Текст книги "Детки из клетки (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Глава 17
Ворон
Когда Котелок рухнул на землю, я смотрел на него и не моргал. Он всё сделал точно – хватка за бок, перекошенное лицо, судороги. Почти убедительно. Может, даже слишком. Несколько секунд назад мы ещё хихикали наверху, пока он рисовал дурацкого петуха на фасаде. Теперь он в центре бурной паники.
Я стоял у стены, не двигаясь, но ждал её. Тянул пальцами воздух, угадывая, где она появится. И когда она оказалась внутри всё произошло само. Как будто внутри меня что-то сорвалось с цепи. Её губы, дыхание, взгляд – всё было моё, и на секунду этот чёртов мир перестал существовать. Потом я выпихнул её назад, потому что иначе… иначе мы бы не остановились. А нельзя.
Следующие дни в Клетке похожи на все предыдущие. Я получаю письма от Ивы – короткие, но такие острые и живые. От последнего я был в полном восторге, Антонова написала, что много обо мне думает, практически все время, и это было так естественно и прямо, без девичьей кокетливости, что она не такая, и вообще, я ей не особо-то и нужен. Я чувствую, что нужен и хочу об этом знать. Сегодня письмо было не обычным, к стандартной исписанной половинке тетрадного листа прилагался маленький рисунок– две птички на решётке. Одна летит, вторая жмётся к прутьям, вытягивая шею. Над ними – солнце, нарисованное одной линией. Её подпись: «пока только воображаемое. Но скоро настоящее.»
Я глажу пальцем по бумаге, как по её щеке. В голове шумит кровь. Я улыбаюсь. По-настоящему. Не криво, не в притворной гримасе. Я чувствую, как этот маленький листок делает меня больше. Сильнее. Глупее, может. Но счастливее точно.
Комната темнеет быстро, как будто даже солнце спешит оставить нас одних в этих стенах. По корпусу уже разносится крик дежурного: "Готовьтесь ко сну!" Я сижу на койке, привалившись к стене, сегодня мы страшно задолбались и я без сил. Котелок храпит, как паровоз, а Чича вырубился лицом в подушку, раскинув руки. Тишина ползёт по комнате, как тёплый дым, и я почти начинаю проваливаться в полусон, когда слышу:
– Ворон.
Шёпот. Еле различимый. Поворачиваю голову. Башня. Сидит на своей койке, не глядит на меня, будто просто разговаривает сам с собой, губами в темноту.
– Что?
– Я знаю, как вы можете встретиться с ней ещё раз.
У меня внутри всё будто подвешивается. Сердце делает паузу.
Но я хмурюсь, откидываюсь назад, делаю голос безразличным:
– С кем?
– Ну брось. Не строй из себя идиота. С Салтычихой… В смысле, с Иванкой, с кем же ещё. Тут только слепой не заметит.
– У меня с ней ничего нет, – отвечаю быстро. Слишком быстро.
– Угу. – Башня усмехается. – Вот и хорошо. Тогда тебе не интересно будет узнать, что охранник сегодня ночью – тот, что берёт.
– Берёт что? – бурчу я, уже зная ответ.
– Деньги. За посылки. За то, что не видит и не слышит, как подъезжает машина, – он делает паузу. – Или за свидание.
Я не отвечаю. Он ждет.
Потом добавляет, чуть мягче:
– Ну, если тебя это не интересует, тогда…
– Почему ты мне это рассказываешь? – перебиваю я.
– У меня тоже есть свой интерес. Если все срастется, не забудь отблагодарить. Надеюсь, понимаешь «как»…
– Хорошо. – говорю уверенно. – Слушай, а зачем тебе деньги? Я не видел, чтобы ты себе что-то покупал, хотя бабки у тебя точно водятся.
В комнате чувствуется напряжение, даже не глядя.
– Он заступает сегодня ночью, на сутки. Подойди к нему завтра, после вечерней поверки. Только не в лоб. Скажи, что есть “вопрос”. Он поймёт. Предложи цену – не меньше пятихатки. Лучше косарь. Попросись погулять минут на десять. А Салтычиха пусть в пустую угловую чешет, там окно открывается, внутрь через решетки не пролезешь, но руки просунуть можно, – немного смущенно произносит Башня.
Я сижу, впитывая каждое слово. Голова гудит. Это риск. Это слишком большой риск. Но я попробую.
– Спасибо, – я выдыхаю.
– Мне не надо “спасибо”. Мне нужно, чтобы ты не облажался. И чтобы никто не знал, откуда ветер. Особенно охрана.
– Я понял.
Башня ложится. Накрывается одеялом до подбородка.
– Спи давай, Ромео. Завтра будет жарко.
А я лежу, глядя в потолок. И уже считаю часы. Минуты. Удары сердца.
У нас будет еще один шанс.
***
Всё идёт по плану. Даже слишком гладко, и от этого внутри только тревожнее. В утреннем письме написал обо всем Иве, в вечернем– получил ее подтверждение о том, что она придет. После вечерней поверки я отхожу в сторону, будто по нужде, подхожу к нему – к “тому самому”. Он стоит в проходе перед открытой входной дверью, курит, щурит глаза и выдувает дым на улицу. Ему осталось буквально пару затяжек, перед тем, как он закроет эту дверь на ключ.
– Вопрос, – бросаю тихо.
Он не поворачивается, только кивает едва заметно.
– Погулять хочу, минут десять. – Я кладу в его ладонь сложенную купюру. Он смотрит на неё, потом на меня, коротко:
– Пять минут.
– Восемь.
– Семь.И я буду неподалеку, – говорит угрожающе, видимо, чтобы я не захотел дурить.
Я киваю, протискиваюсь сквозь него и выхожу на воздух. Я иду быстро, сердце гудит в груди как мотор, дыхание резкое, слышу, как дверь закрывается на ключ и надзиратель медленно плетется за мной к женскому корпусу, я вижу его тень на асфальте. Я оборачиваюсь по сторонам, воровато пригибаюсь, заворачиваю за угол и несусь в самый дальний угол, к пустой комнате, в которой меня должна ждать Ива. Окно приоткрыто, буквально на один сантиметр. Ржавые решётки скрипят от ветра. За ними – тьма, но я знаю, что она там. Я толкаю оконную раму внутрь и она открывается со скрипом.
– Ворон? – её голос тихий, как шорох.
– А ты ждала кого-нибудь другого? – отвечаю с улыбкой.
Ее рука тянется сквозь решётку – тонкая, загорелая. Я хватаю её ладонь обеими руками, встаю на носочки и прижимаюсь лбом к металлу.
– Мда, – шепчу иронично. – Так не поцелуешься…
– Какая жалость! – Она смеётся. – А ты еще не попробовал, а уже сдаешься!
Её пальцы цепляются за мои очень крепко. Я глажу её запястье, кожу, холодную, как у фарфоровой куклы, но живую. Живее всего на свете.
– Обязательно попробую! Я просто с мыслями собрался, в этот раз сформулировал немного лучше. Я тоже думаю о тебе каждый день, – говорю взволнованно, – Как идиот. Может это любовь?
– Может быть, – Ива улыбается еще шире и в темноте сверкают ее зубы, – Но тебе видней.
Она подаётся ближе, тянется, и я чувствую её дыхание. Между нами – решётка, которая страшно мешается, но она явно нас не остановит. Наши губы касаются – неловко, рвано, не как в кино, но этот поцелуй лучше любого киношного. Её губы немного дрожат, холодный воздух пробирается в комнату.
– У нас всего пара минут, – шепчу я.
– Как мало, – Ива грустно вздыхает, – Но ты же придешь еще?
Я киваю, прижимаясь лбом к её руке.
Снизу слышится глухой кашель. Сигнал.
Время вышло.
– Ива…
– Беги…
Я еще раз бегло ее целую, отпускаю её руку и в последний момент провожу пальцами по внутренней стороне её запястья. Она смотрит мне в глаза и мне опять становится грустно. Это несправедливо и нечестно. Я не хочу ее отпускать. Я вообще не хочу от нее уходить. Что это за жизнь такая, где в сутках можно быть счастливым всего семь минут? Это лучше, чем ничего. Но нужно думать, как отсюда вырваться.
Мне опять не спится. Я ворочаюсь. Спина прилипла к простыне, матрас подо мной – камень. Сердце бьётся быстро. Не отпускает. Сегодняшняя встреча была каплей. Её кожа на моей ладони до сих пор горит. Поцелуй – будто кто-то зажёг в груди фитиль. Я хотел ещё. Хотел забрать её оттуда, из этого холодного окна, вытащить, увезти, спрятать.
И теперь не могу успокоиться.
Глава 18
Иванка
Я не люблю завтрак. Он всегда одинаковый: разбухшая каша, варёное что-то с привкусом несвежего маргарина, хлеб, который мог бы быть оружием, если его подсушить. Но в последнее время у меня есть причина, чтобы ждать нового завтрака. С новым днем появляется новая записка.
Сегодняшняя лежала в нашем обычном месте. Маленькая, сложенная вчетверо, бумага была плотной, чуть шероховатой. Не из наших тетрадей. Я почувствовала, как внутри щёлкнуло – предвкушение, опасность, интерес. Всё вместе. Пальцы потянулись и привычным жестом я отправила письмо за пояс брюк.
– Встать.
Воспитатель. Голос сухой, без интонации, как будто она озвучивает правила пожарной безопасности. Мы не встали, это была скорее фигура речи. Она просто так начинала утро, чтобы сразу напомнить, кто тут главный. Но в столовую она вошла не одна, с ней была новенькая. Высокая, худая, с прямой спиной и движениями, как у актрисы, которая уже решила, что получит главную роль. Чёрные волосы, резко очерченные брови, глаза цвета гвоздики, пухлые губы, подбородок, как у тех, кто не знает слова "сомнение". Ни намёка на страх. В чёрной куртке и узких джинсах, вся увешана побрякушками, будто она зашла в Клетку по ошибке с какой то вечеринки. Она прошла через всю столовую с тем самым выражением лица, с каким мы проходили через психотесты. Вроде бы смотришь, вроде бы слушаешь – но на деле ты сканируешь, считаешь, оцениваешь. Кто слабый, кто опасный, кто податливый.
Поднос она взяла молча. Поставила кашу, хлеб и компот. Она выбрала стол.
Пустой. Специально. В самом центре. Чтобы все видели. Уселась. Попробовала кашу.Сделала паузу. Положила ложку. Подняла голову. Говорила чётко, как будто в суде:
– По вкусу – как дерьмо.
Тарелка уехала вперёд по столу с неприятным шорохом. Наши девчонки замерли.
Пчела, которая обычно первая стебёт новеньких, вдруг промолчала. Петра, которая даже не краснеет на медосмотрах, уставилась в поднос. Я почувствовала, как у меня внутри поднимается волна – смесь удивления, раздражения и, возможно, даже уважения. Такого у нас ещё не было. Даже Бастинда, с её угрюмыми бровями и кулаками, даже она сначала приглядывалась, выжидала. Эта – нет. Воспитатель ещё стояла у двери, глаза бегали по столам, фиксируя тех, кто слишком живо отреагировал. У нас реакция – это как признание. Не вовремя повернулся – значит, видел, значит, участвовал.
Больше я не думала о своей новой записке. Я чувствовала, как новенькая смотрит. Не на кого-то конкретно. Просто… сквозь. Как будто мы все были сценой, и ей нужно выбрать, с кем играть.
– Кто-нибудь знает, как тут вызвать повара? – громко сказала она. – Или они кормят этим нарочно?
Снова тишина.
И я поняла: она не просто дерзкая, она хочет, чтобы её ненавидели.
Это самый простой способ контролировать – не через дружбу, не через страх. Через раздражение. Она ломала ритм. А в Клетке ритм – священен. Без него всё летит к чёрту. Я так долго над этим билась и привела наш женский коллектив к относительно мирному существованию. А эта девчонка бросает вызов установленному порядку.
До начала занятий оставалось всего пять минут, но тишина, которая обычно накрывала коридор за пару минут до первого урока, почему-то не наступила. Всё гудело, как ульи в жару – слишком громкие шаги, сдавленные смешки, переговоры и шушуканья по поводу новой девочки заполнили все пространство учебного корпуса. И странная дрожь – не в стенах, а в людях.
Я шла медленно. Мне не хотелось спешить. В такие моменты лучше быть чуть-чуть сзади. Наблюдать. Видеть, как шевелится центр вихря, пока сама ты ещё снаружи. Но девчонки то и дело косились на меня, ожидая моей реакции.
Новенькая вошла в кабинет первой, в той же чёрной куртке, молния до самого подбородка, руки в карманах. Как будто ей и не нужно ничего больше. Как будто знание, куда она идёт, уже даёт ей право на всё.
Бастинда уже была там. Так её называли – не по имени, не по фамилии. Просто Бастинда. Как ведьма из старой сказки. Только эта была настоящая: широкоплечая, с тяжёлым взглядом, с руками, которые могли вдавить в стену, если захочет. Она считается самой сильной среди нас, но даже ее удалось подстроить под общие интересы коллектива, хотя с ней было очень много проблем.
Все знают, Бастинда может навалять и не боится ни Геббельса, ни карцера, поэтому девчонки страшно благодарны мне, за то, что я и к ней нашла подход.
Новенькая прошла мимо неё, даже не посмотрев. Села за самый крайний стол и вытянула ноги. Развалилась, будто это не спецшкола, а задний двор её собственного дома.
Никто не любит такие жесты, но в глазах Бастинды сверкнул особенный огонь возмущения.
– Ты села не туда, – говорит Бастинда, не громко, но достаточно отчётливо, чтобы все в классе услышали.
Новенькая поворачивается. Медленно. Её взгляд тяжёлый, как тупой нож, которым режут что-то мягкое.
– А тут есть таблички? – спрашивает она. – Или вы метите парту мочой, чтобы запомнить?
Сначала – тишина. Потом – кто-то сдавленно хрюкнул от смеха. Потом – снова тишина. Та самая, ледяная, из которой может родиться всё, что угодно.
Я села за свою парту. Плечи вниз, взгляд на новый источник конфликтов.
Бастинда встала. Не спеша. Прямо, как всегда. Она умела держать паузу, и это всегда работало, до сегодня.
Новенькая не отводит взгляда ни на секунду.
– Ты ошиблась дверью, – говорит Бастинда. – Здесь не улица.
– Я в курсе, – кивнула брюнетка. – А ты, по ходу, тут местный шлагбаум. Типа всех останавливаешь, да?
Брови Бастинды дёрнулись. Только раз. Её губы сложились в линию и она шагнула ближе. Я прекрасно знаю этот момент. Есть две опции: или новенькая уйдёт сама, демонстративно, типа "не стоит моего времени", или встанет. А если встанет – то дальше будет драка. Не просто перебранка – бой. Она встала. По классу тут же пробежался новый испуганный шепот, теперь все смотрели на меня, круглые глаза девчонок удивлялись, почему я не вмешиваюсь. Бастинда тоже на меня посмотрела. Видимо, она не смогла прочитать мою реакцию и замялась.
Новенькая ниже ростом, тоньше, но в её теле есть та напряжённость, которую невозможно подделать. Это девочка, которая знает, что такое уличные драки, что такое ногти в кожу, что такое удар с локтя.
– Девочки, – сказала кто-то из угла. – Учитель идёт.
Но они не слышат. Я не вмешиваюсь. Пока. Во-первых, без Ворона я не хочу в карцер, а за драку обе женские камеры будут заняты нами. Во-вторых, я не из тех, кто действует не раздумывая, такое нужно тщательно обмозговать.
Класс как на пружине, все чувствуют, что баланс вот-вот рухнет, и кто-то должен победить.
– Если хочешь меня проверить – давай. Но потом объяснять придётся не мне. А тебе. Почему в этом месте ты больше не будешь самая сильная.
Удар не прозвучал. Контакта не было.
Но Бастинда отступила. На полшага. В бок. Вроде бы чтобы обойти, чтобы освободить проход, но мы все поняли. Это был жест. Сдача позиции. На сегодня.
В этот момент учитель вошёл в кабинет, начал привычную тираду: "Тетради, ручки, живее!" Но я уже ничего не слышала. Потому что правила снова под угрозой.
И это была не просто буря, это был фронт, в нём эпицентр– новенькая.
***
Когда нас вывели на улицу, я сначала подумала, что что-то случилось. Вечером обычно нас не трогают: ужин, отбой, всё по часам, как в армии. Но сегодня было что-то другое. Что-то… необычное.
Во дворе уже стояли парни. Это и было первым странным знаком – нас давно не собирали вместе. Я стояла в общем строю, оглядывалась и пыталась понять, что происходит. Девчонки щурились от вечернего солнца, перебрасывались шепотками. Кто-то чесал руки, у кого-то тряслись колени от сквозняка. Но я видела не их. Я искала его.
И нашла. Ворон стоял чуть в стороне, как всегда. Плечи опущены, руки в карманах толстовки. Темноволосый, высокий, красивый и родной. Его взгляд скользил по рядам, будто он считывал лица как страницы. Меня он заметил сразу. Улыбнулся. Не в полный рот, только глазами. Этого хватило, чтобы у меня внутри щёлкнуло что-то тёплое, настоящее. В этом месте, где всё фальшиво, один его взгляд – как подтверждение, что я не схожу с ума.
Но потом… Потом он снова отвёл глаза.
И снова – на неё.
Новенькая стояла рядом с нами, руки скрещены, подбородок поднят. Её лицо ничего не выражало, но в этом-то и было всё: абсолютное равнодушие к правилам, к ситуациям, к людям. Она не играла – она жила в этом.
И Ворон смотрел. Слишком часто.
Я заметила это трижды. Может, четыре. Он смотрел не в лоб – уголком глаза, будто случайно. Но я же знаю, как он смотрит. Я училась по его взгляду ориентироваться, как по компасу. И теперь… стрелка сместилась.
Кто-то из воспитателей выкрикнул:
– Сейчас будет игра. Все получают мяч. Без контакта. Фотографии для отчёта – не расслабляться! Улыбаемся!
Мячи раздали быстро. Красные, синие, зелёные – как в летнем лагере. Смешно, если забыть, что мы в спецшколе, и многие из нас в детстве играли только в то, что не требовало свидетелей.
Я машинально поймала синий мяч, смотрела, как девчонки разминаются, парни смеются, а воспитательница с телефоном делает снимки. Директриса стояла чуть дальше, у края плаца, наблюдая, как будто от этого зависит судьба страны.
Я ловила взгляд Ворона. Иногда он возвращался ко мне. Но всё чаще уходил к новенькой.
Она не смеялась, в отличии от всех остальных довольных. Её голос – грубоватый, открытый, будто она всё равно громче всех. Парни смотрели на неё, как на что-то свежее, как будто она запах травы после дождя, которого здесь не было годами. Даже девчонки – те, кто обычно держался вместе – теперь переглядывались, шептались. Она была центром. И ей было плевать.
Через двадцать минут мячи собрали. Воспитатели снова вышли вперёд, как будто ничего не произошло.
– Молодцы. Играли, улыбались. Фотографии получились хорошие. Возвращаемся по корпусам.
Фотографии получились хорошие. Целая фраза, которая говорит больше, чем кажется.
Я шла молча. Возвращались по обычному пути, сначала женская колонна, за ней мужская. Но расстояния между нами уже не было.
И именно тогда она подошла ко мне. Легко, без напряжения. Будто мы с ней были подругами. Будто у нас был общий прошлый опыт, хотя мы с ней не обменялись ни словом. До сих пор.
– Привет, – сказала она. – Я– Лина.
Я кивнула. Сдержанно.
– А ты?
– Ива.
– Как же у вас тут стремно и тухло. И совсем нечем заняться. Слушай… – продолжила она. – А тот мальчик, симпатичный, высокий… брюнет. Как его?
Я знала, кого она имеет в виду ещё до того, как она договорила. Антон слишком броский и заметный, он не вписывается в наши места и отличается от всех. Я помню, что тоже внимательно его рассматривала, когда он появился.
– Ворон, – ответила я. Ровно.
– Ворон? – переспросила она. – Прикольно. Под стать.
Я прищурилась. Смотрела вперёд, но чувствовала, как внутри что-то напряглось.
– С парнями нельзя контактировать, – сказала я. – Это правило. Его не просто так придумали.
Лина усмехнулась. Низко, хрипло.
– Правила, – протянула она. – Они для тех, кто боится хотеть. А если очень хочется…
Она повернула голову, глянула на меня поверх плеча. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные. Улыбка – кривая, наглая. Но лицо удивительно красивое. Как и Ворон, она тоже заметно среди нас выделялась.
– …то можно, – закончила она.
И пошла вперёд. Легко, как будто с неё соскальзывало всё напряжение, вся угроза. Как будто всё в этом мире было игрой, а она – та, кто пишет сценарий. Я продолжала идти медленно, а внутри творился хаос. Впервые, я не знаю что делать и как на это реагировать.
*Завтра буду занята, поэтому главу выложу сегодня, далее во вторник и по графику: с понедельника по пятницу ♥️
Глава 19
Ворон
Твою ж мать. Аделинка Сотникова. Сначала думал, что привиделось. В нескольких тысячах километров от дома, на плацу Клетки, мелькнуло знакомое лицо. Это странно, но прошлая свободная жизнь очень быстро забывается и кажется какой-то ненастоящей, как будто я всегда жил именно так. Когда я увидел человека, которого привык видеть в другом месте и при других обстоятельствах, не поверил своим глазам.
Аделина дочь батиного друга, когда мы были мелкими и родители еще не развелись, мы часто тусили вместе. Потом каждый пошел своей дорогой, но иногда мы пересекались в одних заведениях, с разными компаниями. По сравнению с тем, как зажигала Сотникова, я жалкий щенок. Там, где я и мои пацаны учились, она явно преподавала. Есть подозрения, что батя растрепал друзьям какими методами занимается моим перевоспитанием и отец Аделины тоже решил попробовать. Вот было бы здорово, если бы остальные тоже подключились, по цепочке, и к концу сезона, мы бы собрались здесь своей старой компашкой. Иногда я скучаю по пацанам. Но Аделинку тоже очень рад видеть, будто она еще одно напоминание, что за стенами Клетки совершенно другая жизнь, и она обязательно наступит. Для меня и для Ивы.
Мне очень хотелось сделать для нее что-нибудь еще, но вариантов было немного. У меня оставался всего один косарь, а это – либо новая встреча на семь минут через решетку, либо – что-нибудь более запоминающееся. И я выбрал второе.
Это было проще, чем в прошлый раз. Даже слишком просто. Охранник, тот же, что и прежде, принял тысячу рублей с легким хмыканьем, будто это не взятка, а просто обмен. У него в глазах была пустота, как у тех, кто давно ничего не чувствует – и особенно не в такую смену, не в такую ночь. Он кивнул мне, коротко, без слов, и снова вернулся в корпус, не закрывая замок, будто меня и не было. Всё, что оставалось – это выйти на плац. Ночью он другой. Не такой, как днём. Без криков, без построений, без команд. Чёрный асфальт, звёзды над головой и чуть глухие шаги. Пахнет хвойным лесом. Здесь мало кто бывает в одиночку. Но мне повезло.
Я нёс с собой почти пустую банку белой краски и жесткую кисть. Нашёл их давно, ещё в кладовке, пока искал обувь для Ивы, не думал, что когда-нибудь пригодится. Но сегодня пригодилось.
Я хотел сделать ей подарок. Не посылку. Не записку. Что-то, что она увидит утром, на зарядке. Что-то, что будет только для неё, пусть даже всего пару минут, пока кто-нибудь не зальёт это чёрной краской, чтобы стереть напоминание о том, что здесь живут люди, а не роботы.
Я хотел сказать ей о том, что внутри меня не осталось почти ничего настоящего, кроме неё. Каждый раз, когда она улыбается, будто случайно, она не знает, как сильно она спасает меня этим.
Я открыл банку, поскреб кистью по дну, стараясь собрать на нее остатки, и приложил ее к асфальту. Начал с сердечка. Простое, немного кривое, такое же, как мои руки. Потом – буква "И". Только не сразу, кисть слишком сухая, приходится «выжимать» банку после каждого движения рукой. Сначала палка. Потом вторая – перекладина. Получилась перевёрнутая "Л", если смотреть не думая. Или знак. Или просто штрихи.
Я собирался закончить и соединить их, уже представлял, как она завтра утром увидит это на построении и улыбнется. И тут…
– Ты чё, совсем @хуел?
Голос за спиной. Громкий. Сигаретный. Злой. Игнат… Ну, конечно… Только ему могло взбрести в голову выйти покурить ночью и дышать дымом, как будто он властелин этой серой империи.
Я обернулся и громко вздохнул. Он уже подходил. Крупный, яростный, в спортивках, в одной футболке. Сигарета горела в пальцах, как предсмертная лампа.
– Ты чё тут, сука, устроил, Малевич?
Я не ответил. Не потому что не хотел, потому что не имело смысла. Он ударил.
Плечо, печень. Падать я не стал, удары были терпимыми. Но сопротивляться тоже не стал. Бессмысленно. Уже поздно.
Мое сердце дрогнуло, мне было очень обидно, второе сердце осталось на асфальте. Недоделанное. Вместе с теми двумя полосками, вместо трех.
В карцер шли, как в прошлый раз. Молча и обреченно. Здесь всё было знакомо: плесень в углу, ржавая дверь, запах старого гнева. Камера та же. Та, где я раньше сидел, с дыркой, залепленной грязью с водой, под матрасом должна лежать сложенная коробка и трубочка.
Игнат толкнул меня внутрь и закрыл дверь, я услышал щелчок – любимый звук Клетки. Это снова странно, но мне всё равно. Не страшно. Не больно. Только… обидно. Что я не успел.
Что осталась не буква и даже не слово. Остались две полоски. Как след. Как отголосок. Как будто я не закончил и не дожил до последнего штриха.
Я лёг на жесткую кровать с вонючем матрасом. Закрыл глаза.
А потом уснул. С этим недоделанным сердечком в голове. Я не знаю, как зовут остальных девчонок, знаю только их прозвища, на «Л» никого не вспомнил, надеюсь, Иванка поймет, что это должно было быть для нее, и меня просто повязали. Должна понять, ведь она перестанет получать письма и заметит, что меня нет.
В камере было холодно. Даже не от бетона, от мыслей. От тишины, от одиночества, которое просачивалось в кости, как вода в трещины. Тихо скребло изнутри, будто напоминая: теперь ты снова в клетке внутри Клетки.
Я лежал на койке, слушал, как капает вода и считал секунды. Не чтобы скоротать время, чтобы хоть как-то убедить себя, что оно идёт. Что я не застрял в вечной, серой петле.
Записку я не оставил. Надпись не дописал. Сердце – не отдал. Всё осталось где-то там, на плацу, под чьими-то ботинками. Утром наверняка уже закрасили. Или затёрли. Или никто и не заметил.
Я проснулся, когда сверху что-то громко грохнуло. Скрежет, будто тащили шкаф по железу. Потом – удары, крики, короткое: «Осторожно, мать вашу!» – и снова царапанье по бетону.
Я сел. Приблизились тяжелые шаги. Потом – скрежет по полу в соседней камере. В камеру затащили что-то тяжелое.
Щелчок замка и снова тишина. А спустя минуту скрип панцирной кровати за стеной. Я напрягся и сразу понял, это Ива.
Конечно! Только она могла. Только она могла по-глупому что-то натворить, чтобы быть ближе. Чтобы не оставить меня одного. Я улыбнулся. Впервые за сутки. Маленькая, глупая, упрямая.
Но внутри – потеплело. Не от надежды, от ощущения, что мы снова вместе. Хоть и через бетон.
Я хотел что-то сказать и позвать ее, осторожно, как раньше.
И тут…
– Бл@дь, холодно как в морге! – донеслось из-за стены чужим голосом.
Я замер. Это не Ива.
– Да какого хрена?! Тут даже срать негде, как вы тут живёте, идиоты системные… Я вас затаскаю по судам! Немедленно откройте! – продолжался поток ругани, сопровождаемый глухими ударами кулака по двери.
Потом пауза.
– Эй! – услышал я. – Тут кто-то есть, или я одна, как дура?
Я знал этот голос. Слишком хорошо знал.
– Аделина? – сказал я тихо, но с нажимом.
Молчание длилось секунду.
– Антошка?! Это ты, что ли? Я все гадала– он это или не он, но у меня зрение минус четыре, ну ты же знаешь!
Я вздохнул. Голова откинулась на стену. Вот дерьмо!
– Да, это я, – буркнул я. – Поздравляю. Мы снова соседи, как в детстве.
Она расхохоталась. Громко. По-настоящему.
– Вот это да! Ну слава Богу! Прямо подарок! Ну всё, теперь точно не соскучимся. Ты не представляешь, как круто мы проведем здесь время!
Я закрыл глаза. Круто проведем время…
Не с ней я хотел провести время. Не здесь и не так. Внутри стало ещё холоднее, потому что теперь я точно знал – Ивы рядом не будет. Уже точно. Она не пришла. Не натворила. Не рванула наперекор. Я рад, что она не будет мерзнуть в подвале, голодать и сидеть на сыром бетоне, но в груди все равно свербело.
– Как знала! – сокрушается Аделина, продолжая что-то бормотать.
– М? – переспрашиваю, все еще витая в своих мыслях.
– Говорю, как знала, что надо взять с собой что-нибудь! Третий день забываю вытащить из кармана Киндер шоколад, хоть будет, что пожрать, а то мне пока только бутылку воды сюда кинули. Сюда будут приносить помои, которыми здесь кормят?
– Нет, – отвечаю мрачно.
– Я бы с тобой поделилась, конечно… Может дыру проделать? У меня с собой ключи от дома. Проковыряем как-нибудь?
– Стены слишком толстые, не надо … – говорю в пол голоса, снова ложусь на кровать, отворачиваюсь к стене и продолжаю слушать как из крана капает вода.
