Текст книги "Зверь в моем замке (СИ)"

Автор книги: Элейн Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Лианна молчала. Она не знала, что сказать. Она всегда подозревала, что Кайл к ней неравнодушен, но боялась признаться в этом даже себе. А теперь Эйнар произнёс это вслух – и всё стало ещё сложнее.

– Мне всё равно, – сказала она наконец. – Потому что я... – она запнулась. – Потому что моё сердце занято. Тоже.

Эйнар поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот миг всё, что оставалось недосказанным между ними, вдруг стало ясным – без слов, без признаний. Просто двое, сидящие у огня, знали: они принадлежат друг другу. Не как брат и сестра. Не как друзья. А как волк и его Луна.

Он снова опустил голову – на этот раз не на подушку, а на колени Лианны. Это вышло так естественно, словно он делал так всегда. Его тело, такое сильное и опасное, теперь казалось беззащитным. Волосы, всё ещё тёмные от краски, рассыпались по её юбке тяжёлыми прядями. Лианна замерла на мгновение, а потом осторожно, едва дыша, запустила пальцы в его волосы.

Они были мягкими, чуть влажными после умывания. Она перебирала их медленно, нежно, как перебирают драгоценный шёлк. Проводила ладонью от виска к затылку, распутывала мелкие узелки, гладила, успокаивала. Эйнар закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким. Напряжение, что копилось в нём последние дни, медленно уходило, растворяясь в тепле её рук.

Лианна смотрела на него сверху вниз – на его бледное лицо, на длинные ресницы, на твёрдую линию губ, которая сейчас смягчилась, стала почти мальчишеской. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы огонь в камине никогда не гас, чтобы его голова всегда лежала на её коленях, а её пальцы – в его волосах.

– Лиан, – прошептал он, не открывая глаз.

– Что?

– Ничего.

Она улыбнулась и продолжала гладить его. За окном падал снег – тихо, невесомо, укрывая замок белым саваном

Волк внутри Эйнара спал долгие месяцы. Когда его, полуживого, бросили в подземелье, зверь ушёл глубоко внутрь, свернулся клубком где-то у самого сердца и затих. Он не мог проснуться, пока тело было слишком слабым, – так умирающий огонь не может разгореться, пока не подбросишь дров. И Эйнар угасал. Медленно, но верно. Голод, холод, темнота высасывали из него жизнь, и волк внутри него спал, ожидая конца.

Но Лианна изменила всё.

Она приносила еду – каждый день, без пропусков. Она приносила тёплую одежду и одеяла, она приносила книги и свечи, она приносила свой голос, свой смех, своё присутствие. И тело Эйнара, получившее тепло и пищу, начало выздоравливать. Раны затянулись. Мышцы налились силой. Кожа перестала быть серой и обрела здоровый оттенок. А вместе с телом начал просыпаться и зверь.

Сперва это были лишь отголоски: обострившийся нюх, который улавливал запах Лианны задолго до её прихода; ночное зрение, позволявшее видеть в кромешной тьме подземелья; сила, которая помогла сломать замок. Но чем крепче становился Эйнар, тем громче заявлял о себе волк. Древняя, дикая сила, что дремала в нём с рождения, теперь просыпалась – и требовала выхода. Это было похоже на то, как если бы внутри него рос второй, отдельный зверь, чьи инстинкты становились всё труднее контролировать. И теперь, когда Эйнар был сыт, здоров и силён, волк больше не хотел спать. Он хотел охотиться. И в полнолуние он брал своё.

В полнолуние его глаза загорались голубым огнём, а голос становился ниже и глуше. А потом он превращался. Это случалось не сразу – сперва по телу пробегала дрожь, мышцы начинали перекатываться под кожей, кости хрустели, перестраиваясь. Эйнар падал на четвереньки, и через мгновение стоял уже не юноша, а огромный белый волк. Его шерсть была такой же серебристой, как его волосы в человеческом обличье, – цвета лунного света на свежем снегу. Глаза горели синим пламенем, а лапы, широкие и мощные, упирались в каменный пол с такой силой, что когти оставляли царапины. Он был прекрасен и страшен одновременно.

Зверь внутри него просыпался каждое полнолуние, и с каждым разом Эйнару становилось всё труднее его контролировать. В человеческом обличье он ещё мог сдерживать волка усилием воли. Но когда луна набирала полную силу, зверь брал верх – и тогда он выскальзывал из каморки, бесшумный, как призрак, и уходил в ночь. А наутро слуги находили в загоне растерзанных коз или овец. Волк, подчинялся древнему инстинкту, который Эйнар не мог остановить. Он слишком долго спал.

Замок загудел, как растревоженный улей.

Началось всё с овцы – её нашли на рассвете в загоне, с разорванным горлом и остекленевшими глазами. Кровь пропитала солому и замёрзла бурыми лужицами. Слуги, пришедшие кормить скотину, закричали. На крик сбежались стражники, потом конюхи, потом кухарки. Толпа стояла вокруг растерзанной туши, и в морозном воздухе висел пар от их дыхания и запах смерти.

– Оборотень, – прошептал кто-то, и слово это, брошенное в толпу, как искра в сухую солому, мгновенно разгорелось пожаром. – Точно оборотень! Волк-перевёртыш! Третья овца за месяц! И кур кто передавил – тоже он!

– Говорят, у него глазищи вооот такие! И ростом с быка!

– А я слышал, он может человеком прикидываться! Ходит среди нас, а ночью – зверем оборачивается!

Страх обрёл голос. Он нашёптывал, подзуживал, плодил слухи. Кто-то вспомнил, что слышал вой в полнолуние. Кто-то – что видел тень, слишком большую для собаки, скользнувшую вдоль стены. Кто-то клялся, что заметил следы – волчьи, огромные, с глубокими отметинами когтей. И хотя половина этих рассказов была выдумкой, а вторая половина – плодом воображения, замок уже кипел. Люди озирались по сторонам, шарахались от каждого скрипа, проверяли засовы на ночь и не выпускали детей из дому.

Граф Корвейский, вызвал Седрика в свой кабинет. Это была мрачная комната в северной башне, заставленная дубовыми шкафами с картами и охотничьими трофеями. На стенах висели головы оленей и кабанов, а над камином – выцветший гобелен, изображающий травлю волков. Граф сидел в кресле с высокой спинкой, укрытый меховым пледом.

– Зверь, – произнёс он скрипучим голосом. – В моём замке. На моей земле. Ты знаешь, что говорят слуги?

– Знаю, отец, – ответил Седрик, стоя у двери. Он был в охотничьем камзоле, ещё не снятом после утренней вылазки, и от него пахло лошадьми и морозом. – Говорят, оборотень. Волк-перевёртыш.

– И что ты думаешь?

Седрик пожал плечами.

– Может, и оборотень. Может, просто волк-одиночка, пришедший с севера. Голодная зима – они лезут ближе к людям. Я помню, в детстве была такая – задрала трёх собак, прежде чем её выследили.

– Тогда выследи и этого. – Граф подался вперёд, и его голос зазвенел металлом. – Убей. И голову – над воротами. Как в старые времена. Пусть все видят: Корвейские не потерпят хищников на своей земле.

Седрик кивнул. В его мутно-карих глазах зажёгся азартный огонёк – тот самый, что появлялся всякий раз, когда представлялась возможность поохотиться на кого-то крупнее куропатки. Седрик вышел из кабинета и гаркнул в коридор так, что эхо разнеслось по всему замку:

– Удвоить стражу! Всем постам – с вечера до утра патрулировать территорию! Никто не входит, никто не выходит без моего ведома! Луки держать наготове, факелы не гасить до рассвета! Если зверь сунется – подстрелить на месте!

Он прошёл дальше, и его голос гремел под сводами:

– Конюшни, склады, голубятню – всё проверить! Каждую щель, каждый закуток! Собак спустить с цепей, пусть рыщут по двору! И чтоб к утру мне доложили: либо зверь мёртв, либо его здесь нет! Вопросы есть?

Вопросов не было. Стражники бросились выполнять приказ.

Замок наполнился лязгом оружия. В оружейной выдавали мечи и наконечники для стрел. Кузнец, разбуженный среди ночи, раздувал горн и точил клинки – звон металла разносился по двору, смешиваясь с лаем псов, почуявших близкую охоту. Псы выли и рвались с цепей, и в их вое было что-то жуткое, почти человеческое. Стражники, поёживаясь от холода, строились во дворе, и их дыхание облачками пара поднималось к серому небу.

Седрик лично возглавил поиски. Он гарцевал на вороном жеребце, в меховом плаще, с арбалетом за спиной, и раздавал приказы с той особой, хозяйской небрежностью, которая выдавала в нём не столько опытного охотника, сколько самодовольного хозяйского сынка.

– Прочесать конюшни! Подвалы! Сенной склад! Старую голубятню! – командовал он. – Каждый угол, каждую щель! Если зверь здесь – он от нас не уйдёт!

Стражники рассыпались по замку. Они заглядывали в каждую дверь, в каждый чулан, светили факелами в тёмные углы, переворачивали тюки с соломой, вспарывали мешки с зерном. Собаки, спущенные с цепей, рыскали по двору, принюхиваясь к следам на снегу, и их лай эхом отдавался от стен. Замок, обычно погружённый в зимнюю спячку, теперь бурлил, как котёл на огне.

Лианна стояла у окна в восточной галерее и смотрела вниз. Она видела, как Седрик проезжает по двору, как стражники бегут с факелами, как слуги жмутся к стенам, боясь попасть под горячую руку. И она чувствовала, как ужас сжимает сердце ледяными пальцами. Они искали зверя. Они искали волка. И этот волк сейчас, возможно, сидел в каморке при конюшне, притворяясь простым работником по имени Арн.

«Они найдут его. Рано или поздно – найдут».

Эта мысль пульсировала в висках, как живая. Лианна прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она должна что-то сделать. Должна помочь ему. Но как? Как вывести его из замка, когда каждый выход охраняется, каждый коридор патрулируется, а ночи стали светлыми от факелов?

Решение пришло не сразу. Но когда пришло – она уже знала, что сделает. Даже если это будет стоить ей всего. Даже если она больше никогда его не увидит. Эйнар должен уйти. Сейчас. Этой же ночью. Пока его не нашли. Пока его зверь не выдал его окончательно. Пока Седрик не повесил его голову над воротами – рядом с волчьими головами, которые уже висели там.

Лианна не спала всю ночь. Она сидела у камина, сжимая в руках деревянного волка, подаренного Кайлом, и думала. План побега рождался в её голове, как узор на морозном стекле, – медленно, но неотвратимо. Она знала: действовать нужно прямо сейчас. Завтра может быть поздно.

К утру всё было готово. Она незаметно стащила из кладовой мешочек вяленого мяса, сухари, головку сыра и флягу воды. Всё это она уложила в заплечный мешок, который раздобыла в прачечной. Из гардероба отца, она достала старый, но тёплый шерстяной плащ – и прибавила к мешку. Никто не хватится. Никто не вспомнит.

Весь день она ходила как в тумане. На вопросы отвечала невпопад. За ужином почти не притронулась к еде, и Эльза, заметив это, обеспокоенно спросила, не вернулась ли болезнь. Лианна покачала головой и выдавила улыбку. Ей казалось, что все видят её насквозь, что любой, кто посмотрит ей в глаза, прочитает в них правду. Но никто не смотрел. Всем было не до неё.

Ночью она выскользнула из спальни. Замок, утомлённый дневной суетой, спал тревожно, но крепко. Стражники у ворот, которых Седрик удвоил, грелись у жаровни и пили эль, перебрасываясь ленивыми фразами. Собаки, набегавшиеся за день, дремали в псарне. Луна ещё не взошла, и тьма была кромешной – самое подходящее время для побега.

Лианна пробралась к конюшне и тихо постучала в дверь каморки. Эйнар открыл сразу, будто ждал.

– Эйнар, – прошептала она.

Эйнар встал. Взял мешок, закинул за спину, накинул плащ. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах горел тот самый огонь, который появлялся теперь каждую ночь.

Они шли через замок, как две тени, держась за руки. Лианна вела его тем путём, который знала только она: через старую прачечную, через заброшенный коридор, куда никто не заглядывал годами, через низкую дверь, выходящую к задней стене. Здесь, у подножия северной башни, в стене была брешь – узкая, заросшая плющом. О ней не знал никто, кроме Лианны и Кайла, которые когда-то, ещё детьми, использовали её, чтобы тайком бегать к скалам.

У бреши они остановились. Здесь кончался замок. Здесь начинался мир – огромный, холодный, опасный.

Лианна повернулась к Эйнару и запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он казался ей ещё красивее, чем обычно. Её волк. Её Эйнар.

– Я вернусь, – сказал он. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо, как клятва, произнесённая перед алтарём. – За тобой. Когда стану сильным. Когда смогу защитить тебя. Он нежно взял ее лицо в ладони.

– Я буду ждать, – прошептала она.

Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Эйнар взял её ладонь и прижал к своему лбу – тот самый жест, древний, священный, – и закрыл глаза. Она чувствовала, как бьётся его сердце: ровно, сильно, как барабан перед боем.

А потом он отстранился, в последний раз посмотрел на неё и исчез в бреши. Сначала растворились в темноте его плечи, потом спина, потом светлые пряди – краска уже начала сходить, и сквозь чёрный цвет пробивалось родное серебро. Ночь была тихой, по-весеннему влажной, и воздух пах цветущим боярышником и молодой листвой.

Лианна стояла у стены, прижавшись лбом к шершавым камням, ещё хранившим дневное тепло, и слушала, как стихают его шаги. Она не знала, сколько прошло времени – минута, час, вечность. Когда она наконец подняла голову, в небе, среди рассыпанных звёзд, показалась луна. Почти полная. Серебряная. И где-то там, далеко, в проснувшихся после зимы лесах, раздался волчий вой. Одинокий, тоскливый, гордый.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Он свободен. Весна только начиналась, и где-то глубоко внутри, в самом сердце, она чувствовала: это не конец. Это только начало.

Глава 9.

Глава 9.

Лианна прокралась в свои покои, когда небо на востоке уже начало сереть. В замке было тихо – та особенная, предрассветная тишина, когда даже слуги ещё спят, а стражники клюют носом на постах. Она скинула мокрый плащ, стащила сапоги и, не раздеваясь, рухнула в постель. Тело дрожало – не от холода, а от всего пережитого. От страха. От боли. От любви.

Слёзы текли сами собой. Она не пыталась их остановить. Уткнулась лицом в подушку, пахнущую лавандой – Эльза всегда клала под наволочку сушёные цветы, – и закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Ей снился лес. Не тот тёмный, пугающий лес из детских сказок, а другой – серебряный, залитый лунным светом. Деревья стояли в снегу, и снег этот искрился, как россыпь алмазов. Где-то далеко, за вершинами сосен, пела луна – низким, вибрирующим голосом, похожим на волчий вой. И из этого света, из этого пения, из этого леса вышел он. Огромный белый волк с голубыми глазами. Он подошёл к ней – не крадучись, а спокойно, уверенно, – и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его густую серебристую шерсть, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло – такое, какого не давал ни один камин. Волк смотрел на неё, и в его глазах она видела не зверя, а Эйнара. Её Эйнара. И он говорил с ней – без слов, одними образами. Он показывал ей высокие горы, зелёные долины, город, вырезанный в стволах исполинских дубов. « Я найду тебя, – звучало в её сердце. – Когда придёт время».

Она проснулась с тяжёлой головой.

За окном уже давно рассвело. Мягкий, золотистый свет лился сквозь открытое окно, и вместе с ним в комнату вплывал запах цветущего боярышника и молодой травы. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и в его дуновении слышалось что-то успокаивающее, почти колыбельное. Где-то в саду заливался зяблик – самозабвенно, звонко, как будто торопился высказать миру всё, что накопилось за долгую зиму.

Лианна лежала, глядя в потолок, и чувствовала такую усталость, будто не спала вовсе. Камин не горел – да он и не был нужен в это время года, – но в комнате было тепло. Солнечный луч, проникший сквозь окно, медленно полз по каменному полу, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Ей не хотелось двигаться. Не хотелось вставать, одеваться, выходить к завтраку, видеть Изольду, отвечать на вопросы. Ей хотелось только одного – снова закрыть глаза и вернуться в тот серебряный лес. К нему. К его голубым глазам, к его тихому «Лиан», к ощущению, что всё возможно.

Но реальность была неумолима. Эльза, зашедшая с завтраком, всплеснула руками:

– Леди Лианна! Вы опять заболели? Вы бледная, как снег!

– Я не больна, – ворчливо ответила Лианна, не поворачивая головы. – Просто устала. Можно я сегодня не буду вставать?

Эльза поджала губы и, вместо того чтобы выйти, присела на край кровати. Это было так неожиданно, что Лианна повернула голову. Обычно служанка не позволяла себе таких вольностей.

– Ну, если вы не больны, тогда у меня для вас новость, – сказала Эльза, понизив голос. – Сегодня ночью ни одной растерзанной овцы. И кур всех пересчитали – все целы. И козы на месте. Стражники всю ночь патрулировали, а зверя так и не видели.

Лианна замерла. Эльза, не замечая её реакции, продолжала:

– Говорят, может, ушёл он. Или испугался. Седрик рвёт и мечет – охота сорвалась. А слуги радуются: наконец-то можно спать спокойно, без оглядки. Я вот тоже всю неделю тряслась, когда в прачечную ходила. А сегодня – тихо. Как будто и не было ничего.

Она взглянула на Лианну и вдруг осеклась.

– Леди Лианна, вы... вы улыбаетесь? В кои-то веки!

Лианна действительно улыбалась. Чуть заметно, уголками губ. Зверь ушёл. Зверь испугался. Нет, она знала правду. Зверь не испугался – зверь покинул замок. И теперь он далеко, в безопасности.

– Просто... хорошая новость, – сказала она, откидываясь на подушки.

Служанка пожала плечами и вышла, а Лианна закрыла глаза. Впервые за эту бесконечную, страшную неделю она почувствовала, как отпускает напряжение. Эйнар жив. Он на свободе. И однажды он вернётся.

А через час в дверь постучали – явился лекарь. Тот самый мэтр Корвин, сухой и строгий. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание. Потом выпрямился и развёл руками:

– Никакой хвори я не вижу. Сердце ровное, лёгкие чистые. Это меланхолия, леди Лианна. Бывает у юных дев весной. Пейте отвар из горных трав, гуляйте, когда выглянет солнце, и не лежите целыми днями в постели – от этого только хуже.

Лианна кивнула, но совету не последовала. Она осталась в постели. Лежала, смотрела на огонь в камине и думала о нём. Где он сейчас? Добрался ли до леса? Не замёрз ли? Не напали ли на него стражники?

Она верила ему. И это было единственное, что у неё осталось.

Эйнар выбрался из замка через брешь в стене. Земля была влажной после недавнего дождя, и его сапоги тут же увязли в мягкой, податливой почве. Пахло мокрой травой, прошлогодней прелью и чем-то сладким – то ли цветущим боярышником, то ли дикой сливой. Он бежал, пока замок не превратился в тёмное пятно на фоне звёздного неба, пока лёгкие не начало жечь от влажного весеннего воздуха, а ноги не налились свинцом. И только когда Воронье Гнездо окончательно скрылось за скалами, он позволил себе остановиться.

Лес встретил его тишиной. Здесь, среди вековых сосен, только-только сбросивших зимнее оцепенение, было почти уютно. Ветви, покрытые свежей, клейкой хвоей, образовывали подобие сводов, и сквозь них пробивался лунный свет – серебристый, мягкий. Под ногами шуршали прошлогодние иголки, смешанные с молодой травой. Где-то в глубине чащи ухал филин, и его голос разносился далеко окрест.

Эйнар снял заплечный мешок, развязал его и достал флягу с водой. Сделал глоток. Потом ещё один. Потом вытащил плащ, что дала Лианна, и закутался в него. Плащ пах ею – травами, воском, теплом. Эйнар закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что она рядом. Что её пальцы снова перебирают его волосы. Что её голос шепчет его имя – «Эйнар».

Он открыл глаза. Сейчас не время для грёз. Нужно было идти.

Он не знал дороги. Он вообще плохо помнил эти места – когда его везли в замок, он был слаб и полубессознателен. Но внутри него, где-то на уровне инстинкта, жило чувство направления. Там, на севере, лежали его земли. Его дом. Он двинулся на север, ориентируясь по звёздам.

Днём шёл, ночью спал, завернувшись в плащ, – весенние ночи ещё хранили прохладу, но волчья кровь грела его, не давая замёрзнуть. Ел то, что дала Лианна: вяленое мясо, сухари, сыр. Экономил, хотя голод давал о себе знать. Но голод был ему привычен – он пережил месяцы в подземелье на объедках, переживёт и здесь.

На третий день мясо кончилось. На пятый – сухари. На седьмой – сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней – или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги – слишком мал был, когда его увезли, – но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, – суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия – трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, – чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом – шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.

– Ты всё-таки вернулся, юный принц.

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за остова сгоревшего амбара. Эйнар резко обернулся. На поваленном бревне, покрытом молодым мхом, сидел старик. Он был так стар, что, казалось, вышел прямо из легенд о Первых Временах: длинная седая борода, спутанные волосы, одежда из шкур, подпоясанная простой верёвкой. Лицо его пересекали глубокие морщины, а шрамы на руках говорили о том, что он пережил не одну битву. Но глаза – те самые, янтарные, – смотрели на Эйнара живо и цепко.

– Ты кто? – спросил Эйнар. Голос его прозвучал хрипло после долгого молчания.

Старик не торопился с ответом. Он поднялся с бревна, опираясь на резной посох, и подошёл ближе. Оглядел Эйнара с ног до головы – оценивающе, как оценивают породистого коня или добрый клинок.

– Меня зовут Ульрих. Я был хранителем памяти этого клана. Теперь я последний, кто помнит. – Он помолчал. – А ты – сын Торвальда. Я узнал тебя по глазам. У твоего отца были такие же. Садись, волчонок.

Эйнар не сел. Он стоял, глядя на старика, и внутри него боролись недоверие и странная, щемящая надежда.

– Мой отец... – начал он, но Ульрих перебил:

– Твой отец был лордом Северных земель, я знаю, юный лорд. Он погиб, защищая деревню. А ты – наследник. Последний наследник северных земель. Твоя тётя теперь регент в северных землях. Я не знаю всех подробностей, путники, идущие через лес, иногда рассказывают старику Ульриху вести с севера.

Он достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу, и протянул Эйнару. Тот взял свёрток, развернул – и замер. На ладони лежало кольцо. Тяжёлое, старинной работы, с выгравированным на печатке бегущим волком. Волк был точь-в-точь таким, каким Эйнар сам рисовал углём на стенах камеры, – морда поднята к небу, лапы вытянуты в беге. Кольцо тускло блестело в скупом весеннем свете, и от него исходило странное, почти забытое тепло.

– Золото, – прошептал Эйнар.

– Разумеется, – хмыкнул Ульрих. – Серебро – яд для нашего рода. Неужели ты думал, что лорды Верлорна стали бы носить на пальце то, что может убить их? Это кольцо выковали гномы Каменного Предела по заказу твоего прадеда. Оно из чистого золота горных жил. Ему четыреста лет, и оно ни разу не меняло владельца по чужой воле.

Эйнар смотрел на кольцо, и в памяти всплывали смутные, как старый сон, образы. Отец. Высокий, широкоплечий, с белыми волосами, как у него самого. Отец, который подбрасывал его к потолку и смеялся. Отец, на чьём пальце это кольцо сияло, как маленькое солнце.

– Это кольцо отца, – сказал он.

– Да. – Ульрих кивнул. – Я снял его с руки Торвальда, когда граф Корвейский ушёл, оставив тела гнить на снегу. Я сохранил его. Надень. Оно твоё.

Эйнар надел кольцо на указательный палец. Оно село идеально – будто ждало его все эти годы. Металл был холодным лишь мгновение, а потом стал нагреваться от тепла его руки. Словно узнал хозяина. Словно приветствовал. Эйнар сжал кулак и почувствовал, как по телу разливается странное, древнее спокойствие. Он больше не был просто беглецом. Он был наследником. Последним из рода Серебряного Плаща.

– Расскажи мне всё, – сказал он глухо.

И старик рассказал. О доме Серебряного Плаща, о северных землях Верлорна. О том, как люди нарушили старый договор и напали на деревню. О том, как мать Эйнара закрыла его собой и велела бежать. О том, как граф Корвейский взял мальчишку в плен – не из милости, а на потеху. И о том, что королева-регент Морвейна, младшая сестра Торвальда, до сих пор правит Верлорном и до сих пор ждёт вестей о пропавшем племяннике.

Эйнар слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Гнев. Боль. Надежда. И решимость – та самая, что помогла ему выжить в подземелье. Теперь он знал, куда ему идти.

– Идём, – сказал Ульрих, поднимаясь. – У меня есть хижина. И много работы для твоих рук. И для твоего волка.

Эйнар бросил последний взгляд на пепелище и пошёл за ним. Он не оглядывался. Прошлое осталось позади. Впереди была дорога – долгая, трудная, опасная. Но где-то в конце этой дороги его ждала девушка с серыми глазами.

Он вернётся к ней. Чего бы это ни стоило.

Весна вступала в свои права, а вместе с ней тянулись и дни – серые, одинаковые, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле. Для обитателей Вороньего Гнезда ничего не изменилось: Седрик всё так же охотился и проигрывал деньги в кости, Изольда всё так же тиранила слуг, граф всё так же был суров, занят делами. Но для Лианны мир перевернулся.

Она потеряла Эйнара – и вместе с ним потеряла часть себя. Ту часть, что смеялась по ночам у камина, читала вслух сказки, запускала пальцы в мягкие белые волосы. Ту часть, что была просто Лиан, а не леди Лианной Корвейской. Теперь эта часть лежала где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, как спящий зверёк, и не подавала признаков жизни.

Дни она проводила как в тумане. Вставала по утрам, позволяла Эльзе одеть себя, спускалась к завтраку, отвечала на вопросы – коротко, односложно, без прежней живости. Уроки с мэтром Бейлом, которые она раньше любила, теперь казались пресными. Чтение не приносило радости – слишком больно было вспоминать, как они с Эйнаром читали вместе, склонившись над книгой. Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на море и старый дуб, покрытый свежей, клейкой листвой, и ждёт. Ждёт, что на подоконник бесшумно спрыгнет знакомая тень. Но подоконник оставался пустым.

Эльза первая заметила перемену. Она ничего не говорила, только вздыхала, глядя, как госпожа ковыряет ложкой овсянку, не съедая и половины. Подливала отвар из зверобоя – от меланхолии, как советовал лекарь, – и старалась не докучать расспросами. Но однажды вечером, расчёсывая Лианне волосы перед сном, всё-таки не выдержала:

– Леди Лианна, вы как будто... как будто потеряли что-то. Или кого-то.

Лианна вздрогнула. Встретилась с Эльзой взглядом в зеркале – и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что в замке жил оборотень, которого она полюбила и выпустила на свободу? Что каждую ночь она ждёт его возвращения? Эльза не поняла бы. Никто не понял бы.

– Я просто устала, – сказала она.

Эльза кивнула, но было видно: она не поверила.

Кайл тоже заметил.

Он приходил к ней чаще обычного. Находил предлоги: то принести свежий творог, который прислали из деревни, то показать новую фигурку, вырезанную из дерева, то просто спросить, не хочет ли она прогуляться. Лианна соглашалась – не потому что хотела, а потому что отказы причиняли ему боль. Они шли к скалам или в парк, где уже зацветали поздние розы, и говорили – вернее, говорил в основном Кайл. О лошадях, о погоде, о том, о сём. Лианна слушала, кивала, иногда даже улыбалась. Но улыбка эта была как весеннее солнце – светит, но не греет.

Однажды Кайл не выдержал.

Они сидели на старой скамье под дубом. Дерево уже полностью покрылось молодой листвой, и сквозь неё пробивались солнечные лучи, расчерчивая землю золотыми полосами. Пахло влажной землёй и цветущим боярышником. Кайл что-то рассказывал о новой кобыле, но вдруг осёкся и замолчал.

– Лианна, – сказал он тихо. – Что с тобой?

Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.

– Ничего, – ответила она. – Всё хорошо.

– Не лги, – сказал он. – Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама – где-то далеко.

Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её – он никогда не торопил.

– Я не могу сказать тебе, – прошептала она наконец. – Прости. Не сейчас.

Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.

– Когда сможешь – скажи, – ответил он. – Я буду рядом. Всегда.

И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы – он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки – то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала – и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.

Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.

Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью – и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.

Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.