Текст книги "Детки из клетки (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20

Иванка

Зарядка всегда казалась мне унижением. Все эти синхронные прыжки, команды, строевая – будто не тела наши тренировали, а ломали остатки воли. Но сегодня утром мне было не до привычного отвращения.

На сером, потрескавшемся асфальте, между меловыми отметками и следами от подошв, ярко белело что-то совсем другое. Совсем не отсюда. Сердце.

Неровное, выведенное рукой, которой, кажется, дрожало всё внутри. И рядом – знак. Что-то вроде буквы. Почти «И», но с изломом. Или наоборот – почти «Л», но перевёрнутая.

Я замерла на секунду, и ноги мои будто вросли в землю. Сердце в груди вдруг отбилось не в такт. Оно пульсировало сильнее, чем на любой зарядке. Прямо там, внутри, как будто кто-то стучал изнутри: смотри, смотри, это тебе…

Я не сразу услышала слова, которые резко пронзили воздух:

– Ну вот, началось, – протянула ехидно новенькая Лина, стоявшая рядом. Она тоже уставилась на надпись. – Видимо, у меня новый поклонник. Только толку… Простите мальчики, без шансов!

Я не ответила.

– Буква Л, кстати, – добавила она, будто мимоходом, но достаточно громко, чтобы все рядом услышали. – Явно мне!

Она улыбнулась, не глядя на меня. Губы её растянулись, как у хищника. Не от радости. От победы.

Буква Л. Она и правда могла быть похожа. На Л. Или на недописанную И. Или просто… случайность? Я стояла как вкопанная. Рядом переглядывались и хихикали девчонки, они уже строили свои версии, под злобные взгляды надзирателей и Геббельса. А я вдруг поняла: впервые за последнее время, я не уверенна. И это было хуже, чем всё остальное.

Я подумала о письме. Если это он, если это для меня – он бы написал. Обязательно, хоть строчку.

За завтраком, когда я потянулась к своему «почтовому ящику», сердце стучало громче шагов.

И… ничего.

Письма не было. Нет – было, но не новое, а мое, вернувшееся. То, что я отправляла ему вчера. Оно лежало, не тронутое, как будто его даже не открывали. Почему он не забрал его и не ответил? Слухи здесь распространяются очень быстро, даже после того, как парней и девчонок разделили, кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел– обычно я в курсе всех дел. Ворон не смог бы написать мне из карцера, но у меня нет информации, что случилась драка или конфликт. Вот тут я испугалась по-настоящему. Отправила разузнать нашу самую маленькую– Рохлю, пошататься по двору и посмотреть на парней. Она вернулась с докладом, Ворона нет, Чича шепнул, что он в карцере. Значит, загребли за нарисованное сердце. Меня сразу же отпустило. Мне тоже нужно туда попасть, очень– очень срочно. Осталось только придумать повод.

***

Вчера я еще держалась, но сегодня этого делать уже не нужно. С тех пор как появилась Лина, воздух в Клетке будто стал гуще, злее. Даже тишина между девчонками начала хрустеть, как лёд под ногами. Она ходила по коридорам, как будто всё здесь уже принадлежит ей, даже Ворон. Особенно Ворон.

Я терпела. И даже когда она ехидно выдохнула про «букву Л» на плацу, я сделала вид, что не слышу. Но внутри всё трещало.

На отработке нас распределили на «дежурство». Мы с Линой попали в одну группу: уборка учебных классов. Метлы, тряпки, ведра – всё это уже привычно, только рядом со мной стояла она, с лицом, будто ей снова подали не то шампанское.

– Я не собираюсь драить этот линолеум, – протянула она, осматриваясь с брезгливым видом. – Я не уборщица.

– Добро пожаловать в реальность, – буркнула я, начиная подметать.

Новенькая даже не думала присоединяться, надменно обвела нас взглядом и залезла задницей на парту. Это то, что нужно! Внутри себя я ликовала.

– Тебе не надоело притворяться звездой? Тут всё равно никто не поклонится, – вырвалось само собой.

Лина повернулась медленно. С ухмылкой.

– Это ты мне?

– А кому ещё, по-твоему? – спокойно сказала я.

– Завидуешь? – она даже не подняла голос. – Ты судя по всему считаешь себя здесь главной. А теперь – на фоне, не блестишь.

Я подошла ближе, в крови кипел адреналин.

– Главное – не сверкать, а не вонять. А от тебя – уже на всю Клетку тянет.

Смех в классе. Глухой, нервный. Лина дернулась.

– Повтори.

– С радостью, – ответила я и подошла к её парте.

Я сама толкнула Лину – не сильно, но с вызовом. И она, конечно, врезала в ответ.

Драка была короткой. Больше толчки, царапины, вырванные клоки волос. Нас растащили быстро, но этого было достаточно, надзиратель уже летела с бешеными глазами. Я была страшно собой довольна, предвкушала новую встречу с моим криворуким художником, но вдруг все пошло наперекосяк.

Меня подвела Хворь, она стала истошно орать, что это новенькая виновата, и она первая на меня кинулась. Остальные подключились на автомате, возмущено и во все горло визжали, что она за сутки уже успела всех задолбать и вообще она очень опасная. Как бы я не пыталась пучить глаза и мотать головой, этот процесс было уже не остановить. Надзиратель разбираться не стала, дернула Лину за руку и вытолкала из кабинета, а я приложила ладонь ко лбу и слушала как по коридору разносится удаляющийся шквал мата от нашей новой жительницы. А потом до меня дошло, будто что-то больно ударило по голове.

Сейчас ее отправят к карцер. В соседнюю от Ворона камеру. Он будет развлекать ее рассказами, подбадривать и поить водой через трубочку. Чтобы не скучать они будут много разговаривать и рассказывать друг другу о том, как жили раньше. Возможно, смеяться, чтобы не унывать. Мы сблизились именно так. Эта овца явно положила на него глаз, а судя по тому, как он на нее смотрел, она тоже его заинтересовала.

Это полный провал… И я сделала это сама…

Глава 21

Ворон

Два дня! Всего два! А ощущение, будто провёл в карцере вечность. И все это из-за Аделины. Она не замолкала ни на минуту.

Первая ночь была сказочной, ведь я провел ее в одиночестве. Вторая – просто ад. Она болтала обо всём: о том, какие все здесь скучные, как её бесит Бастинда, как ей плевать на правила, и как у неё, между прочим, очень развито шестое чувство, и она точно знала, что я сижу за стенкой. Я понимаю ее, уверен, ей тоже здесь сложно, не смотря на то, что она старается сохранять спокойствие, я знаю, какого сейчас Аделине, и она ищет во мне поддержку, как у единственного знакомого человека. К утру я мечтал о крике воспитателя, который скажет: «Собирайся. Выходишь». И когда это наконец произошло, я чуть не рассмеялся от облегчения.

Дверь в Клетку закрылась за мной со щелчком. Воздух на улице – настоящий, свежий и вкусный. Я вдохнул так глубоко, что даже закружилась голова.

Аделина вышла через пару секунд, живая, довольная и с виду ни капли не уставшая. Она провела в карцере всего сутки, с кроватью, водой и шоколадкой.

– Ну что, мы снова на свободе, напарник! – заявляет она, хлопая меня по плечу. – Как после курорта, да?

– Если курорт – это преисподняя, – бурчу я, но не могу не усмехнуться.

Она смеется, как будто и правда весело. Берет меня под руку, и мы идем по плацу, словно нет здесь закона, по которому девочки и мальчики – по разные стороны. Нас никто не останавливает, женский воспитатель спокойно чешет вперед, даже не оборачиваясь. Судя по тому, что Аделина не осталась в женском бараке, где мы сидели, ее сопровождают к Геббельсу. Сотникова рассказывает какой-то бред, я не слушаю, только киваю. Не потому что скучно – просто взгляд уже цепляется за окно. Второй этаж, третье окно слева. Ива.

Она стоит, не двигаясь. Видит нас. Меня, и то, как Аделина почти висит на моём плече, как будто мы что-то вроде пары. В этот момент она ещё и опёрлась на мою руку, будто специально, как в кино.

Я не успел отстраниться. Только дернулся, и уже знал, что поздно.

Ива смотрела прямо на меня. Не с ненавистью. И даже не с ревностью. Это был какой-то другой взгляд – тяжёлый, непроницаемый. Как закрытая дверь, за которой тихо. А потом она просто повернулась и ушла от окна.

Я выдернул руку из-под Аделины. В этом ее жесте вроде ничего и не было, мы же росли вместе, хорошо друг друга знаем и вообще, в большом мире не принято друг друга шугаться, я спокойно обнимаюсь при встрече со своими подружками и могу даже поцеловать в щеку. Мог. А сейчас чувствую себя чуть ли не предателем.

– Пойду, – говорю коротко.

– Иди! – отвечает с улыбкой, – Еще увидимся!

– Обязательно…

Она усмехается, но отстает. Я иду в мужской корпус медленно, будто через вязкую воду. И думаю только об одном. Я так хотел, чтобы Ива снова улыбнулась мне. А теперь вспоминаю ее взгляд и плотно сжатые губы и чувствую, что своим сердцем на асфальте я все испортил, лучше бы «купил» на последние деньги еще одну короткую встречу на семь минут. Чую, мое сегодняшнее письмо должно выйти фееричным.

Я всё ещё чувствовал её взгляд. Он застрял где-то в груди, будто я глотнул холодного воздуха и не мог выдохнуть. Как только я зашел в свою спальню, собирался накакать извинения с пояснениями, но моя дверь тут же отворилась, на пороге стоял охранник.

– Воронов. Кабинет директора. Сейчас.

Я кивнул, ничего не спрашивая и отправился вслед за ним. Кабинет пах так же, как всегда – старой мебелью, лаком и чем-то сухим, будто мукой. Директриса сидела за столом с выражением, как будто перед ней лежал испорченный отчёт, а не человек. Аделина расположилась на стуле напротив, закинув ногу на ногу, как будто пришла на чай, а не на выговор. Я стоял – не потому что боялся, просто так хотелось. Директриса или, как все называли её за глаза, Геббельс смотрела на нас не мигая. Молча. Секунду. Другую. А потом сложила руки на столе.

– Это не цирк. И не летний лагерь. Вас обоих сюда перевели по личной просьбе семьи. Вам дали мягкий режим. И что вы здесь устраиваете? Ваше поведение – неприемлемо. Карцер. Замечания. Свободное передвижение. У вас, Воронов, еще и девочки! Я не могу позволить, чтобы вы привлекали слишком много внимания. Здесь не пансион. Здесь – система. Вам ясно?

Я кивнул.

– Да, ясно.

– Господи, да мы просто немного прошлись под ручку, – рассмеялась Аделина, кажется, она восприняла это на свой счет.

– Замолчите, – сухо бросила Геббельс, не глядя на неё. – Я с вами потом поговорю.

Она развернулась ко мне:

– Антон, не хотите поговорить с отцом?

– М… нет, – отвечаю растеряно.

– А мне кажется, хотите!

Я напрягся, а она потянулась к телефону, линия зазвенела громкой связью. Я выпрямился. Аделина перестала ухмыляться.

– Да, – ответил голос в трубке. Узнаваемый. Ровный. Отец.

– Геннадий Александрович, – сладко сказала Геббельс. – Ваш сын в моём кабинете. И, как мне кажется, ему стоит вас услышать.

– Антон? – голос отца стал внимательным. – Что-то случилось?

Я бросил взгляд на директрису. Она смотрела прямо в глаза.

Понял: говорить нужно так, как ей понравится.

– Всё в порядке, – ответил я сдержанно, – Адаптируюсь.

– Учёба?

– Идёт.

– Дисциплина?

– В рамках.

– Хорошо, – коротко сказал отец. – Ты не забывай, зачем ты там.

– Да тут забудешь… – недовольно бурчу под нос.

– Исправляешься? – холодно спрашивает отец.

– Со страшной силой! Скоро буду Тимуровцем!

– Ясно… – голос в трубке стал тревожнее. – Держись, сын. Всё будет как надо.

– Обязательно…

Связь обрывается. Директриса выключила телефон, внимательно на меня смотрит и снова садится за стол.

– Вот и молодец, – говорит она, будто похвалила собаку, которая не нагадила в прихожей. – Теперь идите. Оба. И, Антон…

Я уже повернулся к двери.

– Не давайте мне повода ещё раз напоминать, кто вы здесь такой. Я могу создать вам неприятности другим способом.

Ой, боюсь… Ополчение местных жителей против мажора– самое безобидное, что здесь может произойти. Мне бы сейчас подлизаться к Иве, чтобы не дулась, но письмо написать не успеваю, нас зовут на ужин. Девчонки только вышли из столовой, Сотникова не успела с ними поесть, поэтому ее оставляют с нами, за отдельным столом. Я щупаю наш тайник, но письмо мне Ива не написала, ну точно обиделась, и я не успел, надо срочно этим заняться. А пока оставить нечего. На душе лежит странный груз, хоть я и не сделал ничего плохого. Но не страшно. Поговорим и всё будет, как раньше.

Сначала я подумал, что просто не могу уснуть. Слишком много мыслей. Лежал, уставившись в потолок, как будто там были ответы. Но вскоре стало ясно – дело не в мыслях. Меня бил озноб. Пальцы были как чужие, плечи ломило. Я натянул одеяло выше, поджал колени – не помогло. Внутри, под кожей, начало плавиться что-то горячее. Горю.

Дыхание стало резким, неровным, а потом шумным. Я сел, обхватил голову руками. Глаза резало, лоб вспотел, но затылок оставался ледяным. Меня тошнило, при этом мерзко тянуло поясницу и ноги, как будто я не сидел, а тащил на себе груз. Вспоминаю карцер. Сырую бетонную плиту, одеяло, пахнущее плесенью. Тело вспомнило быстрее, чем разум.

Я встал, шатаясь, выбрался в коридор и попытался добраться до умывальника. Вода была ледяная. Я плеснул себе в лицо, потом прижался лбом к холодной крашеной стене. Пульс бил в висках. Я знал это состояние, когда жар идёт по позвоночнику вверх, поднимается к черепу и делает мысли расплавленными.

Надо было сказать дежурному. Или хотя бы кому-то из пацанов. Но сил – не было, я не стал никого будить. Я снова лёг, свернувшись на боку. Одеяло стало мокрым от пота. Простынь скомкалась под спиной. Письмо лежало под подушкой. Я помнил, как складывал его. Главное, утром чувствовать себя лучше и прикрепить его под стол. Но что-то подсказывает мне, что не выйдет.

Снаружи где-то выл ветер. В щели окон поддувало. Клетка – старая и сырая. В её стенах всегда холодно.

Перед тем как провалиться в лихорадочный сон, я успел подумать только одно: лишь бы она узнала, что я пытался.

Глава 22

Иванка

Прошло уже несколько дней. Я точно знала, сколько – даже если старалась не считать. Пять. Пять ранних подъемов. Пять завтраков. Пятнадцать подходов к столу, где раньше всегда лежало что-то от него – записка, рисунок, смятая полоска бумаги с кривым сердцем.

Теперь – пусто.

Может, в карцере ему сломали руку и он не может писать. Может, он не успел закрепить письмо. Может, теперь за ним тщательнее наблюдают. Я придумала тысячу «может». Но внутри слышалось только одно: он не хочет. Он больше не хочет.

После того, как Ворона выпустили из карцера, я видела его всего один раз – на ужине, через окно. Он пришел позже всех, вместе с новенькой Линой, они сели за разные столы, но все таки пришли вместе. Я говорила себе, что всё придумала. Что это совпадение, что у него просто нет возможности.

Что он не смеет, не может, не успел.

Но в глубине свет внутри начал тускнеть. Сначала – слегка. Потом – сильнее.

Я не знала, что было хуже – думать, что он теперь с Линой, или что ему просто всё равно. Обе мысли были как лезвия. Я выбирала, каким порезать себя сегодня. Думаю, Антон просто наигрался, а я теперь разбита. Когда я остаюсь одна в комнате, просто лежу на спине, глядя в потолок. Я не плачу, потому что не умею. Но от этого хуже. Слёзы хоть немного освобождают. А тут пустота, холод и тишина внутри. А еще злость. На эту противную, наглую, высокомерную морду, которая ходит по Клетке, без страха и депрессии. Внутри все кипит от гнева.

Ночь в Клетке – это не тишина.

Это шёпот, как рой насекомых, в темноте. Это стул, скользящий по полу. Это тихий смех, заткнутый ладонью. Это злость, переваренная за весь день, и зреющая до утра.

Я лежала, я не спала. Как и половина комнаты. Внезапно дверь отворилась, совсем без звука, в комнату прокралась Бастинда, живущая через две двери слева. Ночное совещание означает, что опять что-то случилось.

– Ну чё, девки, – прошептала Бастинда присаживаясь на кровать Петры. – Я задолбалась с этой Линой. Слишком она много себе позволяет.

Хворь вскинулась сразу, как будто ждала сигнала:

– Да вообще! Мечется по корпусу как у себя дома. Глазами щёлкает, слова кидает. Хочется задушить голыми руками!

Петра тоже подала голос с другой стороны:

– А вчера она с охранником шутила. Нормально, да? Да нас за такое уже бы в карцер кинули! Я теперь даже не первая красавица, вот спасибо!

На мгновение в комнате зависает тишина.Каждая переваривала свою обиду. Она была у каждой. Лина – как кислота. Капала на нервы по капле. Могла подцепить словом, взглядом, смешком. Никого не боялась. И этим бесила больше всего.

Бастинда продолжила:

– Есть идея. Давайте прессанем ее ночью, пока свет не включили. Я договорюсь с ее соседками. Больно и чётко. Чтобы знала, где её место. Все этого хотят! Все!

– Ага, – подтвердила Хворь. – В темноте и без звука. Всё по-честному.

Теперь по нашей темной спальне разносится приглушенный, одобрительный гул. Я лежала, сжав руки в одеяле. И внутри, честно признаться, очень хотелось встать и сказать: Да! Давайте. За всё – за Ворона, за письма, за то, как она смотрит, как будто мы никто.

Очень хотелось. Очень! Но я сажусь, глубоко выдыхаю и говорю совсем другое:

– Нет.

Сначала – тишина. Даже воздух будто завис.

– Не будем её трогать, – повторяю я.

– Ты издеваешься? – резко шипит Бастинда. – Почему?

Я смотрю на нее, не зло, скорее устало.

– Потому что она этого ждёт. Она нарывается. А мы не обязаны играть по её правилам. Пусть живёт здесь как инородный предмет. Пыль, которую никто не замечает. Это намного хуже.

– Ванечка, Ну пожалуйста! – умоляюще сверкает глазами Петра.

– Нет, – тихо говорю я. – Мы не стая собак, чтобы бросаться на первую кость.

Хворь что-то бурчит, переворачиваясь к стене. Бастинда долго молчит, потом расстроено шепчет.

– Как хочешь, Ванька. Только потом не пожалей.

Бастинда выныривает из комнаты, девчонки ложатся. Наша спальня снова погружается в тишину. А я сижу ещё долго. Сердце стучит глухо. Я чувствую, что они разочарованы. Я не дала им выход, не дала крови, не позволила сделать больно. Но сама внутри – болела. Глубоко. Отравленно. Потому что знала: я тоже очень хочу ее крови, но так нельзя. Потому что мы люди, а не звери.

Только я пощадила ее зря, Бастинда была права, я пожалела об этом уже на следующий день.

Утро было странным ещё до того, как я открыла глаза. Воздух казался другим – будто что-то важное исчезло из него, как выдох перед криком.

На завтраке не было новенькой Лины.

Я заметила это первой. Я не стала спрашивать. Решила, что ее дернули к Геббельсу. Или она специально решила выделиться, как обычно. Здесь ей и так дозволительно больше, чем другим. Но когда её не оказалось и в учебном корпусе, в классе, в проходах – тревога сжалась в кулак прямо под ребрами.

На обеде – снова пусто. Её койка – застелена и подозрительно аккуратно.

На обеде, я не притрагиваюсь к еде, сначала провожу ладонью под столом, там, где раньше бывала заветная складка бумаги. Не знаю, что я там хочу найти, ведь там ничего. Не «ничего нового». А ничего совсем, пусто, тихо. Как будто я уже давно осталась одна, просто не поняла этого вовремя.

После обеда, злобно стискивая челюсти в коридоре нашего корпуса, притормаживаю девчонок:

– Найдите её. Узнайте, где она.

Петра, Хворь и Бастинда кивают. Их взгляды как у охотниц. Им не нужна была причина, они сами хотели знать. Мы вместе идем на трудовую смену, выслушиваем новые указания, и спустя пару минут, я с лопатой и туманом в голове. Ноги двигались сами. Рукам всё равно, что копать, но сегодня это будет траншея под забор, чтобы дождевая вода уходила за территорию Клетки и не застаивалась. Земля мокрая, жирная, податливая, будто тоже хочет забрать меня подальше от моих мыслей. Я держусь. До тех пор, пока ко мне не подходит Петра.

– Её нет, – сказала она. – Вообще. Ни в спальне. Ни в подвале. Оба женских карцера пустые.

Я смотрю на неё, не моргая, подозрительно щурю глаза.

– Я отправила мелкую втихаря спросить у Чичи, – продолжает шепотом и почему-то очень виновато, – Ворона тоже нет, а вещи на месте. Говорят, он болел, но уже выздоровел, а сегодня тоже пропал. Ни с кем не попрощался.

Мир перед глазами стал рыхлым. Как земля под ногами. Треснул и потёк внутрь.

Они сбежали… Вместе…

Ворону не хватило смелости попрощаться со мной хотя бы в письме, он мог передать его с кем-то из парней. Я сдержано киваю Петре, низко склоняюсь над лопатой, прячась под волосами и продолжаю копать. Слезы капают на мокрую землю, душат горло и режут изнутри. Они медленные, тихие и настоящие. Плакать, оказывается, я умею. Просто у меня давно не было стоящего повода и я забыла как это делается.

После трудовых работ мы шли молча.

Земля впитала в себя усталость, ноги вязли, руки были грязными, как будто мы копали что-то похороненное. Или сами себя.

Девчонки переглядывались, но молчали.

Я шла чуть позади, с прямой спиной. Не позволяла себе прогнуться. Только внутри – будто тонкая стеклянная пружина уже лопнула. Именно в этот момент, когда я больше всего не хотела ни с кем сталкиваться, из учебного корпуса вышла Геббельс.

В своём белом плаще, как будто в халате мясника. Она шла по плацу строго, шаг в шаг, как танк. Девчонки начали замедляться, а я наоборот, ускорилась, изменила траекторию и остановилась прямо перед ней.

– Где он? – спросила я.

Она замерла, на секунду удивилась моей смелости.

– Кто?

– Антон, – уточнила я. – Воронов. И новая девочка… Лина. Где они?

В ответ пауза. Секунда, в которой я еще надеялась. Просто узнать, что он заболел. Что его увезли на медосмотр или положили в больницу. Что всё это ошибка.

Директриса выпрямилась ещё сильнее и сжала губы.

– Они у нас больше не числятся, – произнесла она официально, как на допросе. – Переведены в другое учебное заведение и больше не вернутся.

– Куда? – прошептала я, почти не чувствуя губ.

– Эта информация недоступна. Ты не обязана её знать, – ровно сказала Геббельс. – И не задерживай остальных.

Она пошла дальше, мимо, будто я была частью интерьера. Как будто я не кричала внутри. Я стояла. Мир зазвенел, будто всё, что оставалось в ушах – это эхо собственного сердца.

Я не пошла в спальню, в коридоре свернула за угол и отправилась в туалет, захлопнула за собой дверь и плюхнулась на грязную крышку унитаза. Я не плакала, я разрывалась. Каждый вздох был шипением. Каждое всхлипывание будто рвалось через стекло.

Меня никто не слышал. Или делали вид, что не слышат. Это же Клетка. Истерики здесь не редкость.

Но в тот момент я была не частью этой школы. Я была просто девочкой. Которую обещали отсюда забрать и не забрали. Которой пообещали новую жизнь и обманули. Девочкой, которая осталась одна. С совершенно разбитым сердцем.