Текст книги "Спросите Фанни"

Автор книги: Элизабет Хайд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Так что на следующие выходные у Джорджа неожиданно появились планы, а когда Саманта предложила в День труда^[34] пойти в поход, он соврал, что уезжает к отцу. Ее он не пригласил, а сам провел уик-энд за колкой дров и укладыванием поленниц и вечером улегся спать в одиночестве с ноющими от усталости плечами.

* * *

Вскоре после полудня Джордж и Лиззи вернулись в больницу, сочтя, что у Рут было достаточно времени, чтобы поговорить с отцом наедине. Выходя из лифта, они увидели, что Рут спорит с медсестрой. Она лихорадочно замахала брату и сестре.

– Догадайтесь, кого положили в палату к отцу!

Лиззи побледнела:

– Почему он еще здесь?

– Не знаю, что-то с сахаром в крови. Не могу понять, почему они вдруг решили положить его в палату к отцу, хотя пытаюсь исправить положение. Вот такие дела. Уверена, у папы подскочит давление.

Лиззи направилась к палате.

– Подожди, Лиззи, – окликнул ее Джордж. – Мне кажется, тебе не надо туда ходить.

– Совершенно не надо, – согласилась Рут. – Он все еще угрожает выдвинуть обвинения.

Лиззи обернулась:

– Ты, блин, издеваешься?

– Как я и говорила: его слово против твоего, но у него есть свидетель, – напомнила Рут.

– Стерва, – выругалась Лиззи.

Джордж видел, к чему все идет: Гэвин будет упираться, Лиззи проглотит любую его наживку, и Мюррея хватит удар.

– Не ходи туда! – крикнул он. – Подумай об отце, Лиззи.

По лицу Лиззи вдруг разлилось выражение недоверия.

– Он собирается отправить меня в тюрьму, – с удивлением констатировала она. – Из-за него у меня будет криминальное прошлое. Просто невероятно.

Джордж был счастлив, что Рут не полезла в бутылку и не заявила что-нибудь вроде «сама виновата».

– Тебя не отправят в тюрьму, – заверила сестру Рут. – Получишь пару лет условно с испытательным сроком, и то если сукин сын действительно подаст иск. А у меня, если честно, возникло впечатление, что он просто пытается напугать тебя. Это пустые угрозы. Подожди, я еще раз попрошу медсестер перевести Гэвина в другую палату.

– Давай лучше я, – предложил Джордж.

Рут удивилась, потом сконфузилась.

– Ладно, – согласилась она.

На сестринском посту Джордж узнал, что мистера Лэнгли поместили в палату к мистеру Блэру, чтобы диабетик не подхватил инфекцию: больница маленькая, и другие палаты в этом крыле заняты заразными пациентами.

– Увы, им никуда друг от друга не деться, – развела руками медсестра. – Придется этим двоим уладить свои разногласия, что бы там между ними ни произошло.

Джордж так и передал Рут и Лиззи.

– Знаете что, – сказал он, – сходите в кафетерий или еще куда-нибудь, а я посижу с отцом. – Пускай у сестер будет возможность помириться после утренней стычки. – А я задерну занавеску между ними. Я уже имел беседу с Гэвином. Больше мне нечего ему сказать.

– Не говори ему, что Лиззи здесь и что к нам приходили из полиции, – проинструктировала его Рут. – Но можешь упомянуть, что у Лиззи есть адвокат.

Джордж устало прикрыл глаза.

– Тебе обязательно контролировать каждый шаг?

– Я понимаю значение каждого шага, – возразила Рут.

Джордж вздохнул.

– Знаю. Но ты можешь просто немного помолчать? – И, не давая Рут шанса нагрубить в ответ, он оставил своих сестер у лифта и направился в палату к отцу.

Гэвин поднял взгляд от электронной книги:

– Супер. Опять ты.

Проверяя показания мониторов, Джордж держал руку на плече Мюррея. У них с отцом не было, что называется, демонстративных родственных отношений; Мюррей обычно не стремился обниматься, разве что во время прибытия или отъезда по важным поводам. Но, будучи медбратом, Джордж знал целебную силу прикосновения и не собирался менять свои профессиональные привычки только потому, что пациентом оказался его отец. Мюррей вытянул шею:

– Я еще жив?

– Насколько я могу судить, – кивнул Джордж.

– А я? – спросил Гэвин. – Может, это все дурной сон?

Джордж не удостоил его ответом. Он придвинул стул, сел рядом с отцом и дал ему пластиковую кружку с крышкой и гофрированной на сгибе трубочкой:

– Попей.

Мюррей послушно взял в рот трубочку. Он совершал это простое действие с особым старанием, говорившим о неуверенности, необходимости сосредоточиться. Несколько капель пролилось на щетинистый подбородок, и Мюррей смахнул их, после чего вытер палец о простыню.

– Помнишь прибор для измерения давления, который есть у тебя дома? – спросил Джордж.

Мюррей кивнул.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты каждое утро им пользовался. И еще тебе придется носить браслет с тревожной кнопкой.

– А что это?

– Такое приспособление, чтобы ты мог подать сигнал о помощи, если упадешь.

– Хватит обращаться со мной как со стариком, – буркнул Мюррей.

– Ладно, – ответил Джордж. – Я согласен.

Он встал и задернул занавески вокруг кровати Мюррея. Хотя Гэвин все равно мог слышать их, это давало иллюзию приватности.

– Послушай, я не хочу, чтобы ты переезжал в дом престарелых, – объяснил Джордж. – Но ты должен рассуждать трезво. В случае удара помощь нужно оказать очень быстро.

– Мой дядя умер от удара, – заметил Гэвин из-за занавески.

– Я многого не прошу, – продолжал Джордж. – Только измеряй давление и носи сигнальное устройство. Тогда мы не будем волноваться. Ты ведь не хочешь, чтобы твои дети все время сидели как на иголках?

– Хорошо, – согласился Мюррей. – Но не уговаривай меня не забираться на лестницу и бросить работу в подсолнуховом поле.

– Следующей весной ты снова хочешь посадить подсолнухи? – полюбопытствовал Гэвин.

Джордж выглянул в щель между занавесками. Халат Гэвина распахнулся на груди, обнажив жесткие седые волосы.

– А ты возражаешь?

– Я просто интересуюсь подсолнухами, – ответил Гэвин.

– Тогда посмотри про них в интернете, – бросил Джордж через плечо.

– Они требуют много воды, – сказал Мюррей. – И птицы любят их клевать.

– А когда ты их сажаешь? – осведомился Гэвин.

– Когда появляется мошкара – где-то в середине мая. Высаживать надо с севера на юг, чтобы они поворачивались к востоку.

Джордж начал раздражаться и, чтобы справиться с этим чувством, спросил себя: «Что плохого в том, что два старикана хотят говорить о подсолнухах?»

– В Вермонте есть одна фирма, где из масла делают морилку, – сообщил Мюррей. – Подсолнечное масло сейчас очень востребовано, если ты интересуешься продажей.

– Нет, – ответил Гэвин. – Я хочу делать биодизельное топливо.

Джордж обернулся:

– Да? Бросишь писать?

– Нельзя сидеть за столом целый день, – пожал плечами Гэвин.

– Тогда выращивай свои подсолнухи, но информацию добывай сам! – рявкнул Джордж и резко задернул занавески.

– Я все равно слышу все, что вы говорите, – заметил Гэвин.

Джордж злился. Он намеревался подольше поговорить с отцом по поводу его здоровья, ведь теперь Мюррею волей-неволей придется его слушать. Когда, например, он последний раз делал колоноскопию? Обследовался на предмет рака кожи? Но обсуждать эти темы в присутствии Гэвина совсем не хотелось.

Внезапно Джордж ощутил, как трагически утекает время. Он еще столько всего не сказал отцу. Как сильно он его любит. Что в возрасте восьмидесяти одного года хочет быть похожим на него – активным и имеющим увлечения вроде выращивания подсолнухов. Ему хотелось спросить, каково это – войти в последнюю стадию жизни. Есть ли у Мюррея список поступков, которые обязательно нужно совершить? Боится ли он смерти? Верит ли в загробную жизнь? И главный, самый важный вопрос: как ему удалось пережить потерю жены и ребенка?

Но как задавать такие вопросы, когда рядом греет уши Гэвин?

Джордж взял отца за руку. Мюррей вздрогнул, отдернул ее, но потом успокоился и позволил сыну держать свою ладонь. Кончиками пальцев Джордж аккуратно массировал основание большого пальца на руке отца, потом перешел на тыльную сторону кисти и стал делать пальцами расслабляющие круговые движения. Он заметил, что мизинец не выпрямляется. Вероятно, артрит; Джордж не знал, что у Мюррея больные суставы. Чего еще он не знает о своем отце?

Мюррей закрыл глаза и через некоторое время повернулся и дал сыну другую руку. Джордж придвинулся ближе и стал массировать ее тоже, машинально двигая пальцами. Он вспомнил, как в детстве отец учил его держать биту и замахиваться, помнил запах отца летними вечерами – терпкий запах мускуса и джина. Теперь руки у Мюррея загрубели, пальцы стали узловатыми, и от старика шел несвежий, кислый дух.

Словно прочитав его мысли, Мюррей спросил, не может ли Джордж найти ему зубную щетку.

– И я бы не отказался от чашки кофе, – добавил он. – Если тебе удастся пронести ее потихоньку от медсестры.

– Пока тебе нельзя пить кофе, папа, – напомнил Джордж. – А щетку я достану. – Он слегка сжал плечо отца и вышел из палаты. Возможность сказать важные слова была упущена, и, хотя Джорджу очень хотелось свалить всю вину за это на Гэвина, он знал, что главная причина кроется в его сдержанности по отношению к отцу, когда дело касалось эмоций.

«Будь честнее, – велел он к себе. – Хватит ждать. Скажи Рут, что на самом деле уважаешь ее. Скажи Лиззи, что не можешь всегда стоять за нее горой. Скажи Саманте, что ты просто немного испугался».

И еще надо сказать отцу, что после его смерти трое его детей сохранят семейные узы.

Глава 14

Одна и одна десятая

Никто не любит лежать в больнице. Там шумно: непрестанные звонки, колокольчики, свистки, сообщения по трансляции. Никакого уединения. Микробы. Отвратительная еда. Уколы с утра до ночи.

Тем не менее Мюррей благодарил случай за возможность попасть сюда – даже притом, что в двух шагах от него лежал Гэвин Лэнгли. Здесь он чувствовал себя защищенным от своих детей: тут они не посмеют пилить его. А также не будут ссориться в присутствии посторонних, это ведь неприлично.

К тому же здесь за ним ухаживали. Мюррей вспомнил, как после рождения Лиззи врач оставил Лиллиан в больнице подольше. Мюррей тогда еще удивился, что Лиллиан не возражала: разве ей не хочется домой, в собственную постель? Чтобы быть в кругу любящих ее людей? Она ничего не сказала ему, а Мюррей только сейчас догадался: в больнице тебе приносят завтрак, обед и ужин в постель; кто-то меняет младенцу подгузники; нет голодных ртов, которые требуют еды; нет справок от родителей, которые надо подписывать; никто тебе не помешает принять душ; можно спать, сколько хочешь.

Теперь Мюррей все понял. Это приятно: не думать, что приготовить на сегодня, и не убирать за собой. Потому что, по правде говоря, в последнее время ему стало тяжело. По временам наваливалась усталость, и было трудно, например, симулировать интерес к филе лосося, которое он купил с самыми лучшими намерениями, но пережарил, откусил пару раз и выбросил остатки в мусор. Порой его озадачивала чековая книжка. Иногда он не мог понять инструкции автоответчика: надо нажать двойку или тройку?

Так что пребывание в таком месте, где не нужно контактировать с реальным миром, определенно сулило облегчение – даже если приходилось делить палату с Гэвином.

Который читал электронную книгу. Мюррей книг не захватил и жалел об этом. А Гэвин подготовился. К тому же недавно к нему приходила дочь и принесла латте. Мюррей концептуально возражал против того, чтобы платить пять долларов за кофе, но в данный момент он бы с удовольствием выпил чашечку, тем более что все, включая Джорджа, вознамерились отказывать ему в кофеине.

В конце концов из-за отсутствия книги Мюррей стал проявлять непоседливость. Джордж ушел около часа назад, чтобы присоединиться к Рут и Лиззи; они собирались заказать две пиццы и около шести принести их в больницу. Сейчас, глядя в окно, Мюррей видел, как лежащие на горах мягкие тени темнеют и превращаются перед сумерками в синие и лиловые. Дома в это время он бы помогал Бойду доить коров, думал бы об ужине, предвкушал вечер с детьми.

Наконец он не выдержал:

– Что ты читаешь?

– Кто, я?

– Ну а кто еще?

– «Сердце тьмы».^[35]

Мюррей обдумал его выбор.

– Отличная книга, но тяжеловата для чтения в больнице, тебе не кажется?

– Каждый год ее перечитываю, – ответил Гэвин. – Я ужасно обрадовался, когда сняли «Апокалипсис сегодня».^[36]

Мюррей знал, что Гэвин был во Вьетнаме, но тот ясно дал понять, что не любит об этом говорить. Сам Мюррей родился в 1935 году и был слишком молод для участия в войне в Корее и слишком стар для Вьетнама.^[37] Когда он встречал ветеранов тех войн, то всегда чувствовал потребность извиниться, что появился на свет не вовремя.

Он не ответил на слова Гэвина и уставился в окно. Рассмотрел облако, формой напоминавшее летающую тарелку, оглядел голубую ель и решил, что океан туманным утром бывает такого же цвета. «Тоже мне, поэт», – посмеялся он над собой.

– Так что, может, тебе почитать вслух? – спросил наконец Гэвин.

– Я не скучаю, – возразил Мюррей. – Читай себе спокойно.

Гэвин отложил электронную книгу.

– Сколько тебе лет, Мюррей?

– Восемьдесят один. А тебе?

– Шестьдесят пять. – Гэвин потянулся к своей кружке с водой, такой же, как у Мюррея, с больничным логотипом. У Мюррея возникло нелепое впечатление, что они играют в одной спортивной команде.

Он сказал:

– Тебе не кажется, что ты староват для женщины тридцати восьми лет? Я говорю о своей дочери.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – буркнул Гэвин. – Считаешь меня недоумком?

– Нет. Я считаю, что ты совершаешь неразумные поступки. На мой взгляд, это все равно как младенца совращать.

– Двадцать семь лет разницы – сущая ерунда. К тому же она прекрасно знала, на что шла.

– И на что она шла?

– Мне жаль тебе такое говорить, но мы никогда не стремились к тому, что называют долговременными серьезными отношениями.

– И это меня тоже беспокоит, – сказал Мюррей. – Считай меня старомодным, но как ты называешь такие связи – забавой?

– Забавы у студентов.

– Но тут ведь то же самое.

– Мы не были влюблены, но получали удовольствие в компании друг в друга. Давай тут и остановимся, я и так слишком много тебе сказал.

«Наверное, он прав», – подумал Мюррей. Он одновременно хотел и не хотел знать больше. Сама мысль о романе дочери еще заставляла его испытывать неловкость.

Шею сковало, и он подумал, отчего: давление или очередная ишемическая атака?

Тем временем Гэвин откинул одеяло и принялся изучать свою ногу, на удивление тонкую для такого крупного мужчины. Часть кипятка попала на голень, оставив злое красное пятно.

– Как ожоги? – поинтересовался Мюррей, радуясь, что обсуждение сексуальной жизни дочери закончено. – Болят?

– Еще бы, – ответил Гэвин. – Знаешь, на руке потребуется пересадка кожи, так что в дополнение к уголовным обвинениям я предъявлю гражданский иск о компенсации ущерба, и твоей дочери придется выплатить мне миллионы.

– Так уж и миллионы, – усомнился Мюррей, который занимался несколькими случаями по поводу изуродованных рук. – К тому же Лиззи не миллионерша. В самом деле, разве обязательно подавать в суд? Зачем привлекать закон?

– Из принципа, – заявил Гэвин. – Она гонялась за мной, как дикое животное.

– Давай прекратим. Если ты не против. У меня от этого разговора повышается давление, – сказал Мюррей.

– Дыши глубже, чувак. Рано или поздно тебе придется разбираться.

– Не придется, поскольку меня только что хватил удар.

– Микроудар. Ты говоришь как моя мать: «Не спорь со мной, у меня от тебя мигрень». Таким образом она избегала конфликтов.

Мюррей попытался представить Гэвина маленьким мальчиком, который, болтая ногами, ест сэндвичи с арахисовым маслом.

– Она еще жива?

– Условно говоря. Альцгеймер.

– Что ж, – сказал Мюррей, – жаль это слышать. – И, к собственному удивлению, почувствовал, что ему действительно жаль. – А отец?

– Умер тридцать лет назад, пошел на лодке и утонул. А твои родители?

– У матери был рак легких, – ответил Мюррей, – а через неделю после ее смерти у отца случился сердечный приступ.

Тогда стояла долгая хмурая зима. Мать лежала с кислородной маской, а отец ухаживал за ней, шаркая по дому в мягких стариковских тапочках. Они удалились в коттедж на берегу, и Мюррей проводил там с ними много воскресений, глядя на холодный серый Атлантический океан. Отошли в прошлое семейные праздники, долгие летние дни, когда они все вместе строили песчаные замки, собирали моллюсков и загорали, отчего чувствовали себя подтянутыми, веселыми, живыми. Сидя в коттедже со своими престарелыми родителями, Мюррей не мог представить более унылого места и всегда с радостью возвращался в свой дом с видом на Белые горы.

Гэвин шумно отхлебнул воды и поставил кружку на тумбочку, потом откинулся на подушку и закинул левую руку за голову.

– Раз уж мы тут застряли вдвоем, можно провести время с пользой.

– Что ты предлагаешь – петь походные песни?

– Нет, – ответил Гэвин. – Давай подумаем. Ага, вот: расскажи мне о себе какой-нибудь секрет, Мюррей. Удиви меня.

– С чего бы?

– Потому что мне скучно.

– Тогда ты первый.

– Ладно, – сказал Гэвин. – Во Вьетнаме я однажды пристрелил собаку. У нее было бешенство, шла пена изо рта. Вот я ее и пристрелил, а труп бросил там же. Всё. Твоя очередь.

Мюррей облизал губы. Они пересохли и потрескались; казалось, вот-вот лопнут.

– А что за собака? – уточнил он.

– Какая разница?! Дворняга! Бешеная дворняга. Я выстрелил ей в голову, она еще две минуты дергала лапами, а потом застыла. И теперь чертова псина мне снится, – добавил Гэвин. – Давай, твоя очередь.

Мюррей растерялся: он не знал, о чем рассказывать. Все в его жизни, кажется, было предсказуемо, ничего удивительного. Конечно, кроме того, что случилось в тот вечер тридцать два года назад.

– Если не можешь ничего вспомнить, тогда расскажи, о чем ты жалеешь, – не отставал Гэвин. – Все о чем-нибудь жалеют. Мне, например, жаль, что я не переехал в Канаду. Тогда меня не послали бы во Вьетнам и я не убил бы ту проклятую собаку. Еще жалею, что не завел детей пораньше. И что в девять лет не запретил кузену трогать мою пипиську.

– Сочувствую.

– А как насчет тебя? Ага, знаю: ты жалеешь, что подал в отставку и вышел из Конгресса, после того как тебя избрали. Угадал?

– Я не успел принести присягу, поэтому не подавал в отставку. Просто снял свою кандидатуру.

– Ну все равно. И что?

– Нет, я не жалею, что не поехал в Вашингтон. Вместо этого я служил в Законодательном собрании Нью-Гэмпшира. Тридцать лет. Я сделал много хорошего.

– И тебе этого достаточно?

– То есть?

– Масштабы-то разные. Наверное, иногда ты жалел, что не присоединился к большим ребятам в Вашингтоне?

Мюррей начал раздражаться:

– А что еще мне оставалось делать? Я только что потерял жену и сына. Мне надо было растить трех детей. Я не мог сбежать в Вашингтон и бросить их на няню.

Гэвин, казалось, задумался над его словами, и Мюррей закрыл глаза. Он хотел еще поспать. У Гэвина, однако, были другие планы.

– Расскажи мне о кампании, – потребовал он. – Это ведь тяжелое испытание для семьи. Все время на глазах у публики и прочее.

Мюррей вспомнил, как Дэниел навернулся лицом вниз около «Зиппера» и его сняли фотографы; подумал обо всех тех субботах, когда они колесили по штату в «блэрмобиле». Страдала ли его семья? Он вспомнил срывы Лиллиан: как она отбрила противника абортов во время встречи с учителями и как наорала на репортера, раскопавшего случай о вандализме в Нортгемптоне. Должно быть, трудно держать себя в руках, зная, что в любую минуту можешь что-нибудь ляпнуть. И все-таки она никогда не жаловалась.

– Все не так страшно, – произнес Мюррей.

– А чем занималась твоя жена?

– Она была домохозяйкой, – ответил Мюррей. – Но работала не покладая рук, – поспешно добавил он, поскольку слово «домохозяйка» все еще напоминало о Бетти Крокер:^[38] печенье, мастика для пола и виртуозно застеленные кровати. Не стоило так называть жену. Рут права – как он мог забыть?

– О, мне известно, что это значит, – заявил Гэвин. – Моя мать занималась семьей и домом, и тех, кто говорит «всего лишь домохозяйка», надо пристрелить. Но она ведь еще и писала?

– Откуда ты знаешь?

– Элизабет упоминала.

– Да, писала, – подтвердил Мюррей.

– Что именно?

– Короткие рассказы.

– Где-нибудь публиковалась?

Неизбежный вопрос. Раньше он иногда думал: было бы легче говорить людям, что Лиллиан писательница, если бы она публиковалась. Мюррей не гордился такими мыслями, но ему правда хотелось бы показать экземпляр «Атлантика» и сказать: «Видите? Здесь напечатан рассказ моей жены».

Не в первый раз ему подумалось: сними он с Лиллиан часть домашних обязанностей, она, возможно, сумела бы что-нибудь опубликовать. Но он этого не сделал. Конечно, он ободрял жену, но на нее беспрестанно обрушивались домашние заботы вроде ремонта подвала, которые целиком поглощали ее. Он ни разу не вызвался съездить в магазин или приготовить ужин; если кто-то из детей болел, он никогда не предлагал посидеть с ними, чтобы Лиллиан могла уделить час-другой себе.

Теперь Мюррей с грустью размышлял об этом.

Он оправдывал свое поведение тем, что был кормильцем, содержал семью. Но сейчас, в разговоре с Гэвином, он подумал: если бы он дал Лиллиан больше свободного времени или хотя бы нанял домработницу, те часы, которые жена проводила в гостевой комнате на третьем этаже, могли бы вылиться во что-то ощутимое. Даже восхитительное.

– Нет, не публиковалась, – сказал Мюррей Гэвину. – Жалею, что я не догадался облегчить ей жизнь.

– Был слишком занят своими делами? Относился к себе слишком серьезно?

– Можно сказать и так.

– Ладно, а о чем ты еще жалеешь?

– Зачем мы играем в эту игру? – сердито спросил Мюррей. – Я не люблю оглядываться, предпочитаю смотреть вперед.

– Мне просто интересно, – пояснил Гэвин. – Все о чем-то жалеют. Это многое говорит о человеке.

– Тогда спроси медсестру, о чем сожалеет она, – буркнул Мюррей, – а меня оставь в покое.

– Как хочешь. – Гэвин взял электронную книгу и снова стал читать.

Мюррей, внутренне закипая, откинулся на кровать. Гэвин отворил дверь, которую старик предпочитал держать на замке, а теперь створка застряла и не закрывалась. Черт бы побрал эту больницу и этого Гэвина.

– Знаешь, о чем еще я жалею? – подал голос Гэвин.

– О чем?

– Что не был строг с дочерью. Ты видел ее. Она не особенно вежлива, да? Избалована. Жаль, что я не научил ее хорошим манерам. Видел бы ты, как она разговаривала вчера с твоим сыном. Мне было стыдно.

– А у нас в семье хорошее воспитание считалось обязательным, – заметил Мюррей, гордясь, что может похвастаться. – Когда дети брали трубку телефона, они должны были сказать: «Дом Блэров. Говорит Рут». Хотя роль злого копа играла Лиллиан, – признался он. – Только когда речь шла о Дэниеле, мы менялись местами: Лиллиан всегда ему потакала.

Он унесся в мыслях к тому дню, когда произошла авария: Дэниел вынудил их отправиться на митинг в двух машинах, чтобы ему не пришлось оставаться в городе (или, не дай бог, идти домой пешком), пока отец встречается с ветеранами зарубежных войн. Сам Мюррей был против: зачем тратить лишний бензин, но Джордж заляпал рубашку джемом, и Лиллиан воспользовалась поводом, чтобы угодить Дэниелу, так что Мюррей выехал раньше других. Теперь он раскаивался, что в тот день не настоял на своем и не усадил всю семью в одну машину.

Вот о чем он жалел.

Только делиться этими мыслями с Гэвином он не собирался.

– Лиззи когда-нибудь рассказывала о своей матери? – неожиданно заинтересовался Мюррей.

– Никогда.

– А о Дэниеле?

– Только про аварию.

– И что она говорила?

– А это уже женские сожаления. В основном она раскаивается, что затеяла с Дэниелом драку в машине, и винит себя в аварии.

– Чепуха, – заявил Мюррей. – Она не виновата. Лиллиан привыкла к детским стычкам. Она на них и внимания не обращала.

– Нетрудно представить, – продолжал Гэвин, словно Мюррей ничего не говорил. – Ты пытаешься вести машину, а дети бесятся – это очень отвлекает. Возможно, она вышла из себя. Однажды я вез дочь и ее друзей в лагерь, а они вдруг начали драться подушками. Прямо на заднем сиденье! По всему салону летали перья, я ничего не видел, и пришлось съехать на обочину – ну и разозлился же я. А в другой раз…

– Не мог бы ты замолчать? – попросил Мюррей. – Лиззи не виновата в аварии.

– Но ведь тебя там не было. Откуда тебе знать?

– Не важно откуда.

– Считаешь себя господом богом?

– Поверь мне, – настаивал Мюррей. – Это не ее вина.

– Но она определенно думает иначе. У них случилась потасовка, а потом – ба-бах – и темнота. Тут не поспоришь, правда?

– Ну, Лиззи не владеет всеми фактами, – возразил Мюррей.

– Какими фактами?

– Важными, понятно?

– Не хочешь говорить мне, скажи хотя бы своей дочери. Помоги ей снять с плеч груз того, в чем она, возможно, не виновата. Ну что там за секрет? Думаешь, я устрою по этому поводу пресс-конференцию? Вы, жители Новой Англии, такие скрытные даже по самым не…

– Лиллиан была пьяна, – перебил его Мюррей.

Гэвин замолчал.

– Да. Моя жена была пьяна.

Помолчав еще немного, Гэвин спросил:

– Насколько?

– Одна и одна десятая промилле. Шел снег, она выпила пару коктейлей и потеряла управление машиной на крутом спуске. Может, дети и дрались или она отвлеклась, но основная причина аварии состояла в том, что она села за руль в нетрезвом виде, – так мне сказали.

Гэвин, казалось, обдумывал услышанное без осуждения.

– А как вышло, что такие подробности не просочились в газеты? Ты ведь избирался в Конгресс, а это случилось как раз перед выборами.

– Потому что… – начал Мюррей. Черт с ним со всем – кому теперь есть до этого дело? Прошло больше тридцати лет, ему восемьдесят один год, и в любой момент у него может случиться удар. – Потому что коронер был моим другом.

– И что, он изменил токсикологический анализ?

– Да.

– По твоей просьбе.

– Конечно.

Гэвин присвистнул.

– И никто не узнал, что она была пьяна?

– Ну, были некоторые предположения, особенно у тех, кто поил ее коктейлями, – на мой взгляд, они и есть настоящие преступники, но это отдельный разговор. В любом случае, официально ее пьяной не признали. Содержание алкоголя записали как ноль целых три десятых.

– И за все эти годы никто не рассказал правду?

– Мы все были друзьями. Меня жалели. Зачем кому-то порочить имя Лиллиан?

Гэвин стал медленно кивать.

– А дети – они тоже ничего не знают? Потому-то Элизабет и считает себя виноватой?

– Сейчас никто, кроме тебя, не знает о том, что отчет подменили, – ответил Мюррей. – Тот коронер уже умер. Возможно, мне еще придется пожалеть о своей откровенности. Буду тебе признателен, если ты сохранишь это в тайне.

– Зачем мне трепаться? Может, я иногда и веду себя как заноза в заднице, но не делаю людям гадостей без оснований.

– Я серьезно, – предупредил Мюррей.

– Я тоже. Но, если тебе интересно мое мнение, надо обязательно рассказать об этом детям.

– Расскажу, – пообещал Мюррей, – но только когда сам сочту нужным. А ты не вмешивайся.

– По-моему, чем скорее, тем лучше. Расскажи им, когда они вернутся сюда. Возможно, ты уже на смертном одре, знаешь ли.

Мюррей усмехнулся:

– Вряд ли. – Он взглянул на часы: дети должны принести пиццу через полчаса.

Его очень опечалило, что дочь возложила на себя груз ответственности за аварию. И поскольку она никогда даже не заикнулась об этом, Мюррей внезапно со всей очевидностью понял, какой он никудышный отец. Когда разговор касался тех событий, он сразу замыкался в себе и к нему было не подступиться. Теперь, по прошествии многих лет, собственное молчание казалось ему ужасным недомыслием. Определенно стоило еще тогда все рассказать Рут, которая в шестнадцать лет могла понять необходимость хранить тайну; а со временем следовало раскрыть обстоятельства аварии и Джорджу с Лиззи.

Но он выбрал другой путь – вообще не говорил на эту тему; отчасти потому, что не хотел пятнать в глазах детей образ матери, но в основном из боязни выдать гнев, который с трудом держал в узде. У него было много вопросов, которые неизменно угрожали свести его с ума, например: «Почему она просто не сказала Чаку: нет, спасибо? Почему не позвонила мне? Почему не уследила за тем, сколько пьет? Почему, почему, почему?» А если он придет в ярость, то и дети тоже разволнуются; их вопросы смешаются с его вопросами и породят неуправляемое негодование и скорбь, которые, как опасался Мюррей, разрушат семью.

Поэтому он хранил молчание.

Через некоторое время после аварии он предъявил претензии Чаку Уайту. Ему требовался козел отпущения. «О чем ты думал, накачивая ее коктейлями?» – спросил Мюррей. Семейный дантист попятился, стал защищаться: «Я ее не накачивал. К тому же откуда я знал, что пара коктейлей ударит ей в голову? Мы все заходим в бар, выпиваем, а потом едем домой. Она не казалась пьяной. И в любом случае, она ведь могла не садиться за руль». Это правда, думал сейчас Мюррей, в то время правила были другими. Тогда, в 1984 году, о запрете на вождение в нетрезвом виде и не слыхивали: если держишься на ногах – езжай себе на здоровье.

Мюррей, разумеется, сменил стоматолога.

– Признайся, – сказал Гэвин, – ты ведь видишь, что я прав. Расскажи детям. В самом деле, старик, что тебе терять?

Он действительно был прав, и Мюррей это понимал. И все же от одной только мысли о разговоре с детьми на столь болезненную тему у него учащался пульс – он чувствовал, как скачет сердце, и слышал писк кардиомонитора. Чтобы успокоиться, он повернулся на бок к окну, закрыл глаза и представил тот город в Мексике, который собирался отыскать. Гэвин еще что-то сказал, но Мюррей не ответил. Он рисовал в воображении песчаный пляж, ласковые волны, почти ощущал соленый влажный воздух: запахи рыбы и кокоса; солнце огромным пылающим шаром опускается в Тихий океан. Эти образы, почерпнутые из журнала «Путешествия и досуг», который он читал много лет, убаюкали его, и, когда Гэвин снова что-то сказал, он опять не ответил, а потом сосед, видимо, сообразил, что лучше заткнуться, и палата погрузилась в тишину. Тогда Мюррей поплыл на спине в теплых водах океана, полных разноцветных рыб, а над головой летали гигантские пеликаны.

Через некоторое время пришла медсестра проверить показания приборов. Мюррей открыл глаза. Сестра была в униформе с бабочками. Мюррей поинтересовался, не появилась ли отдельная палата.

– Ты все-таки хочешь избавиться от меня? – усмехнулся Гэвин. – После всего, что мы пережили вместе?

– Я хотел бы остаться с детьми наедине, когда они придут, – объяснил Мюррей.

Но сестра ответила, что на шоссе произошла авария и скоро привезут еще троих пациентов.

– Так что нет, – заключила она.

– Может, дадите моему соседу снотворное? – пошутил Мюррей.

Молодая медсестра не обладала чувством юмора. Она подняла одеяло Гэвина и осмотрела его ногу.

– Или давайте я поменяюсь с кем-нибудь из другой палаты? – предложил Мюррей.

– Да брось ты, чувак, – сказал Гэвин. – Нам друг от друга никуда не деться. Когда можно будет посмотреть меню для ужина? – спросил он сестру.