Текст книги "Детки из клетки (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава 14
Иванка
Меня швыряют в камеру, и дверь лязгает за спиной. Эта клетка просторнее, чем та, где меня держали раньше. Здесь ещё сильнее воняет сыростью, ржавчиной и чем-то гнилым. У стены – металлическая кровать, на ней валяется грязный матрац, его пятна расплылись по ткани хаотичным узором. На противоположной стене – раковина, из крана течёт тонкая струя воды, бесконечно капающая в стальной зев.
Я стою в темноте, вдыхаю эту вонь и думаю о Вороне. Здесь сидел он. Эта камера хорошо его помнит. Может, и он стоял вот так, прислушиваясь к стенам.
Подхожу ближе к сырой бетонной стене слева – той самой, где мы проделали дыру и наспех её замазали. Слышу, как за ней кто-то шевелится.
– Петра? – шепчу сначала. Потом громче: – Петра! Ты там?
Тишина. Я жду, затаив дыхание. Снова говорю:
– Это я. Ты слышишь?
Начинаю скрести замаскированное отверстие, под ногти тут же набивается толстый слой грязи. За стеной раздаётся приглушённый голос:
– Слышу…
– Где ты была? – спрашиваю, прижавшись к стене. – Почему ничего не сказала? Почему ушла из Клетки, одна, молча? Почему не забрала деньги?
За стеной снова тишина. Только капанье воды из моего крана и какие-то отдалённые шаги под потолком, над нашими головами. Я жду. Внутри нарастает холодная злость, не из-за того, что она исчезла, а из-за того, что ушла, не сказав ни слова.
– Петра… – шиплю злобно.
Она вздыхает. Тихо, будто ей стыдно.
– Я не хотела… – бормочет еле слышно. – Это всё случайно получилось.
– Что – случайно?
– Побег. Я не планировала. Я договорилась встретиться с Башней, он просил никому об этом не говорить. Пришла, а он начал меня уговаривать: что мне тут нечего делать, что за забором огромный мир, где можно отлично устроиться. Говорил, что у него есть знакомые, которые поселят меня на квартире. Торопил, даже не дал подумать. Ну, я и решила: была не была, в любом случае терять нечего. Меня вывез Кощей, он как раз привозил посылку, а Башня меня подсадил.
Ну какая же скотина! Знал, что я её ищу, и так и не признался! Я разочарованно мотаю головой и стискиваю челюсти.
– Они предложили мне работу, – продолжает она. – Ну, ты поняла, какую, да? Сначала хотела вернуться, забрать вещи, деньги. Попрощаться как-то. А потом подумала: зачем? Я же смогу ещё заработать, а вам пусть останется – тем более, денег было не так уж и много.
– Какая тебе работа, если ты беременна? – говорю недовольно.
– Чего? – удивляется Петра.
– Я всё знаю! И про беременность, и про Игната! Чем думает твоя тупая голова?
– Да не было беременности… Ложная тревога… – она мнётся за стеной. – Вот, я так и знала, что ты будешь меня ругать! Мне из-за этого ещё страшнее было возвращаться. Ты иногда бываешь хуже Геббельса, Ванька!
– Я ещё и виновата?! – воплю обиженно. – Да мы тут чуть с ума не сошли!
Мы замолкаем. Я немного успокаиваюсь. Главное – что эта дура жива и здорова, нет никакого ребёнка. Если директриса и Игнат кого-то прикончили, то по крайней мере, этот кто-то – не из наших.
– А дальше что? – спрашиваю сквозь дыру. – Почему ты опять оказалась здесь? Как тебя поймали?
– На квартиру пришли. Мы не знали, кто это. Открыли дверь – и всех арестовали, меня и ещё двух девчонок. Сначала я не признавалась, кто я и откуда, но они так давили, что пришлось рассказать. Менты Геббельсу позвонили, и вот я здесь. Мне кажется, теперь она меня сожрёт… Я отсюда, наверное, вообще не вылезу… Умру от голода и жажды…
– Не умрёшь, – отвечаю отстранённо. Помню, Антон собирался спрятать под матрасом картонную коробку с трубочкой из-под сока. Надо проверить.
– А ты как здесь? – спрашивает Петра. – Что опять натворила?
– Поговорить с тобой хотела, – говорю рассерженно.
Я не хочу признаваться, почему на самом деле попала в карцер. Только сейчас до меня доходит смысл происходящего. Остаться без еды на пять суток, которые мне, скорее всего, впаяют, – не страшно. Страшно то, что теперь, наверняка, закроют люки и вход на крышу. А значит, нашим с Вороном свиданиям пришёл конец.
Я опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к холодной стене и поднимаю голову к потолку. Воздух здесь такой тяжёлый, что невозможно дышать. Отчего-то сегодня в этих стенах мне намного грустнее, чем обычно, хотя на этот раз у меня даже есть кровать и вода.
Я думаю о нём. Мы выживали здесь вместе, говорили сквозь щели. Он учил меня слушать тишину, мечтать, фантазировать, видеть больше, чем дают глазам.
Без него здесь всё другое.
Без него – холоднее.
***
Пять суток в бетонной коробке. Ни еды, ни света, ни счёта времени – только тонкая струйка воды из крана, воняющая болотом и металлом, и чужой голос за стенкой, цепляющий за реальность.
Петра была рядом, хоть и за перегородкой. Мы говорили. Говорили всё, что только могли. Про старые байки, про тех, кого ненавидим, про тех, кого когда-то любили. Я рассказывала ей сказки, которые помнила из детства, она – придумывала дурацкие загадки, от которых я только закатывала глаза. Иногда мы просто молчали. Долго. Но всё равно были вместе.
Я нашла под матрасом коробку с трубочкой – нычка Антона. Через крошечную дырку в стене я передавала её Петре. Кожа стала сухой, как пергамент, глаза стеклянными. Мы почти не спали, и если и засыпали, то на несколько часов. На пятый день, когда я уже не верила, что он когда-нибудь закончится, заскрежетал засов.
– Встать, выход.
Ноги не слушались. Тело было ватным, тяжёлым, будто внутри меня растворился скелет. Я встала только потому, что Петра где-то с другой стороны тоже поднималась. Мы держались друг за друга даже сквозь стены. А потом и по-настоящему.
Нас вывели на школьный плац. Воздух резанул лёгкие, как лёд, свет ударил в глаза, и я зажмурилась, ослепнув на пару секунд. Колени дрожали, спина не распрямлялась. Я стояла, как на ветру, которого не было, вся серая, как тень.
И тогда я его увидела. Он стоял в толпе, чуть сбоку, и смотрел прямо на меня.
Мой Ворон. Глаза – темные, как ночь, в которой я столько раз звала его шёпотом. Он выглядел так, будто не дышал всё это время, пока я была внутри. Взгляд острый, как лезвие, но за ним я видела панику. Тихую, настоящую. Паника не за себя, за меня.
Я сделала шаг, один – еле удержалась на ногах. Он шагнул вперёд едва заметно, будто не смел, но был готов подхватить, если я упаду. И я знала, подхватил бы. Мы не говорили. Не имели права, всё было понятно без слов.
Из дверей учебного корпуса выходит Геббельс, холодная и жесткая , как металл. В своём дурацком сером костюме, с высоко поднятым подбородком и глазами, в которых нет ничего, кроме ненависти.
– Построение! – её голос разрывает утренний воздух. Резкий, громкий, как выстрел. – Немедленно!
Мы выстраиваемся, Петра опирается на меня, я на Петру. Обе качаемся, но держимся друг за друга.
– Поздравляю, вы доигрались, – говорит она, пройдясь вдоль строя, будто проверяя мясо перед бойней. – Вы, совсем обнаглели! Но с этим будет покончено. С сегодняшнего дня у нас начинается новая жизнь.
Глухая тишина. Даже птицы на деревьях будто затихли.
– Во-первых: теперь мальчики и девочки не имеют права контактировать друг с другом. Никак! Совсем! Ни слова, ни взгляда, ни намёка. Отныне вы учитесь в разные смены. Принимаете пищу – в разное время. Пересекаться – запрещено.
Шепот пронёсся по рядам, как тонкая, сдерживаемая волна паники. Кто-то вскинул глаза, кто-то – наоборот, опустил голову. Я, затаив дыхание, поворачиваю голову чуть вбок и прогибаюсь вперед – достаточно, чтобы увидеть Антона
Он стоит далеко от меня, я не могу дотронуться до него, но вижу его глаза. В них то же, что у меня внутри: страх. Не за себя. За нас. За то, что теперь нам просто могут не дать быть рядом.
– Во-вторых, – продолжает она, – если кто-то ещё решит поиграть в побег – всё просто, вас ждет автоматический перевод в колонию для несовершеннолетних. Там вы быстро научитесь дисциплине. А чтобы не было лишних желаний – по периметру в ближайшие дни начнут пускать ток по колючей проволоке. Не смертельный, но очень запоминающийся. А может и смертельный, будем знать, после того, как объявится первый смельчак…
Холод пробегает по коже. Даже солнце вдруг кажется ледяным. Воздух вокруг как перед грозой, хрупкий и наполненный электричеством.
– Всё ясно? – тишина. Она улыбается, сухо, беззубо. – Тогда доброго вам дня, дети.
Она разворачивается и уходит, её галоши скребут по асфальту, а вслед за этим мерзким звуком из колонок звучит гимн, оповещая, что в нашем заведении наступил новый день.
Я не дышу. Только смотрю на Ворона сквозь шеренгу. Сквозь чужие плечи и лица. Он смотрит на меня. Мы ничего не говорим. Мы даже не двигаемся.
Но в этом взгляде вся наша обречённость. И вопрос, на который нет ответа: А что теперь?
Глава 15
Ворон
Прошло три дня. Три долгих, одинаковых дня с момента, как нас разделили.
Теперь мы два разных мира.
Девчонки на прогулку выходят утром, парни – перед отбоем. Даже в столовой теперь висят таблички, написанные маркером, как в дурацких отелях: «смена А», «смена Б». Только это не отпуск, это тюрьма, где мне запретили даже смотреть на неё.
Я больше не вижу Иву.
Иногда, если повезёт, можно услышать ее голос. Только отрывками – ворчанье, команда, окрик. Один раз я различил, как она кому-то сказала «отстань». Этот звук врезался в меня, как крюк в кожу. Родной. Живой. Настоящий.
А ещё – когда идёт строй. Девчонки возвращаются с учёбы, и мы стоим в ряд, ждём своей очереди выйти. Если сильно наклонить голову, будто просто поправляешь шнурки, можно увидеть краем глаза её спину. Или волосы. Или как она ведёт плечом, будто не выспалась. Хотя, теперь по ночам должна спать, ходить больше некуда. Иногда я даже думаю, что она чувствует, как я на нее смотрю. И идёт чуть медленнее.
Башне всё равно. Он всё такой же – полусонный, заторможенный, с неизменной спичкой в зубах. Чича смеётся с остальными пацанами, собирает сплетни и стреляет сигареты и деньги, у этого чувака вообще все прекрасно. А у меня внутри всё наоборот. Мне хреново.
Люки на крышу закрыты. Туда теперь не попасть, нас отслеживают, наблюдают намного внимательнее обычного. Котелок говорил, что даже замки на всякий случай сменили. Свобода, которой почти не было, исчезла окончательно. А с ней и Ива.
Я скучаю. Не просто по разговорам, по ней самой. По её лицу, по тому, как она хмурится, когда думает. По тому, как она ругается, по её рукам, голосу, даже по тому, как она упрямо отводит взгляд, когда смущается. Мне хочется дотронуться. Просто ладонью к щеке.
Просто почувствовать, что она рядом, не сквозь бетон, не сквозь щель в стене, а по-настоящему. Хочется поцеловать её.
Не так, как в первый раз, с осторожностью и удивлением, а будто всё это время я молчал, держал всё в себе, и теперь могу выдохнуть.
Но вместо этого – день за днём. Строй за строем. Я – в одной стороне. Она – в другой.
И мы только всматриваемся и прислушиваемся.
Тайком, будто нам даже это уже не положено.
***
Сегодня я просыпаюсь, и в груди не только привычная тяжесть, но и странная решимость. Как будто внутри что-то щёлкнуло, не хочу больше просто ждать, не могу. Мне нужно хотя бы попытаться быть ближе к ней. Хоть чуть-чуть, хоть через бумагу.
Я сажусь на край койки, прислоняясь спиной к стене, достаю из полки обрывок тетрадного листа и ручку. Бумага немного мятая, чернила плохо ложатся, но мне плевать. Пишу первое, что идет в голову, долго не думаю.
«Ива.
Пожалуйста, не расстраивайся. Всё это не навсегда. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
Я скучаю. Очень.
И в следующий раз поцелую тебя с запасом, чтобы впечатлений хватило до конца этой идиотской черной полосы. Ты держись. А я рядом. Пусть даже тебя убеждают, что нет, я все равно рядом. Всегда.»
Я перечитываю, потом аккуратно складываю лист вчетверо и достаю жвачку, которую прятал «на сладкое». Осталось только прилепить письмо под стол, девчонки завтракают после нас, я уже знаю, где сидит Антонова, пару раз видел через окно, она всегда садилась с краю, рядом с Хворью и Петрой. Закрепляю его без проблем, а вот следующий этап проходит довольно напряженно, очень долго жду перед тем, как надзиратели отвернут головы, потом быстро и криво ширкаю синей ручкой у угла столешницы, пишу её имя: "ИВА", и рисую стрелочку, как в квестах, чтобы знала, куда смотреть. В животе крутит, как будто я опять в детском саду, и это не письмо, а записка с вопросом «будешь со мной дружить?». Но внутри греет. Я что-то сделал. Хотя бы что-то.
Следующей операцией была слежка под прикрытием, я не мог посмотреть сам, нашла ли Ива письмо, отправил проследить за этим Котелка. К мелким надзиратели относятся лояльнее, если в свободное время они куда-то скачут по плацу, их не гонят в здание, как нас, тумаками. За две сигареты он пообещал не задавать лишних вопросов, а еще за одну, деликатно промолчал, пока Чича и Башня были рядом, а когда они отошли в сторону, сообщил, что видел, как Иванка нашла письмо, читать не стала, сразу спрятала его за пояс брюк и продолжила трескать кашу. В груди появился странный свет, не яркий и ослепительный, а тот, который греет изнутри.
В животе продолжает трепетать весь вечер. Я стараюсь не подавать виду, когда нас ведут в столовую. Иду в строю, как все, смотрю в землю, будто у меня нет ни мыслей, ни планов, ни сердца. Но сердце есть, оно колотится, как будто я снова на крыше с открытым люком и в зубах сигарета, а подо мной вся школа.
Я волнуюсь. Написала ли она…
Сажусь за стол. Не торопясь. Наклоняюсь, будто уронил вилку. Щупаю рукой снизу – есть. Приклеено. Быстро отлепляю, прячу в карман, даже не разворачиваю сразу. Жду, пока мы поедим, пока всех построят обратно. А потом, когда мы проходим мимо туалетов, немного замедляю шаг, сразу сталкиваюсь взглядом с воспитателем, киваю на дверь, и когда он ободрительно машет головой, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Я не знаю ее почерк, но точно чувствую, что это она.
" Очень скучаю. А еще я отвыкла спать и теперь у меня постоянная бессонница. Все время думаю, что ты сейчас делаешь и вспоминаю фильмы, которые ты мне пересказывал. Не хочешь рассказать еще парочку? Может, рискнём? Что-нибудь натворим и нас снова упекут в карцер.
Я согласна на бетон, на вонь, на холодный пол. Оказалось, что я очень люблю кинематограф. Решайся, только надо договориться заранее, чтобы я не сидела там одна. Ива."
Грудь сжимает. Так сильно, что трудно дышать.
Я тоже думал об этом. Эта мысль крутится в голове с того самого дня, как нас разделили: устроить скандал, ударить кого-нибудь, хоть Игната, а еще лучше Геббельса, чтобы нас опять посадили туда, где можно хотя бы услышать ее голос. Но… Нет.
Я слишком хорошо помню, как Ива выглядела, когда её выводили из подвала: худая, с тенью под глазами, с пересохшими губами. И если тогда она смогла выжить и продержаться без еды пять суток, проверять, получится ли это сделать еще раз– я не могу. Башня сказал, что доставка временно приостановлена. До «стабилизации». А когда это случится – не знает никто. Значит, еды не будет. А без еды рисковать я не стану. Я ведь даже не мог ей помочь, не было возможности даже подойти к узкому окошку, торчавшему над землей, приложить к нему руку и сказать, что я здесь, жду ее и совсем скоро все будет хорошо. Геббельс словно озверела, в дни которое Ива и Петра провели в карцере нас шугали сильнее обычного, мы уже слышали ее гневную тираду про разделение и побег, но директриса не обломилась повторить это еще раз, специально для вышедших из подвала. Вышло даже более грозно. Я уже знал, что все будет по-другому и начинал сходить с ума, а Ива, там снизу, еще не знала, что нам закрутят болты так сильно.Так что, нет. Сейчас – нельзя. Слишком опасно. Я достаю бумагу, ручку и пишу медленно, продуманно. Сердцем, а не спешкой.
"Ива,
Ты даже не представляешь, как я хочу согласиться. Устроить что-то громкое, сумасшедшее, получить наш законный срок в темноте. Но… нельзя. Может быть позже, но не сейчас. Башня прижал хвост. Передачи временно не ходят. Мы не сможем подготовиться и взять с собой еду. А я не хочу снова видеть тебя ослабленной. Подожди немного. Мы придумаем что-то и расскажу тебе еще миллион разных фильмов. Я обещаю.
Утром проверь свой стол.
Я рядом."
Складываю аккуратно. Под столом в моей смене – всё та же жвачка. Креплю письмо снизу, прижимаю, чтобы держалось крепко. Сверху – её имя и стрелочка.
Завтра утром она сядет, как обычно. И, может, снова улыбнётся. Хоть чуть-чуть.
А пока – ночь. Я ложусь в койку и, закрыв глаза, представляю, как она читает моё письмо. И на этот раз засыпать не так тоскливо.
Глава 16
Иванка
Сначала я просто потерялась. Как будто что-то сломалось внутри. Дикий стресс, паника, руки дрожат, голова пустая. Я узнала, что значит метаться, оставаясь при этом стоять на месте, хваталась за мысли, как за спасательные круги, но все они тонули. Я приуныла, правда. Казалось, что всё – нет воздуха, нет смысла, нет выхода. А потом мне пришло письмо, и воздух в легких появился сам собой. Я немного успокоилась, расправила плечи и стала смотреть на все это, как на сложный этап, который обязательно однажды закончится. Главное, что Ворон пишет мне, значит, не потерял интерес и тоже обо мне думает. Честно говоря, я очень испугалась, что ожесточение правил Клетки сыграют со мной злую шутку и это станет причиной, которая разведет нас с Антоном, но судя по тому, что он решил не сдаваться, мои страхи были напрасными.
Мы не пишем друг другу длинные письма о любви, возможно, потому что боимся, что они случайно попадут не в те руки, возможно, потому что мы не такие романтичные люди. Но эти письма так много для меня значат, даже если на бумаге написано всего пару строк. Они как капли дождя на пересохшую землю. Слово за словом, строка за строкой – и что-то внутри сразу оживает. Меняется не просто атмосфера, меняется всё. Настроение. Взгляд. Уверенность в себе.
Вчера вместе с письмом Ворон прилепил к столу ромашку – сушёную, аккуратную, тоненькую. Она лежала внутри сложенного вчетверо листа, и когда я его развернула – будто вдохнула весну. Теперь весна во мне. Понятия не имею, где он ее взял, на территории цветы не растут. Наверно, опять что-то высмотрел через забор, у деревьев. Вспоминаю слова Геббельса, что забор под напряжением и становится страшно, насколько же отчаянный этот дурачок. Это безрассудно и глупо, а я улыбаюсь.
Хожу по коридорам и ловлю себя на том, что первый раз в жизни что-то напеваю. Хочется бежать, срываясь на бег, обнимать, целовать, прижиматься крепко, как будто всё сразу: тоска, ожидание и радость нашли выход. Девчонки смотрят на меня странно, кажется у них очень много вопросов, но на повестке обсуждение куда серьезней– на днях Геббельс едет на какое-то важное совещание, в город. Я делаю вид, что мне всё равно, но внутри пульс учащается. Мы ждем. Мы все ждем. Даже надзиратели, уверена, она и их задолбала. Но я жду – особенно.
***
День сегодня обычный, рутинный. Я крашу бордюры, закрашивая следы лета и пыльных ботинок тонким слоем свежей извести. Все девчонки стоят в ряд, внаклонку, в их руках кисти, надзиратели бродят туда-сюда, как грифы над падалью, только и ждут – оступись, оступись. Мы не разговариваем – не положено. Только обмен редкими взглядами, едва слышными перешептываниями, короткими усмешками и кивками.
Я все еще думаю о письмах. Внутри всё поет. Вчера Ворон приклеил к письму третью ромашку. Высохшую, хрупкую, но такую живую, как будто она ещё помнила, как тянулась к солнцу. Осень набирает обороты, солнца становится все меньше и меньше, только не у меня. Теперь у меня почти букет, из трех засушенных цветков, я прячу их в подкладке зимней куртки, висящий в шкафу. И жду, когда изменятся времена и Геббельс потеплеет.
А пока – работа. Краска пахнет густо, резко и приторно, ветер обдувает щёки, а руки уже свело от напряжения. Где-то за зданием слышны мужские голоса, смех, перекрикивания – парни красят фасад мужского корпуса. Мы не видим их, но слышим. Обидно, что им разговаривать разрешают и обстановка у них значительно веселей, а все потому что Игнат повез директрису в город, и им попалась слишком мягкая смена. Наши надзиратели стервы, как на подбор. Недовольные жизнью женщины, радующиеся, что можно отрываться на том, кто не может тебе ответить.
Каждый звук будто бьёт по груди. Хочется заглянуть за угол, хотя бы на миг. Вот что он сейчас делает? Раз у них там общественные гуляния, мог бы отпроситься в туалет и пройти мимо нас.
Вдруг слышу крик. Не один, не случайный, очень громкий и жуткий. Сначала одиночный, потом сразу несколько. И по ту сторону двора начинается паника. Девчонки напрягаются, выпрямляются, переглядываются. Воспитатели тоже хмуро косятся друг на друга. Кто-то орёт: «Задний двор! Быстро!» и тогда они рвутся с места, мгновенно забывая про нас. Мы, нарушая правила о том, что нам нельзя приближаться к парням, срываемся следом. Сейчас, явно не до инструкций, похоже, что-то случилось.
Пока идем быстрым и торопливым шагом, Петра спотыкается и валится на колени. Глухо хрюкает от удара. Хворь хватает её за локоть, Пчела – под мышки, поднимают вместе. Вот же неуклюжая! Несёмся дальше. В груди стучит сердце, как молотком в бочку. Лишь бы с Вороном все было в порядке…
Когда добегаем до мужского барака, перед глазами хаос. Толпа скомкалась у стены, кто-то кричит, кто-то матерится, кто-то держится за голову. На земле, рядом с ведром и раскатившимися кисточками, лежит Котелок. Он корчится, держится то за бок, то за ногу, лицо искажено болью. В глазах остальных ужас.
– Он с крыши упал! – орёт Чича. – Он тянулся на лестнице, хотел угол прокрасить, нога соскользнула!
Башню отправляют за доктором, громко и трехэтажным матом, чтобы бежал быстрее, взрослые суетятся, крутятся вокруг Котелка, пытаются его ощупать, а он визжит, как резанный, катается по грязной земле и скулит от боли. Оборачиваюсь на девчонок, на их лицах застыл немой ужас и шок, в стрессе даже забываю, что надо посмотреть по сторонам и найти среди этой толпы Ворона.
И в этот момент, кто-то резко тянет меня за куртку сзади. Быстро, бесцеремонно и очень решительно, от неожиданности теряюсь и едва не хлопаюсь на задницу, но остаюсь стоять на ногах, сдавая задом пару крупных шагов. Хлопок двери и я внутри слабо освещенного, прохладного тамбура мужского корпуса, слышу за стеной все тот же гул людей, но оборачиваюсь с улыбкой. Ворон. Похитил меня прямо под носом у воспитателей.
Он хватает меня за лицо и целует. Губы жадные, жаркие, нетерпеливые, язык ищет моего, и мир исчезает. Всё исчезает. Только мы. Только его руки и дыхание. Как же я скучала! Я знаю, что это продлится совсем недолго, максимум пару минут, или того меньше, и хочу запомнить и насладиться каждой секундой и каждым его движением. Антон тоже будто пытается вложить в наш поцелуй все неслучившиеся, и старается наверстать упущенное. Звуки за стеной становятся немного тише, но пока не паникую. Мне нужно еще хотя бы пару секунд.
– С Котелком ведь все в порядке? – шепчу в его губы, отрываясь всего на миллиметр.
– Естественно, – шепчет в ответ, – Не торопись, он сейчас на второй заход пойдет и станет орать, что у него сломан позвоночник!
– Ты– гений! – я тихо смеюсь и опять его целую.
– В следующий раз нужно будет придумывать что-то новое, – Ворон нежно касается моих губ, – Что-то он долго… Не слышу воя, лучше иди…
Он отрывается от меня, я тяжело вздыхаю, чмокаю его еще раз, хмурю брови и выпячиваю губу, Ворон улыбается мне, но не дает на него наглядеться, тут же выпихивает меня из тамбура на улицу. Всё происходит так быстро, во мне жар, как будто пламя расплескалось под кожей.
Я возвращаюсь в толпу, пытаюсь не выдать своего раскрасневшегося лица и счастливого взгляда, прячусь под волосами и кошусь на дверь, из которой только что вышла. Но она не открывается, буквально через минуту вижу, как Ворон выходит с другой стороны из-за угла, обойдя мужской корпус и встает к своим. Его взгляд медленно курсирует, то на меня, то на умирающего Котелка, который точно достоин Оскара. Антон поджимает губы, так же, как и я, но это выходит только если очень сильно их напрягать. Шоу длится еще минут пятнадцать, когда доктор ощупывает Котелка, его осторожно сгружают на носилки и несут к выходу, у ребенка сегодня будет праздник, съездит в поселок, на рентген. Воспитатели вспоминают, что мы перетасованы, снова смотрят на нас недобро и гаркают, чтобы мы расходились по своим местам и продолжали работу. Я специально иду в обход, чтобы еще раз пройти мимо Ворона, поравнявшись, я задеваю его плечом, а он бегло проводит пальцем по моей ладони со шрамами от колючей проволоки и убирает свою руку. Напротив меня– никого, поэтому сейчас можно улыбнуться. Широко и от всей души. За моей спиной все еще не прекращается суматоха, девчонки взволнованно обсуждают судьбу Котелка, а у меня внутри – ромашки и весна.
