укладывает меня сама. Теперь понимаю, как работает сила притяжения, стоит на мгновенье оторвать от нее свои губы, как они сразу тянутся назад, а Ива совсем смелеет, целует меня намного горячей и крепко обхватывает меня за шею.

– А кола и чипсы? – шепчу со смешком, вспоминая, что романтического ужина все еще не было.

– Семнадцать лет не пробовала и еще немного потерплю, – бегло шепчет в ответ и снова возвращается к моим губам.

Глава 12

Иванка

Никогда не думала, что со мной может произойти что-то подобное. Я даже не рассматривала вариант, что однажды в кого-то влюблюсь, но это случилось – очень неожиданно и очень быстро. Наверное, раньше я просто не сталкивалась с любовью: в семье её не было, как и в общине, в которой мы жили, а про Клетку даже говорить нечего.

Когда я скиталась по улицам, я видела влюблённые пары, которые обнимались и целовались у всех на виду. Тогда мне казалось это дуростью, а сейчас я понимаю, что они испытывали – сейчас я чувствую нечто похожее. Хочется улыбаться, дотрагиваться, прижиматься покрепче и целовать, а всё остальное уходит на второй план.

Я не понимаю, что он нашёл во мне, почему именно мне так повезло с ним – ведь Ворон особенный. То, что он делает для меня, и то, что я при этом чувствую, не поддаётся описанию. Последние несколько дней – настолько волшебные, что мне вообще не верится, что всё это происходит со мной.

Сначала Антон устроил мне романтический ужин с едой, которую я ещё не пробовала, потом притащил на крышу связку зелёных веток кустарника, которые надрал рукой через забор, и сказал, чтобы я представила, что это цветы. Я была в восторге. Сначала держала себя в руках и старалась контролировать свои эмоции, чтобы не показаться ему чересчур влюблённой дурой, но когда Ворон сообщил, что сюрпризы на этом не закончены и мы идём в кино, держаться я больше не могла: либо зажимала рот рукой, чтобы смеяться потише, либо целовала его – хотя это очень мешало нашему «сеансу».

Кино было воображаемым, только открытое небо – настоящим. Мы всё так же лежали рядом на крыше, и Антон пересказывал мне сюжет романтической комедии. Он делал это очень забавно, менял голоса, жеманничал. Я тоже включилась в процесс – делала вид, что ем попкорн, – и тогда смеялся уже Ворон. Я так и не поняла, чем закончился наш фильм, потому что очередной поцелуй слишком сильно затянулся, а потом мы уже забыли, что ходили в кино. В тот момент я тоже чувствовала себя героиней какого-то фильма.

Расставаться было очень тяжело – как и все предыдущие дни. Я вообще не понимаю, как мы выживаем на занятиях и отработке – ведь спим только пару часов в сутки. У нас нет возможности часто подходить друг к другу, мы под прицелом надзирателей, и если они заметят, что у нас с Антоном закрутился роман, избежать проблем не удастся. А они это точно заметят, потому что я вообще не могу контролировать свою улыбку, а Ворон на меня так смотрит, что так и тянет обнять его и повиснуть на его шее.

Я так благодарна ему за всё, что он для меня делает, и тоже очень хочу сделать для него что-нибудь приятное. Но я ограничена абсолютно во всём – и в деньгах, и в фантазии. Я даже не могу рассказать ему ничего интересного, потому что ничего интересного со мной не происходило. Но у меня появилась идея небольшого подарка, который я могла бы ему подарить. Правда, раз десять передумывала, опасаясь, что он будет выглядеть слишком глупо и дёшево. Но желание сделать для него хоть что-то победило, и во время отработки я связала для него браслет. Я смастерила его крючком из чёрных шерстяных ниток. Браслет вышел узким и совсем простым – шнур в три петли с завязками для регулировки размера, но получился довольно симпатичным и аккуратным. Мне даже захотелось связать второй для себя, но на это не хватило времени.

Я подарила его той же ночью, хотя наше новое свидание вообще было под вопросом. С вечера зарядил проливной дождь, и он совсем не хотел останавливаться. Я не знала, придёт ли Ворон в такую погоду, но он пришёл. Только встреча прошла в режиме повышенной тревожности. Лило очень сильно, в воздухе сверкала молния, раскаты грома звучали пугающе – находиться на крыше было страшно, поэтому Антон забрался внутрь. Мы стояли у чердачной лестницы молча – разговаривать шёпотом было опасно: в любой момент один из нас мог рассмеяться, и нам не хотелось рисковать. Так же молча я надела ему на руку браслет. Судя по блестящим в темноте глазам и милой улыбке, Ворону понравился мой подарок. Мы долго целовались – намного дольше обычного, – а потом разошлись по корпусам, чтобы поспать хотя бы пару часов и встретить новый, сложный день.

***

Сегодня очень холодное утро. Плац пахнет холодной землёй, сырым бетоном и чем-то металлическим. Солнце ещё толком не поднялось, но линейка уже выстроилась. Из старых колонок гремит гимн – искажённо, с потрескиванием. Я делаю небольшой выпад корпусом и поворачиваю голову направо. Антон стоит почти в конце строя, руки в карманах, взгляд до ужаса сонный. Он словно чувствует, что я смотрю на него, тоже поворачивает голову, и мы тут же поджимаем губы, пряча улыбки. Уголки губ дрожат. Я прикусываю щёки и возвращаю корпус на место, равняясь с остальной шеренгой. Между нами десятки людей, а кажется, будто мы стоим совсем рядом.

Когда началась разминка, мы встали в круг, ребята начали синхронно поднимать руки и тянуться вверх, а Ворон нарочно делал упражнения с запозданием – показушно неправильно, с невозмутимым видом. Это было очень смешно, и утро сразу переставало казаться таким холодным и мрачным. С каждой минутой колонкам становилось всё хуже: в конце концов они хрипло закашляли и совсем замолкли.

Впереди нас ждали бег и отжимания, но вместо стандартного марафона мы остановились, услышав возню и громкие голоса по ту сторону забора. Железные ворота Клетки со скрипом распахнулись – резко, будто им было приказано не просто открыться, а выдохнуть ярость. Утренняя тишина распалась, как стекло.

В проёме показались надзиратели – трое, в чёрной форме с красными нашивками. Их шаги гремели по бетону, словно это не земля, а сцена. Они волокли девушку. Петру. И когда я увидела её, сразу замерла на месте, как вкопанная, даже не стала оборачиваться на Ворона. Я испытывала странное чувство – растерянность, облегчение и ярость, потому что Петре сейчас было совсем не сладко. Её руки были заломаны за спину, запястья стянуты ремнём. Волосы выбились из хвоста, лицо – грязное, губа рассечена, но глаза её были ясны и тёмны, как небо перед грозой.

– Пусти меня! – заорала она, вырываясь.

Охранник рявкнул и дёрнул её сильнее. Навстречу к ним двинулась директриса, в своих любимых синих галошах.

– Полякова, – говорит она, подходя ближе. Голос холодный, чёткий. – Побег. Нарушение условий содержания. Агрессия при задержании. Порча муниципального имущества. И, как всегда, позорное представление на публику.

Петра плюёт в сторону, не в лицо, но рядом.

Директриса даже не дрогнула. Только повернулась к одному из надзирателей и коротко кивнула:

– Женский корпус. Изолятор.

– Сколько? – спрашивает надзиратель.

– Начнём с пяти дней. Посмотрим, поможет ли тишина выветрить дурь.

Петру тащат дальше. Она уже не кричит, идёт, упираясь пятками в землю, будто может остановить всех троих. С каждым шагом всё больше напоминает собаку, которую тащат на цепи. Не сломленную – лишь вымотанную. Дверь за ней закрывается с глухим щелчком, и снова наступает тишина. Только тогда я поворачиваюсь на Ворона, и мы тревожно и растерянно смотрим друг на друга.

Глава 13

Ворон

Сказать, что я офигел – ничего не сказать. Петра. Живая, здоровая, на своих двоих и не в одеяле.

Ива смотрела на меня глазами, полными удивления и растерянности. Я собирался двинуться к ней, чтобы в общей неразберихе перекинуться парой слов – ведь в столовой и на занятиях вокруг нас постоянно будут крутиться чужие уши. Только не успел – нас сразу погнали на завтрак. Несолёная и не сладкая манная каша совсем не лезла в горло, но я уже понял – надо есть через «не хочу», даже если совсем не нравится. Иначе не будет сил, а с моим графиком жизни и сном в несколько часов в сутки силы необходимы. Осталось высидеть шесть уроков и попытаться поговорить с Ивой перед обедом. На улице снова дождь, значит, на отработке нас разведут по корпусам: девчонки будут что-нибудь шить, а парни – опять разбирать старый, тошнотворный подвал.

После занятий коридор гудит, как улей. Толпа движется в сторону столовой, пахнет чем-то тушёным, обеденный шум перекрывает мои тревожные мысли. Я иду против потока, стараясь не терять её из виду. Ива стоит у стены, будто случайно остановилась поправить задник слетевшей обуви. Никто не обращает внимания. Я подхожу ближе, притормаживая на шаг, наклоняюсь чуть вперёд:

– Как такое может быть? – спрашиваю тихо.

Ива жмёт плечами, смотрит на меня растерянно и взволнованно.

– Я... я не понимаю, – шепчет она.

– Я же был уверен. Петры больше нет. Я видел... – я оглядываюсь на проходящих мимо нас людей. – Где она была? Почему убежала без денег?

Хочется задать ещё миллион вопросов, но коридор будто сжимается, и время ускоряется. Тем временем на нас косо смотрит один из мужских воспитателей и двигается в нашу сторону.

– Встретимся ночью, – говорю бегло, отходя в сторону.

Антонова не отвечает, только кивает, и я снова вливаюсь в поток людей. А внутри всё звенит от напряжения.

***

Пыль висит в воздухе, как туман, в узком бетонном коридоре подвала. Мы втроём – я, Башня и Чича – ворочаем старые ящики и ржавые железяки, будто ищем клад, хотя знаем, что кроме паутины и мышей тут ничего не осталось. Руки по локоть в грязи, лицо вымазано чем-то тёмным.

– Теперь ещё и «мышку» схватим! Ну дела! – ворчит Чича, отдуваясь. – И прогулку отменили. Ладно хоть Петра вернулась.

Башня молча пинает старую трубу. Та звенит, и на нас сыпется порция пыли и матюков от надзирателя. Мне не нравится эта реакция, но ничего спросить не успеваю – Башню отправляют вытаскивать ящики на улицу.

Когда мы возвращаемся в комнату, дождь всё ещё барабанит по стеклу за стальными решётками. Мы забираемся в свои кровати – атмосфера стоит такая, что разговаривать никто не собирается. Башня сразу укладывается лицом к стене и высоко подтягивает одеяло, Чича, немного поглядев в окно, проделывает то же самое. Маленький Котелок крутит в руках пружинку, которую нашёл в подвале, а я думаю только об одном – когда уже стемнеет.

На ужин кислые щи. Как всегда, еда напоминает тоску и рвоту. Ничего, потерпим. Опять переглядываемся с Ивой – не знаю, чего мне сейчас хочется больше: поскорее обсудить произошедшее или обнять и поцеловать её. Жду не дождусь, когда все лягут. Я выберусь на крышу, туда, где уже ждёт Ива. Где можно дышать полной грудью. Где обстановка снизу кажется совсем другой – не такой серой. Там, наверху, мы почти свободны, хотя бы на несколько часов.

Я опять не выдержал и пришёл раньше. Дождь семенит мелко, как будто кто-то сверху сеет мокрую пшеницу. На крыше тихо – только капли пляшут по бетону. Когда слышу скрип люка, понимаю: можно смело назначать время на полчаса раньше – у Иванки тоже не хватает терпения.

– Ты опять раньше времени? – шепчет и улыбается.

– Не люблю расписания, – говорю и смотрю, как она присаживается рядом и тянется к моей руке.

Мы собрались вроде как обсуждать Петру, но, видимо, решили, что это немного подождёт. Жива, и Слава Богу. Разберемся немного позже, пока есть дела поважней. Я не знаю, кто это начал. Наверно, оба. Там всё слиплось: дыхание, дождь, запах мокрой синтетики от её капюшона, руки, которые обнимают и гладят. Мы здесь совсем недолго, но пальцы Ивы уже холодные – в сравнении с горячими губами большой контраст. Увлекаемся довольно сильно, происходящее вокруг вновь уходит на второй план. Всё исчезает, шум, холод, тревоги. Остаемся только мы: я, она и этот поцелуй, в котором есть всё – и нежность, и страх, и долгожданность.

Мы отстраняемся. Она смотрит на меня тихо, почти серьёзно, с этой своей полуулыбкой, от которой у меня сносит крышу. Я открываю рот, чтобы сказать что-то настоящее. Тёплое. Про то, как ждал этой минуты целый день и мечтал поскорее ее увидеть, но вместо этого из меня вырывается что-то нервное и необъяснимое:

– Я хотел сказать, что ты... как чай. Нет! Как глинтвейн. Вот. Согреваешь. И… может быть, чуть пьянишь. Но не в плохом смысле. В хорошем. То есть, я не алкаш. Я – нормальный.

– Ты уверен? – Ива с трудом сдерживает улыбку.

– Нет. То есть да! Я просто…– я вздыхаю и трогаю затылок, – Я скучал. Сильно. А сейчас ты рядом, и я думал, что скажу что-то красивое, что ты потом запомнишь, типа «Вау, как он меня ждал», а вместо этого я несу несусветную хрень.

– Я смотрю сегодня ты совсем в ударе, иди-ка лучше сюда, – Ива смеется, снова тянет меня на себя и вцепляется в меня губами.

Это был не осторожный поцелуй. Не робкий. Это был поцелуй, в котором было всё, чего мы не сказали, вернее всё, что я хотел сказать, но не вышло, но судя по всему, Ива и так прекрасно меня поняла. Она переплетает пальцы с моими, и я чуть крепче притягиваю её к себе, чувствуя, как всё внутри сгорает.

И вдруг бах! Люк распахивается так резко, что мы быстро отпрыгиваем друг от друга и с опаской глядим на крышку. Из тьмы выныривает Игнат. Молчит секунду, смотрит, будто не верит своим глазам. А потом орёт:

– Вы совсем охренели?!

За ним – второй воспитатель, этот из новых. Я такого ещё не видел: с квадратной башкой и руками, как у экскаватора.

Мы молчим. Только дышим. Громко. И в унисон.

Ива пятится и прячется за мою спину, я перехватываю её трясущуюся руку и пытаюсь успокоить осторожными поглаживаниями, но в нашу сторону уже рвут эти двое. Меня хватает Игнат, а Иву – тот, второй. Он так нагло скручивает её дугой, как тряпичную куклу, что из меня вырывается дьявольский вопль:

– Руки убрал! – рычу разъярённо. – Не прикасайся к ней!

– Заткнись, щенок! – Игнат тут же лупит меня по печени и подталкивает к люку.

Нас волокут к лестнице. Я спотыкаюсь, бок ноет. С нами не церемонятся – мы буквально скатываемся.

А внизу уже стоит она. Директриса. В темноте женского коридора лицо подсвечено гневом: глаза – щёлочки, губы вытянуты в тонкую, злобную нитку.

– Вот вы где! – говорит злобно. – Надеюсь, объяснение у вас будет лучше, чем спектакль наверху. Хотя, нет! Я ничего не хочу слышать! Антонова – карцер. Воронов – спать!

– Меня тоже отправьте в карцер! – кричу, не боясь никого разбудить, а Иву уже волокут по коридору к лестнице на первый этаж.

Она оборачивается на меня, в полумраке блестят её испуганные глаза, и я начинаю дёргаться ещё сильнее. Игнат оставляет на мне ещё несколько следов от своих кулаков и стискивает крепче, а Геббельс смотрит на это с каким-то необычайным удовольствием и злорадством. Старая сука!

В каждом корпусе всего два помещения с карцером. Один уже занят Петрой. Ива въедет во второй, и что бы я ни сделал – я уже не смогу оказаться за той стеной. Одна надежда – её бросят в комнату с водой и кроватью. Но еды у неё по-прежнему не будет, и я не знаю, как её передать.