Текст книги "От всего сердца"
Автор книги: Елизар Мальцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
Отыскав глазами мерцающий желанный огонек своей избы – такой близкой и непоправимо далекой, Силантий вспомнил о намерении Варвары, и у него свело судорогой челюсти, взмокло подмышками и коленями. С поразительной ясностью он вдруг понял, что отрезал себе к дому все пути, и если не решится на то, что предлагала Варвара, а снова, трусливо скуля, явится к ней, то уже никогда не увидит ни жену, ни детей, не вернет себе право на жизнь. Он схватил попавшийся под руку стебелек, разжевал его, и острая горечь опалила рот.
К рассвету он добрался до своего логова, достал из-под коряжины топор, думая нарубить сучьев и разжечь огонь. И вдруг прислушался.
Сверху, из лиственной гущины, сыпался стеклянный птичий перезвон, бормотал где-то поблизости ручеек. Поляна тихо качала синими колокольчиками. Потом из далекой чащи кинула свое отчетливое, бесстрастное «ку-ку», «ку-ку» кукушка.
– Не больно отвалила, – Силантий вздохнул, – скупая ты сегодня.
Алый разлив восхода залил над горами небо.
Снлантий минуту, две стоял, не шевелясь, затем поднял над головой топор и рубанул что есть силы по стволу молодой осинки, разваливая ее пополам, и вдруг, дико вскрикнув, стал кружить по поляне, срезая с одного удара тонкоствольные деревья, круша обугленные давним пожарищем пеньки.
Скоро рубаха на нем стала мокрой, хоть выжимай. Он дышал хрипло, как загнанная лошадь. Вбив в кряжистый пень топор. Силантий бросился на траву и замер, раскинув в стороны руки.
Расцветало утренними красками небо, над поляной плыли облака, кружили птицы, купались в свежем воздухе ветви деревьев. А он лежал, бездумно вырывая с корнем колокольчики, глухой к красоте и радости, потому что сам лишил себя всего.
Когда стемнело, он тяжело поднялся а пошел напролом, через чащобу, оставляя на сучьях клочья своей рубахи. До полуночи он просидел на холме, глядя на засыпающую в распадке деревню.
Когда на пожарной каланче ударили в надтреснутый колокол, Силантнй спустился с холма и зашагал по большому тракту в район. И хотя дорога была пустынна в этот ночной час, он шел, втянув голову в плечи, будто прожигаемый тысячами ненавидящих его глаз…
Несколько раз снимала Варвара со стены старый календарь и вешала новый, а от Силантия не было больше никаких вестей. Она уже стала подумывать, что он погиб, и скоро свыклась с этой мыслью, но после войны Силантий напомнил о себе. Он прислал письмо с Дальнего Востока. Писал, что после того, как повинился в следующее за той ночью утро, был осужден, попал в штрафную роту, лежал в госпитале, теперь снова в армии и скоро собирается домой.
Варвара не ответила Силантию: в душе ее уже давно не было места ему.
И вот сейчас, в раннее весеннее утро, точно воскреснув из мертвых, он двигался навстречу ей валким, неторопливым шагом, и Варвара с ужасом следила, как быстро тает расстояние между ними.
«Что ж я стою? Ведь он уже близко!» – подумала она и, не разбирая, оступаясь в лужи, побежала к воротам.
В сенях она прихлопнула дверь и накинула крючок, но, постояв немного, раздумала, сняла. Все равно так легко не отгородишься. Поправила сбившийся платок, вошла в избу, молча сняла и повесила стеганку.
Разложив на лавке тетради и книги, близнецы складывали их в холщевые сумки – так всегда, прежде чем отправиться в школу, чтобы все было на глазах, чтобы ничего не забыть. Мать приучала их к этому с первого класса.
– Ну, как хозяевали?
– Савка вон… – начал было Ленька, но брат толкнул его локтем в спину. И он сомкнул рот.
– Не можешь, чтобы не ябедничать! – сурово сказал Савва. – Я сам скажу – кринку, мам, разбил…
– Ну, не беда, – Варвара положила свои руки на их головы, – а сейчас будьте умниками, полезайте на печь и ни гу-гу… Чтоб вас было не слыхать…
Близнецы быстро вскинули на мать удивленные глаза, и она тихо досказала:
– Жудов вон по улице идет…
Хмурясь, мальчуганы оставили школьные свои принадлежности и, ни слова не говоря, полезли на печь. Поднявшись на припечек, Ленька обернулся, хотел что-то спросить, но, увидев плотно сжатые, окаменевшие губы матери, промолчал.
– Что ж ты родного отца пугалом перед детьми выставляешь?
Варвару передернуло от этого вкрадчивого шепотка. Она шагнула к столу и только сейчас заметила присмиревшую у самовара Силантьеву сестру Прасковью – маленькую, черноволосую, в наброшенном на плечи зеленом кашемировом полушалке.
Варвара нахмурилась, крутая складка у переносья изогнула густые, неломкие ее брови: «Наперед в разведку выслал! Один, с глазу на глаз, трусишь!»
– Ребятам моим бояться нечего, – сказала Варвара, – а вот он их должен!.. А что на печку загнала, так оттуда виднее будет: скорее поймут.
Она не любила Прасковью, всегда тихую, бесшумную, и никогда не скрывала своей неприязни.
– Ты у нас редкая гостья, в самые злые минуты приходишь.
– Могу уйти, если не по нраву, – вскинулась Прасковья и даже полушалок с плеч перебросила на голову.
– Сиди, какая от тебя корысть! Чтобы наш узелок развязать, крепкие зубы надо…
В сенях зашелестел веник. Варвара прошла к дальнему окну и стала там спиной к двери.
Она повела плечами, услышав певучий распах двери, к ногам подобрался натекший в избу холодок.
– Вернулся, сродничек ты мой!.. – всхлипывая, забормотала Прасковья.
Будто кто зажал ей ладонью рот, стало тихо, и Силантий кашлянул.
– Здорово живете!
Изба ответила ему нежилой тишиной.
– Та-а-к, – протянул Снлантий, было слышно, как он переступил с ноги на ногу, – на измор берете?
Варвара стояла, намертво скрестив руки на груди.
– Что ж это ты затеяла, Варюшка? – запричитала Прасковья. – Не дури, не дури!.. Куда ж ему от дома деться?
Тишина в избе густела. Силантий с опаской ждал, когда заговорит Варвара, глухое, полное скрытой злобы молчание пугало его. Он чиркнул спичкой, закурил.
– Довольно ненависть свою кормить, – заговорил он и присел на скрипнувшую под ним табуретку. – Ну, была у меня слабость – крови боялся. Так ведь я давно кару за это понес. Кровью свою вину смыл… Неужто ты еще старое забыть не можешь?.. Брось, Варя, через год-два все быльем порастет…
Сжав до скрежета зубы, Варвара закрыла глаза.
– Ему ведь, Варюшка, тоже несладко было, – забегая то с одной, то с другой стороны, тычась о Варварины плечи, говорила Прасковья. – Ну, чего ты хочешь? Чего? Хоть слово оброни!.. Одна, что ль, будешь вековать? Или подыскала себе кого?
– Не смей мамке так говорить! – закричал с печки Савва. – Возьми свои слова обратно, а не то я тебя сейчас грохну отсюда валенком!
Прасковья будто подавилась и долго тряслась в деланном кашле. Зашипел брошенный в шайку окурок.
– А-а, вон где вы окопались! – тяжело вздохнув, сказал Силантий. – В одном сговоре с матерью? Давно, поди, поминки по отцу справили? Жалеете, что недобитый пришел?
На печке молчали. Варвара будто вросла руками в подоконник. Как бы она хотела увидеть сейчас лица ребятишек, но не было в ней силы, которая могла бы повернуть ее к Силантию!
Она молчала, и в наступившем зловещем затишье Силантию чудилось, что еще минута-другая – и обрушатся стены, потолок, если кто-нибудь не заговорит.
– Ну, хочешь я на коленки перед тобой за братца стану? – запричитала Прасковья. – Сжалься, Варюшка!.. Какая ты баба!.. Вот не знала, не гадала!.. Пожалей детушек – ни живы ни мертвы сидят!..
Стукнула крышка кадушки, булькнул, утопая ковш: Силантий пил, лязгая зубами о железный край, звучно шлепались в воду капли, пил, словно заливал огонь.
– Ну, ты как хочешь, – голос Силантия отвердел, – а я из своего дома никуда не уйду, вместе добро наживали!
Варвара вздрогнула и медленно повернулась.
– Ах, вон ты как! – отяжелевший, будто распухший во рту язык плохо слушался ее. – Тогда я уйду с ребятами… Мне колхоз другую избу даст!
Тишина истаяла сразу, как воск.
Грузно пройдя к печке, так что тоненько позвякивала при каждом шаге посуда в шкафу, Варвара зацепила ухватом чугун, вытащила его на шесток.
Силантий стащил полушубок, потоптался, не зная, куда положить его, потом повесил на гвоздь.
– Шла бы ты, сродственница, домой, – угрюмовато заметил Силантий, – а то тебя, наверно, заждались…
Прасковья закивала, тая слезы, накинула на голову полушалок. Скоро отправились в школу близнецы, и Варвара с Силантием остались одни.
Оки сидели друг против друга за столом и молча пили чай.
Под вечер, когда постучали в окно, Варвара быстро оделась, запахнула полы праздничного шубнячка, повязала пуховую шаль.
– На гулянку, что ль? – не выдержав долгой, тягостной немоты, нерешительно поинтересовался Силантий.
– На лекцию, в Дом культуры…
– О чем же будут балакать?
– Не знаю. Прошлое воскресенье об атомной бомбе рассказывали, учитель тут как-то на неделе – о небе и звездах…
– Ишь, куда вы забрались!..
Варвара промолчала и вышла. У ворот ее поджидала Груня.
Глава третья
Большой зал Дома культуры был ярко освещен. Под белым потолком искрилась изрядная люстра, унизанная, словно льдинками, прозрачными стеклянными подвесками. По высоким стенам, как отблеск зари, текли алые полотна лозунгов, красочно пестрели плакаты. На одном из них веселый широколицый столяр гнал рубанком желтую курчавую стружку, она бежала вдоль верстака круглыми призывными буквами: «Восстановим!» Среди знамен на стене висел портрет вождя, глаза его – мягкие, прищуренные от обильного света – одобрительно и ласково глядели в зал.
Около оркестровой раковины хлопотала у маленького столика Иринка, заводя патефон. Выбрав из стопки пластинку, она опустила сверкающее жальце иглы. Послышалось шипение, словно потекла в закром сухая струя зерна, и вдруг густой гуд арфовых струн всколыхнул тишину, и вот уже звучал только один голос, нежно упрашивая:
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят…
Улыбаясь, Родион опустился рядом с Яркиным на откидное сиденье и, наклонясь к Ване, словно сообщил по секрету:
– Душевная песня…
– Да, за сердце берет, – вздохнув, согласился Яркин, и когда сошла на убыль журчащая зыбь арфовых струн, он оглянулся на сидевшую поодаль Кланю Зимину.
Приспущенный на лоб серый клетчатый платок затенял ее сумрачно поблескивающие глаза.
– Что с ней такое? – перехватив тревожный взгляд Вани, спросил Родион.
Яркин опустил голову, уши его стали похожи на пунцовые петушиные гребни.
– Выйдем перекурим! – не поднимая глаз, попросил он.
На улице густела тьма, ветер шнырял по скверу, посвистывал в голых сучьях тополей. Где-то протарахтела по мосту телега.
– Ты меня, Родион, больше о Клане не спрашивай, – глухо сказал Яркин.
– Откуда я звал, что у тебя с ней…
Ваня закурил, светлые искорки полетели в темноту.
– Я тебя и не укоряю, – помолчав, начал он. – Но, знаешь, мало приятного, когда на самое больное наступают… Мы ведь с ней дружили с детства, голубей гоняли, я ее даже за девчонку не считал. Ты знаешь, какая она отчаянная, наперед ребят лезла всегда! Ну, а в комсомоле она уже занозила меня, я ее бывало провожал, что ни попросит, сделаю, и ни о каких чувствах не говорил: думал, все само собой объяснится. А как уходила на войну, мы почти договорились: вернется – поженимся.
На крыльцо кто-то поднялся. Яркин обождал, когда захлопнется дверь, потом снова заговорил, все более распаляясь:
– Сначала она мне часто писала, потом перестала. Я ей одно письмо за другим – молчит. Я к ее матери – нет, говорит, пишет, орден Красной Звезды получила, и полевая почта та же. Неужели, думаю, возгордилась? Не должно бы быть, не похоже это на Кланьку. До самого конца войны играла в молчанку. Пришла телеграмма – едет. Мать ее попросила, чтоб встретил. На станции все было, как следует: обнялись, расцеловались. Только что-то, разговаривая, Кланька глаза прячет. Но я так ошалел от радости, что особого внимания на это не обратил.
Дорогой, как выехали в степь, Кланька мне и говорит: «Я тебе, Ваня, сразу честно, по-солдатски, все выложу. Ты на меня не надейся. Я уже замужем!» Так, брат, она меня ошпарила, что бросил бы ее одну и убежал куда глаза глядят… До самой деревни молчал, будто мне рот кляпом забили. А дома такая обида скрутила, аж в глазах мокро!.. Начисто она тогда мою душу обворовала. Но ничего, взял я себя в руки, в изобретательство окунулся. Потом слышу – родила она мальчонку, а тут вскоре выплыло, что у лейтенанта жена есть…
Полетел в темень мерцающий светлячок окурка. Яркин скрипнул зубами и лег грудью на перекладину крылечка.
Долго молчали. Сквозь неплотно прикрытую дверь сочилась грустная песня.
– Ну и как же вы теперь? – спросил Родион.
– А никак… – Ваня опять закурил, глубоко затягиваясь, глотая дым. – Жалко ее, Кланю-то…
Он помолчал, потом вздохнул, тяжело, шумно, будто оторвался от ковша с водой.
– Ну, ладно, отвел немного душу, давай о чем-нибудь другом.
Мимо, оживленно разговаривая, все время проходили колхозники, стучали на крыльце каблуками, счищали о скребку вязкую весеннюю грязь. Пахло отсыревшим деревом, набухающими почками, землей.
– Ты что надумал делать в колхозе? – полюбопытствовал Яркин и тронул Родиона за рукав. – Давай ко мне на станцию, а? Ты стянешь заведующим, а я сменным монтером, за механизацию опять возьмусь… Я слышал, ты поднаторел за войну в технике…
Родион ответил не сразу, стоял и точно прислушивался. Где-то стучал оторванный ветром ставень, звонко смеялись девушки…
– Было дело, и с электричеством возился, – медленно, как бы раздумывая, проговорил, наконец, Родион. – Да у меня сейчас другая думка…
– Какая?
– Собираюсь в земле поковыряться, – таинственно сообщил Родион, – хочу попросить правление, чтоб звено дали!
– Да, хлеб сейчас большая сила, – согласился Яркин, – весь край бурлит. Через два дня в районе слет передовиков. Ты, конечно, правильно решил: далеко видишь!
– Еще бы! – Родион улыбнулся.
Когда они вошли в зал, там уже было полно народу. Все откидные сиденья были заняты, и Родиону с Яркиным пришлось пробираться на галерку. Она высилась голубым барьерчиком над темными глазницами кинобудки.
Зал цвел девичьими косынками, курчавились чубы парней, сверкали стариковские лысины. В переднем ряду пристроился дед Харитон: сунул меж колен железную трость, сложил на гнутом ее конце мослатые темные руки и оперся о них подбородком. Возле деда нахохлился Краснопёров, дремно поглядывая из-под кустистых бровей на гудящий зал.
На сцене у глянцевитого крыла рояля стоял в сером костюме Ракитин – голубой струей стекал на его грудь галстук. На круглом, покрытом красной материей столе зеленел графин, в глубине, как маленькое солнце, качалось в воде зыбкое отражение света.
– Товарищи! – Ракитин постучал карандашом по графину, голоса смолкли, кто-то прокашлялся, и в зале наступила тишина. – Когда в прошлый раз мы беседовали о международном положении, вы просили меня прочитать лекцию о любви и дружбе… Но, прежде чем говорить об этом, я бы хотел рассказать, как мы представляем себе моральный облик советского человека…
Чувствуя насыщенную вниманием тишину, Ракитин возбуждался и, светясь улыбкой, говорил, все более горячась. Его слушали, боясь проронить хотя бы одно слово.
Узнав, о чем будет лекция, Кланя в первую минуту хотела уйти. Как будто нарочно и тему подобрали, чтобы растревожить ее, Кланю. Потом, откинув привычным движением челку со лба, она усмехнулась. Напрасно вы, девушка, нервничаете! Кому какое дело до того, что у вас неспокойно на душе?
В жизни все сложнее, чем кажется горячему, увлекающемуся лектору, который с завидной легкостью разрубает самые тугие и запутанные узлы.
Раньше она тоже верила, что все в жизни просто. Да и как могла она не верить открытым голубым глазам того, кто был первым на ее пути? И даже когда он выкручивался и лгал, она верила каждому его слову. Он не может ехать в деревню, ему там делать нечего. И она соглашалась. Хорошо, пусть устраивается, где хочет, она приедет к нему – хоть на край света, лишь бы быть с ним. У него, верно, так и не нашлось бы смелости сказать ей правду, да товарищ написал: лейтенант обманывает ее. Из-за этого изолгавшегося человека она оттолкнула Баню Яркина.
Она посмотрела на галерку и тотчас обернулась. Взгляд Яркина точно уколол ее в сердце.
«Почему мы сидим не вместе, как прежде, а по разным углам?» – тоскливо подумала она, стала снова слушать Ракитина и уже соглашалась с ним. Все казалось простым и ясным. Ведь они с Ваней не чужие, он любит ее, и у нее лучшего друга, чем Ваня, никогда не было. Вот встать сейчас, подойти к нему, положить руки на плечи: «Ну, хватит, не надо хмуриться! Давай выйдем отсюда, поговорим по душам. Не может быть, чтобы ты не понял меня».
Так почему же ты сидишь одна и у тебя холодеет затылок, когда он смотрит в твою сторону? Встань, иди к нему! Может быть, он снимет всю накипь и тяжесть с твоей души. «Мне хочется плакать, Ваня, родной мой, и я, как дурочка, разревусь сейчас здесь, при всех. Мне так обидно, так горько, что так все получилось…»
– Ты что? – зашептала Варвара и изо всей силы стиснула Кланину руку. – Перестань сейчас же, слышь?
Кланя опустила голову к коленям и концом рукава вытерла скатившиеся по щекам слезинки.
Не выпуская ее руки, словно боясь, что Кланя снова заплачет, Варвара слушала Ракитина, стараясь не пропустить ничего из того, в чем он горячо убеждал ее. «Да, да, все это очень правильно – любить свою Родину, выполнять свой долг, быть честным. Разве без всего этого можно жить? Но правильно ли я поступила, товарищ Ракитин, отказав детям в отце, потому что не могу забыть черные дни жизни этого человека, потому что душа моя противится каждому его слову? Разве можно простить ему все? «Нет», – говоришь ты и ничего не советуешь взамен. Вот кончится лекция, все захлопают в ладоши, потому что светлее становится на душе, когда кто-то другой убедил тебя в твоей правоте, а я уйду домой, лягу, и, сколько ни буду думать, все равно это не принесет мне облегчения».
«Что она морщится?» – наблюдая за Варварой, думала Кланя и нервно покусывала ногти. Вот у кого бы поучиться выдержке! Варваре не надо так придирчиво слушать Ракитина. Она бы не кинулась с такой доверчивостью к первому встречному, не обожглась бы!
Кланя не вытерпела и снова оглянулась на Ваню Яркина.
Вот сидит он совсем близко от нее и как далеко! О чем он думает сейчас?
Ваня Яркин ни о чем не думал. В душе его была та болезненная пустота, которая бывает у человека, когда он высказался до дна.
Иринке казалось, что Ракитин рассказывает не вообще о каком-то человеке, а о ее Григории, и от похвал любимому щеки ее горели. «Только бы поскорее приезжал Гриша, только бы ничего с ним не случилось!..» Иринка потерлась щекой о Фросино плечо.
– О Матвее задумалась?
Фрося чуть повела головой, обвитой пшеничными жгутами кос, а мечтательно улыбнулась. Нет, она думала о других – о Груне, которая, конечно, была тем человеком, о котором говорил Ракитин, о Ване Яркине, о Гордее Ильиче. А ей еще надо тянуться и тянуться, чтобы сравняться с ними. Для этого мало быть честным и аккуратно выполнять свою работу. Надо заботиться не только о себе. А она, Фрося, больше всего думает о себе, о детях и о Матвее и о том, как они будут жить, когда он вернется.
Ракитин опустился на стул, приподнял графин, забулькала вода.
– Ладно парень сказывал! – Дед Харитон встал, и все одобрительно захлопали, когда старик пожал руку Ракитину. – Ну, прямо, милок, все как есть по библии разложил… Ась? – Дед приложил заскорузлую ладонь к уху, словно ожидал ответа.
Все захохотали, заплескался огонек в графине, кто-то взвизгнул, задыхаясь от смеха.
Но дед Харитон не думал смущаться. Сердито постучав об пол железной тростью, опираясь на нее, выставил вперед куцую бороденку.
– Не впрок вам хорошие слова пошли! – сказал он, тыча корявым пальцем в воздух. – Все хиханьки да хаханьки, а нет того, чтобы разобраться с понятием да в смысл произвести!..
Девушки и парни стали с грохотом растаскивать и расставлять вдоль стен скамьи. Из голубой пасти патефона рявкнул джаз, и вот уже закружились по залу празднично приодетые пары…
Груня задумчиво глядела на тягучую черную воду пластинки, возле стоял Ракитин и что-то тихо говорил ей. Он неожиданно поднял голову, и Родион, сходя с галерки, увидел его захмелевшие глаза.
«Вон оно что!» – подумал Родион, и ему, как когда-то в саду, захотелось взять жену за руку и поскорее увести ее.
Но Груня уже сама шла к нему. Ласково коснувшись рукава его гимнастерки, ока подняла на Родиона затуманенные нежностью глаза.
– Родя, давай потанцуем… После нашей свадьбы я еще ни разу не танцевала!..
С ревнивой, вспыхнувшей вдруг недоверчивостью он посмотрел на ее занявшиеся румянцем щеки, и хотя ему тоже хотелось послушать музыку, повеселиться, он нахмурился и сказал:
– Как-нибудь в другой раз…
Она ни о чем не спрашивала, радуясь и тому, что сейчас они останутся одни.
– Погоди, я только скажу своим девчатам, что часа через два пойдем аммиачную селитру разбрасывать…
– В ночь? Кто это придумал?
– Так надо. Родя, днем топко, нога проваливается, а сейчас земля застынет, по ней можно ступать. Меньше озимке вреда принесем!
Когда Груня вернулась, рядом с Родионом уже стоял Ракитин, и хотя оба они спокойно беседовали, у них была такие лица, что Груня почему-то испугалась. Увидев ее, они замолчали, и Родион – каким теплом обволокло ее сердце! – взял ее под руку.
– Вот сразу видно, как вы дружно, как счастливо живете, – сказал Ракитин, а глаза его грустили. – Я очень рад за вас, Груня, честно признаюсь, завидую!..
Груня прислонилась горящей щекой к рукаву гимнастерки мужа.
Родион снисходительно улыбнулся. Чудак парень! Чуть не в любви объясняется при муже!
– Спасибо вам за лекцию, – сказала Груня, прощаясь. – Мне очень понравилось!
– Ну, уж вы скажете! – Ракитин смутился, пожал плечами. – Напрасно уходите: сейчас тут самое веселье начинается… Впрочем, я понимаю…
Родион потянул Груню, накинул в раздевалке на плечи шинель, и они окунулись в темноту. Все сразу оборвалось – и музыка и задорное шарканье подошв, стало слышно, как где-то над крышей в темном небе полощется флаг.
Родион накрыл Груню крылом шинели, сжал ее плечи, и она притихла под властью сильной и теплой его руки.
– Может быть, вернемся, повеселимся? – спросил Родион, ему уже было стыдно, что он так легко поддался первому ревнивому подозрению.
– Что ты, Родя! – прижимаясь к плечу мужа, зашептала Груня. – Побудем вдвоем! Мне еще о стольком надо рассказать тебе, за месяц, поди, не сумею!
Эта доверчивая открытость размягчила Родиона, и он с тайной гордостью подумал о том, какая у него красивая, смышленая жена – недаром на нее многие засматриваются и, конечно, завидуют ему. Замыкавшие распадок горы, казалось, подпирали низкое темное небо, на котором по-весеннему ярко и густо цвели звезды. Ветер, согнав к ледяным вершинам тучи, утих, землю уже схватывали заморозки, зачерствевшая грязь крошилась род каблуками. Светясь спокойными огоньками, убегала в синюю мглу широкая улица.
– Как он хорошо о коммунизме говорил, верно, Родя? – тихо начала Груня, чуть наклоняясь и стараясь заглянуть мужу в глаза. – Так бы слушала и слушала всю ночь!
Радость теснила ее сердце. Груня была довольна, что Родион захотел побыть с ней наедине, что они шли под одной шинелью, пахнущей ароматными папиросами, шли, как когда-то в далекие дни свиданий в лесу, когда каждое, вскользь оброненное слово казалось полным особого смысла и в пожатие руки вкладывалось все чувство, на которое только способна юность.
– Да, размечтался он здорово! – весело отозвался Родион, – Только когда это все будет…
– Вот чудной! – воскликнула Груня и тихо рассмеялась. – А ты как хотел, Родя? Чтоб завтра кто-нибудь распахнул ворота и сказал: пожалуйте, вот он, коммунизм, да? – в голос ее просочилась мечтательная задумчивость. – Знаешь, я думаю, что мы и не заметим, как он придет, – будем одному удивляться и радоваться другому, как вот электричеству, радио, книгам, агротехнике всякой, а потом вдруг окажется, что мы уже при коммунизме живем! Правда ведь?
– Какой ты у меня мечтательной стала! – с ласковой снисходительностью взрослого, поощряющего успехи ребенка, проговорил Родион.
– А я сроду такой была, Родя, – волнуясь, как бы загораясь воспоминаниями, говорила Груня. – Еще когда в школе училась… Не поверишь, лягу иной раз на сеновале и всю ночь думаю… И какой жизнь лет через сто будет, чего люди и наука достигнут, аж дух захватывает!.. И сейчас, как ты вернулся, будто те годы наступили… Ты не обидишься?.. Даже чудно как-то, но я ровно еще и замуж не выходила за тебя – иду, вол, как раньше с Машей, и душеньку свою отвожу!
Она негромко засмеялась и неуклюже потерлась щекой о Родионов подбородок. Теплая рука мужа обвивала ее талию. Груня старалась идти с ним в ногу, но все время сбивалась, не могла подладиться под его ровный, неторопливый шаг.
– Я тоже люблю пофантазировать, – немного спустя с медлительной рассудительностью заговорил Родион. – Но ног от земли не отрываю… Пожалуй, размечтаешься, а что толку? И считаю, нам с тобой, Грунь, на многие годы вперед загадывать нечего! Когда-то там что будет!.. – Он помолчал и досказал убежденно, с молодой запальчивостью: – Давай лучше то, что нам в теперешней жизни положено, никому не уступим, возьмем полной мерой, чтоб голова закружилась. Вот так! – Он притянул Груню к себе и начал жадно целовать ее в лоб, в щеки, в глаза, в губы.
– Родя! Хватит!.. Родя! – почти задыхаясь, выговорила она. – Тут же люди… кругом!..
– А пускай! – он засмеялся возбужденно, азартно. – Никто нас не сглазит!
– Озорной ты какой, даже боязно с тобой, – улыбаясь, сказала Груня и, поправив волосы, снова нырнула под крыло шинели.
Гасли по склону веселые огоньки в избах, словно ночь, подступая, ставила на пути светлых, струящихся ручейков темную запруду. С жадностью вдыхая густой, сыроватый, пахнущий весенней прелью воздух, Груня глуховато заговорила:
– Ты сказал: не уступим того, что нам положено… А разве ты. Родя, знаешь, что нам положено? По-моему, никаких берегов у нашей жизни нету – плыви, на сколько сил и старания хватит! И я свою жизнь ни на чью бы не променяла, мне она и такая по нраву. – Она сжала Родионову руку и, вглядываясь в его смутно белевшее лицо, зашептала: – У нас в деревне есть люди, которые так рассуждают: эх, уснуть бы годков на пять, а то и на десять, а потом проснуться – вот, наверное, не жизнь будет, а малина! Но какая же им радость от того, что кто-то за них научится невиданные урожаи брать, пятилетку выполнит – одну, другую, – ну, скажи, какой интерес на готовое приходить? А вот когда сам, своими силами доплывешь до всего, и радости больше, и жизнь дороже становится, и еще дальше плыть хочется!..
Они свернули в проулок и вышли к реке. Она глухо клокотала за черными, нагими тополями на обрыве.
Не отпуская Груню, Родион прислонился спиной к развесистому тополю, пошарил в кармане папиросу, крутанул колесико зажигалки. Жиденькое пламя на миг осветило его улыбчивое лицо с прищуренными, остро поблескивавшими глазами.
– Ты права на все сто процентов, – выдохнув пушистую струйку дыма, тихо проговорил Родион. – Если бы не нужно было добиваться чего-то, с кем-то силой тягаться, так и жить скучно было бы. – Он помолчал немного и досказал с ласковой усмешлнвостью: – А теперь давай с неба па землю спустимся. Сколько гектаров рекордного участка ты нынче намерена засевать?
Груня оживилась.
– У нас такие планы, – весело сказала ока, – кроме тех восьми гектаров, на которых мы озимый сорт испытываем, мы собираемся засеять еще пятьдесят гектаров яровых.
– Брось шутить! – в голосе Родиона были недоверие и тревога. – Нет, ты всерьез? Зачем это понадобилось? Не понимаю, какой расчет засевать пятьдесят гектаров, когда для того, чтобы получить Героя, надо взять высокий урожай на восьми гектарах?
Груне стало как-то неловко под шинелью, словно сукно потяжелело, стеснило, давило на плечи. Осторожно сняв с талии Родионову руку, она выскользнула из-под шинели и сделала несколько шагов к обрыву. Внизу бурлила дегтярно-черная, тускло поблескивавшая вода.
– Какой расчет, говоришь? – оборачиваясь, тихо переспросила Груня. – Очень простой! Если мы с восьми гектаров по тридцати центнеров снимем, то ссыплем в амбар двести сорок центнеров. А на пятидесяти пускай соберем по двадцати, тогда закрома пошире подставляй – на тысячу центнеров. Есть разница? Чуешь? А теперь посчитай: если все звенья так возьмутся у нас в колхозе, а другом, третьем, во всем районе, крае, – вон какая сила подымется!
Сутулясь под шинелью, Родион угрюмо молчал. Шумела река, падали подмываемые стремительным течением пласты земли, тянуло по каменистому дну говорливую гальку.
– Но и этого еще мало, Родя, – тихо продолжала Груня, расхаживая между серым валуном и тополем: ее нисколько не смущало молчание мужа, ей казалось, что он сейчас должен понять ее и во всем согласиться с ней. – Если каждый будет только за своим рекордом гнаться и станет мириться с тем, что вся наша земля, которую колхоз засевает, из года в год родит по восемь-десять центнеров с гектара, то скажи, какой тогда прок от наших рекордов?
– Но ведь за тысячей гектаров нельзя так ухаживать, как за своим участком, – сказал Родион и выпрямился, – никакой силы на это не хватит. А где столько удобрения возьмешь?
– С удобрением, наверно, год-два будет трудно, – согласилась Груня, – но раз, по-моему, такое постановление вышло и Указ, то удобрения должно скоро вдоволь быть! Тогда мы сможем и не засевать всю тысячу, а засеем, допустим, половину, но соберем с меньшего массива урожай в два-три раза больший, чем на тысяче!
Родион сломал тополевую ветку, поставил ногу на валун, облокотился о колено, щелкнул веточкой по голенищу сапога.
– Не понимаю я тебя, Груня… чего ты мечешься? – с тихой участливостью спросил он. – Вот когда будет всего хватать, тогда и засевай свои пятьдесят гектаров. А нынче и на восьми неизвестно еще получишь или нет то, что хочешь! А на пятидесяти и подавно – это все равно что добровольно от всего отказаться. Нет, за пятьдесят я не возьмусь!
– Когда мы писали письмо товарищу Сталину, я тоже на себя меньше взяла – десять гектаров, – помолчав, раздумчиво и негромко отозвалась Груня, – А потом, как на правлении стали обсуждать общий план, мне пала в голову другая мысль: а что, если силы на большем попытать? Посоветовалась с девчатами, и зло нас взяло: до каких пор мы будем довольствоваться высокими урожаями на рекордных участках? – Она подошла к Родиону и досказала тихо, словно упрашивая: – Пойми, ведь главный-то хлеб не рекорды дают, а все колхозное поле!
Родион смял веточку и бросил в шумный поток.
– Может, я не такой сознательный, – пожимая плечами, протянул он. – Но если мне дадут звено, я возьму восемь-девять гектаров… Как все люди, так и я.
