Текст книги "Зверь в моем замке (СИ)"

Автор книги: Элейн Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Зверь в моем замке

Глава 1.

Мир этот был стар, как сама память, и люди в нём не были единственными детьми Творца.

На востоке, за пиками Седого Хребта, последние драконы ещё помнили времена, когда их крылья заслоняли солнце, а дыхание плавило камень. В Светлых Лесах, чьи деревья шептались на языке, забытом смертными, эльфийские кланы ткали свою вечную музыку, неспешную и прекрасную, как течение звёзд. Под горами Каменного Предела гномы ковали сталь, что не знала ржавчины, и хранили в глубоких штольнях секреты рунной магии, древней, как само мироздание. А в северных пустынях и в чащобах, куда редко забредали людские охотники, жили те, кого боялись и ненавидели больше всего, – оборотни, или, как они сами себя называли Хранители Леса, дети луны и дикой земли.

Королевство людей Аркендейл, растянувшееся от Морей Тумана до эльфийских границ, пыталось удержать шаткий мир между людьми и нелюдями. Магия здесь не была сказкой для детей – она текла в крови древних родов, ютилась в рунных амулетах, продавалась на ярмарках из-под полы и каралась костром, если инквизиторы Церкви Единого Творца находили её следы. Но полностью выжечь волшебство не мог никто, как нельзя выжечь весну или запретить луне всходить над лесом.

Замок Воронье Гнездо не был красив. Он стоял на северной границе Аркендейла, на скалистом утёсе над Морем Туманов, – угрюмый, серый, сложенный из камня, что казался старше драконьих скелетов. Он не воспарял к небесам изящными шпилями, больше не сиял белизной стен в лучах закатного солнца. Вместо этого он сидел над обрывом, как нахохлившийся ворон, в чьих перьях запуталась вечная скорбь. Ветер, долетавший сюда с севера, пел в его бойницах песню, похожую на плач – протяжный, безутешный, вечный. Местные крестьяне говорили, что в этих стенах поселилась тоска. Почему он таким стал, об этом мой дорогой читатель я расскажу чуть позже.

Лианна родилась здесь двенадцать лет назад, в ночь, когда буря сорвала крышу с дозорной башни, а волны Моря Туманов разбили три рыбацких лодки о скалы. Старухи-повитухи, принимавшие роды у леди Элинор, потом долго шептались, что дитя, пришедшее в мир сквозь рёв стихии, отмечено особой судьбой. Благословением ли, проклятием – поди разбери. Сейчас, в день своего двенадцатилетия, Лианна чувствовала себя скорее проклятой.

Внизу, в главном зале, гремел пир. Он ворочался под сводами, как сытое, пьяное чудовище, – рыгающее, хохочущее, звенящее оловянными кружками и кубками. Граф Корвейский, её отец, восседал во главе длинного дубового стола, и его тяжёлая рука то и дело вздымала кубок, расплёскивая тёмное, как кровь, вино. Он отмечал не столько двенадцатую годовщину рождения дочери – о ней за весь вечер не вспомнили ни разу, – сколько очередной кровавый набег на северные пустыни вдоль границ замка.

Третий день рыцари хвастались подвигами, и каждый их рассказ, точно ядовитое семя, падал в душу Лианны, прорастая там страхом и отвращением. Она стояла на верхней галерее, скрытая тенью колонны, и слушала. Не потому что хотела, а потому что не могла не слышать – голоса были громкими, хмельными, безжалостными.

– …а тот, здоровенный, сиганул через частокол, думал уйти! – басил сэр Годрик, огромный рыцарь с багровым шрамом через всю левую щёку. Он встал из-за стола, раскинув руки, изображая прыжок. – Но мой арбалет быстрее! Болт вошёл ему под лопатку, и он рухнул, как подкошенный бык! А я ему ещё и второй вдогонку – в затылок, для верности!

Зал взорвался хохотом. Кто-то хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули миски. Кто-то затянул пьяную песню, но осёкся – всем хотелось слушать.

– А ты, Брайтвуд, расскажи про их старосту! – крикнул кто-то из угла. – Говорят, он на тебя с топором кинулся?

Со своего места поднялся лорд Брайтвуд – человек с лисьим лицом и жидкими волосами, прилипшими к потному лбу. Он любил говорить о войне так, будто родился с мечом в руке. И умел рассказывать – с подробностями, смакуя каждую деталь, как гурман смакует редкое блюдо.

– Кинулся, – подтвердил он, и его тонкий голос пролетел над столом, как змейка. – Выскочил из горящего дома – седой, косматый, глаза, как у бешеного пса. В одной руке топор, в другой – младенец. Представляете? Младенец! Думал, мы не выстрелим, если он с ребёнком.

Повисла короткая тишина. Кто-то хмыкнул. Кто-то кашлянул.

– И что же вы? – спросил молодой оруженосец с дальнего конца стола, и его голос прозвучал слишком звонко, слишком невинно.

Брайтвуд усмехнулся. Он обвёл зал взглядом, выдерживая паузу, как опытный актёр перед кульминацией.

– А ничего, – сказал он наконец. – Стрела не разбирает, кого бить. Пробила обоих.

Лианна закрыла глаза. Перед её внутренним взором встала картина: горящий дом, седой старик с младенцем, стрела, летящая в ночь. Она не знала, был ли тот старик оборотнем или человеком, вставшим на защиту соседей. Но для лорда Брайтвуда это не имело значения. «Волчье отродье» – так они называли всех, кто жил в северных землях. Всех, кого её отец приказал уничтожить.

– Выкурили волчье отродье с наших границ, теперь кто выжил из этого гнусного народа – пуст бегут к своему королю в Верхейм. Кстати а кто теперь король Верхейма? Если мы убили нынешнего короля? – повторил с усмешкой граф Корвейский, и его голос, низкий и скрипучий, перекрыл гомон. Он редко говорил на пирах – больше пил и слушал, – но, когда говорил, все замолкали. – Двадцать деревень за три недели. Это не поход, это зачистка. Ещё пара таких рейдов – и северные границы будут чисты.

«Чисты». Слово упало в тишину, как камень в колодец. Лианна смотрела на отца сверху, из своего укрытия, и не узнавала его. Нет, узнавала – слишком хорошо узнавала. Это было лицо человека, который считал себя правым. Который никогда не сомневался в своём праве убивать, потому что убивал «нелюдей». И от этого ей становилось ещё страшнее.

– А кого-нибудь взяли в плен? – спросил всё тот же молодой оруженосец.

Лорд Брайтвуд переглянулся с графом. Отец Лианны кивнул – едва заметно, одними глазами.

– Взяли одного, – ответил он. – Щенка. Мальчишку лет пятнадцати или семнадцати. Прятался в подполе. Мы его вытащили за шкирку. Хотел со спины убить одного из моих людей. Сидит теперь в подземелье. Пусть посидит. Может, пригодится.

Сэр Годрик загоготал:

– Пригодится для чего? На мясо пустим, если голод настанет?

Зал снова взорвался смехом. Но на этот раз Лианна не стала слушать дальше. Сердце её колотилось где-то в горле, и она отступила вглубь галереи, подальше от света факелов, подальше от этого пьяного, безжалостного веселья.

«Щенок. Мальчишка. Сидит в подземелье».

Она знала, что в подземелье давно никого не было – она сама исходила его вдоль и поперёк. Камеры для пленнников пустовали.

Пир продолжался. В зале гремели кубки, трещали кости в очаге, и чей-то хриплый голос затянул старую балладу о победе над нечистью. Лианна больше не слушала. Она уже бежала вниз по лестнице. Ноги сами принесли её к старой двери, обитой ржавым железом, что вела в подвалы.

Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты замшелые стены и скользкие ступени. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, пропитанный запахом сырой земли, плесени и ещё чем-то – сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови. Она шла мимо пустых камер, заглядывая в каждую: ржавые решётки, гнилая солома, кости мелких животных. Никого.

А потом она услышала звук.

Не стон. Не плач. Дыхание – медленное, глубокое, ритмичное. Так дышит зверь, затаившийся в норе. Лианна замерла, прислушиваясь. Звук доносился из последней камеры, той, что в самом конце коридора, где тьма была гуще всего.

Она сделала шаг. Ещё один. Подняла свечу выше.

И увидела его.

Сперва ей показалось, что в углу камеры сидит старик – так неестественно белы были его волосы. Они падали на плечи спутанными прядями, грязными, сбившимися в колтуны, но даже грязь не могла скрыть их странного, нездешнего оттенка – цвета лунного света на свежем снегу, цвета первого инея, что по осени ложится на жухлую траву. Но, приглядевшись, Лианна поняла: это не старик. Это мальчик. Подросток лет пятнадцати, не старше. Худой до прозрачности, с острыми углами плеч и рёбер, проступающими сквозь лохмотья, как грани неогранённого кристалла. Его кожа, там, где её не покрывала грязь, была бледной, почти белой – под стать волосам. И лишь глаза жили. Два голубых огня, горящих в глубине глазниц, – они смотрели на неё не мигая, и в их свете было что-то древнее, пугающее, нечеловеческое.

– Кто ты? – прошептала она.

Мальчик молчал. Он даже не шевельнулся, только продолжал смотреть на неё этим жутким, немигающим взглядом. Лианна вдруг поняла, что он не ребёнок – во всяком случае, не маленький. Ему было лет пятнадцать, может, чуть меньше. Подросток. Худой, измождённый, но в чертах его лица, угадывавшихся под слоем грязи, было что-то благородное – высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта.

– Ты пленник? – спросила она снова, и голос её прозвучал громче, чем ей хотелось. – Тебя взяли в том походе?

Никакого ответа. Только дыхание – ровное, глубокое.

– Я Лианна, – сказала она, делая полшага вперёд. – Дочь графа. Я не причиню тебе зла.

При слове «граф» мальчик дёрнулся. Это было почти незаметное движение – лишь пальцы сильнее сжали колени, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с ненавистью. Лианна это заметила и тут же пожалела о своих словах.

– Мой отец... – начала она, но не закончила. Что она могла сказать? Что её отец – тот самый человек, который сжёг его дом и бросил его в эту камеру? Что она не такая, как он? Слова казались пустыми и жалкими.

Она замолчала. Они смотрели друг на друга сквозь ржавые прутья решётки – дочь охотника и пойманный зверь. Свеча между ними дрожала, и тени на стенах плясали свой безмолвный танец.

– Ты, наверное, голоден, – сказала наконец Лианна.

Мальчик не ответил. Но когда она, поставив свечу на пол, сунула руку в карман и достала половину булки и кусочек сыра – остатки собственного ужина, – его глаза на мгновение метнулись к хлебу. Только на мгновение. Потом снова уставились на неё. Настороженные. Недоверяющие.

– Вот, возьми. – Она просунула булку и сыр сквозь прутья и положила на пол камеры. – Это не отрава. Смотри.

Она отломила кусочек и съела сама – быстро, почти не жуя. Мальчик проводил её руку взглядом, но с места не сдвинулся.

– Не хочешь при мне – хорошо, – сказала Лианна, отступая. – Я уйду. Но я вернусь завтра. И ты увидишь, что я тебе не враг. Она оставила ему свой тёплый платок, потому что с севера тянуло ледяным сквозняком, и ушла далеко за полночь.

Она взяла свечу и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится в груди. У самой лестницы она обернулась. Мальчик не двинулся с места, но ей показалось – или это был обман дрожащего света? – что его пальцы чуть-чуть разжались.

После смерти матери мир в замке словно выцвел. Леди Элинор угасла медленно, как свеча, у которой не осталось воска. Никто не знал точно, что за хворь забрала её – одни говорили о лихорадке, другие шептались о проклятии, третьи и вовсе о тоске, что сжирала её изнутри. Она угасала три долгих месяца, и всё это время Лианна, которой тогда было девять, сидела у её постели, держала за руку и читала вслух старые эльфийские легенды – единственное, что ещё приносило матери облегчение.

В последний вечер леди Элинор пришла в себя. Она погладила дочь по щеке исхудавшей, почти прозрачной рукой и прошептала:

– Ты сильнее, чем думаешь. Когда-нибудь ты это поймёшь.

А потом закрыла глаза и больше не открыла.

Лианна не плакала на похоронах. Она стояла у могилы, прямая и бледная, как надгробная статуя, и смотрела, как серый камень скрывает гроб. Граф Корвейский стоял рядом, но не сказал дочери ни слова. Он вообще не смотрел в её сторону. Возможно, потому что в лице Лианны слишком ясно проступали черты покойной жены – тот же разрез глаз, та же линия губ, – и видеть это было ему невыносимо. А возможно просто потому, что скорбь по жене не входила в список его привычных занятий.

Лианна осиротела в девять лет. Но настоящее сиротство, как она поняла позже, началось не со смертью матери, а с приходом мачехи.

Граф недолго носил траур.

Всего три месяца – ровно столько, сколько требовали приличия. А потом в Вороньем Гнезде появилась леди Изольда, вдова из южного баронства, – женщина с ледяными глазами цвета речной гальки и улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Ей было около тридцати пяти, она была хороша собой той особенной, хищной красотой, что не увядает с годами, а лишь обтачивается, как клинок. У неё были золотистые волосы, уложенные в замысловатую причёску, платья из бархата и шёлка, и цепкий ум, который она прятала под маской светской любезности.

Граф женился на ней не по любви – он вообще не умел любить, – а по расчёту. Изольда принесла с собой богатое приданое и связи при дворе, а графу нужны были деньги для новых походов и союзники для старых распрей. Они заключили сделку, скреплённую брачным обетом, и оба остались довольны.

Никто не спросил Лианну, что она думает о новой матери. А если бы спросили, она бы не ответила.

Первые недели Изольда пыталась изображать привязанность. Она дарила падчерице ленты и флаконы духов, сажала рядом за ужином и расспрашивала о книгах, которые та читает. Но Лианна быстро почувствовала фальшь. За каждым вопросом стоял не интерес, а оценка. За каждой улыбкой – холодный расчёт. Изольда смотрела на неё, как купец смотрит на чужой товар: не то, чтобы совсем ненужный, но и ценности особой не представляющий.

– У тебя красивые глаза, – сказала ей Изольда однажды за ужином, отпивая вино. – Как у матери?

– Да, – коротко ответила Лианна.

Шли месяцы, и притворство Изольды истончалось, как позолота на дешёвом кольце. Она перестала интересоваться книгами падчерицы, её прогулками, её мыслями. Лианна стала для неё пустым местом – девочкой, которая занимала комнату в замке, но не занимала места в её планах. Изольду интересовали только престиж замка, приемы, красивые наряды. Она тратила деньги с размахом: новые наряды, драгоценности, эльфийские безделушки, за которыми посылала аж в Светлый Лес. Она перестроила главный зал и выбросила старую мебель – ту самую, которую выбирала ещё леди Элинор. Она наняла новых слуг и уволила старых, включая тех, кто помнил первую жену графа. И лишь нянька Марта удержалась чудом – может, потому что Изольда считала её слишком незначительной, чтобы тратить на неё гнев.

С Лианной они почти не разговаривали. Иногда мачеха бросала ей через стол короткие замечания: «Ты опять сидела в библиотеке? От этого у тебя испортится цвет лица». Или: «Твоё платье слишком тёмное для твоего возраста. Ты похожа на ворону. С этим мальчишкой вечно носишься». Лианна не отвечала. Она рано научилась прятать свои чувства за непроницаемой маской вежливого равнодушия.

Хуже всего было то, что отец не вмешивался. Он вообще, казалось, перестал замечать дочь. Изольда взяла хозяйство в свои руки, и графа это устраивало. Он проводил дни в походах или в зале совета, а вечерами пил вино и слушал доклады. Лианна могла неделями не попадаться ему на глаза – и он не спрашивал о ней.

– Твой отец занят, – говорила Изольда с той самой ледяной улыбкой. – Не досаждай ему по пустякам.

И Лианна не досаждала. Она всё больше времени проводила в одиночестве. Читала книги из старой библиотеки – те, что ещё не выбросили. Смотрела в окно на море. Спускалась в подземелье с Кайлом, или могла долго там бродить одна.

Подниматься пришлось долго. Винтовая лестница, стёртая тысячами шагов, уходила вверх, в темноту, и каждый поворот открывал новый пролёт, новую полосу мрака, которую свеча выхватывала из небытия. Стены здесь были сложены из грубого камня, холодного и влажного на ощупь, и кое-где по ним сочилась вода – медленно, капля за каплей, словно замок плакал беззвучными слезами. Где-то в темноте пискнула крыса, и Лианна вздрогнула, прижав руку к груди. Она никогда не боялась крыс, но сегодня каждый звук казался полным скрытой угрозы.

Наконец лестница кончилась, и Лианна вышла в коридор первого этажа. Здесь было теплее. Факелы на стенах уже догорели, и лишь один, последний, ещё чадил в железном кольце, отбрасывая на каменные плиты неровные оранжевые блики. Где-то далеко, за глухими дверями, ещё слышался гул пира – приглушённый, как рокот далёкого прибоя. Отец и его гости, видно, и не думали расходиться.

Лианна кралась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Она знала каждый скрипучий камень, каждую половицу, что могла выдать её, и обходила их по памяти, как зверёк, привыкший к охоте. Тени метались по стенам, и в их танце ей чудились странные фигуры – то ли призраки, то ли просто игра воображения, разбуженного сегодняшней встречей.

Наконец она добралась до восточного крыла, где находились её покои. Дверь была приоткрыта – узкая полоска тёплого света падала на каменный пол. Сердце Лианны упало. Она надеялась, что служанка уже ушла.

Но служанка ждала.

Её звали Эльза – девушка лет семнадцати, дочь кузнеца из соседней деревни, которую Изольда взяла в замок прошлой весной. У Эльзы было круглое, простое лицо, усыпанное веснушками, рыжеватые волосы, заплетённые в тугую косу, и острый язык, который она не всегда умела сдерживать. Впрочем, Лианну она не обижала – скорее, относилась к ней с той снисходительной заботой, с какой старшая сестра относится к младшей. Но сегодня эта забота грозила обернуться неприятными расспросами.

Спальня Лианны была невелика, но уютна – особенно теперь, когда стараниями Изольды из неё вынесли почти всё, что напоминало о покойной леди Элинор. Осталась лишь кровать под балдахином из выцветшего синего бархата, старый дубовый сундук с книгами, резной стул у камина да маленький столик с зеркалом. В камине ещё теплился огонь, и его красноватые блики играли на каменных стенах, смягчая их суровость.

Эльза сидела на стуле и дремала, но, заслышав шаги, тут же вскинулась. Её глаза – живые, карие – оглядели Лианну с головы до ног, задержавшись на влажном подоле платья и на сбившихся волосах.

– Леди Лианна! – воскликнула она, вставая. – Где вы были так поздно? Я уже собиралась звать стражу!

Лианна поставила свечу на столик и спокойно, как ей казалось, начала развязывать ленты плаща. Пальцы ещё дрожали после подземелья, но она надеялась, что в полумраке служанка этого не заметит.

– Я гуляла, – ответила она ровным голосом. – В саду.

Эльза прищурилась и скрестила руки на груди.

– В саду? В такой час? Леди не гуляют в саду после полуночи. Там темно, холодно, и ветер с моря такой, что кости ломит.

– Я не замёрзла.

– Да я не о том, замёрзли вы или нет! – Эльза всплеснула руками. – А о том, что это неприлично! Если леди Изольда узнает, что вы бродите одна по ночам, она меня со свету сживёт. Скажет, что я за вами не смотрю. А мне, знаете ли, эта должность нужна – отец болен, мать одна не справляется...

Лианна повернулась к служанке и посмотрела ей прямо в глаза.

– Леди Изольда не узнает, – произнесла она тихо, но с той особой твёрдостью, которая иногда проступала в ней неожиданно, как стальной клинок из бархатных ножен. – Потому что ты ей не расскажешь. Правда?

Эльза запнулась. Она открыла было рот, чтобы возразить, но что-то во взгляде этой двенадцатилетней девочки заставило её промолчать. Что-то, чего не было у других детей её возраста, – то ли спокойная уверенность, то ли затаённая печаль.

– Ладно, – пробурчала она наконец, опуская глаза. – Не расскажу. Но вы должны быть осторожнее, леди Лианна. Замок – не место для ночных прогулок. Здесь и днём-то невесело, а ночью и подавно.

– Я знаю, – сказала Лианна, и на её губах мелькнула тень улыбки. – Спасибо, Эльза. Можешь идти.

Служанка ещё помялась, словно хотела добавить что-то ещё, но потом только кивнула, подхватила пустой поднос и выскользнула за дверь. В комнате стало тихо.

Лианна опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Сердце всё ещё колотилось – быстро, неровно, как пойманная птица. Она вспомнила белые волосы, спутанные и грязные, голубые глаза, горящие в темноте, худые пальцы, сжимающие колени.

В камине догорали угли. За окном шумело море. Лианна легла в постель и долго ещё смотрела в потолок, думая о мальчике, чьи волосы были цвета лунного света. Она не знала, кем он был. Но она знала, что теперь у неё есть тайна. И что эта тайна – только её.

Глава 2.

Глава 2.

Свеча догорела до половины, когда Лианна наконец откинулась на подушки и закрыла глаза. Разговор с Эльзой оставил неприятный осадок – не из-за дерзости служанки, а из-за того, что теперь приходилось лгать даже тем, кто желал ей добра. Она не умела лгать. Это искусство давалось ей с трудом, как даётся чтение на чужом языке: слова вроде понятны, но губы запинаются, а глаза невольно отводятся в сторону. К счастью, Эльза была не из тех, кто станет допытываться.

За окном шумело море. Этот звук Лианна знала с колыбели – мерный, тяжёлый, как дыхание спящего великана. Волны бились о скалы внизу, и в их ритме было что-то гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив этому ритму убаюкать себя, и сама не заметила, как провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сперва была просто темнота – тёплая, обволакивающая, как старое одеяло. Но потом темнота расступилась, и Лианна оказалась в огромном зале, каких никогда не видела наяву.

Своды уходили ввысь на высоту пяти, а может, и десяти человеческих ростов, и там, где у обычного здания была бы крыша из камня или дерева, распахивалось бездонное ночное небо. Оно было не просто чёрным – оно казалось живым, бархатным, усеянным мириадами звёзд, которые мерцали не холодным, далёким светом, а тёплым, почти осязаемым сиянием. Некоторые звёзды были так близко, что, казалось, протяни руку – и сорвёшь одну, как спелую ягоду с ветки. Другие плыли медленно, величественно, словно небесные корабли в бескрайнем море вечности. А посреди этого звёздного хоровода висела луна – полная, огромная, налитая серебром до краёв, – и свет её лился в зал отвесно, как водопад расплавленного металла.

Колонны, подпиравшие своды, были не творением рук человеческих, а живыми деревьями. Их стволы – в три обхвата каждый – уходили в каменный пол могучими корнями, которые, словно вены на старческой руке, проступали сквозь плиты и тянулись дальше, вглубь, к самому сердцу земли. Кора на стволах не была мёртвой – она дышала, пульсировала, источала мягкое золотисто-зелёное свечение, похожее на свет сотен светлячков, заключённых в древесную плоть. Если присмотреться, можно было разглядеть, как под корой бегут тонкие ручейки света – словно древесный сок, только серебряный, – и каждый такой ручеёк пульсировал в такт биению сердца, которое Лианна не слышала, но чувствовала. Раз, другой, третий – зал дышал. Зал был живым.

Ветви колонн сплетались в вышине, образуя подобие купола, и с них свисали тонкие серебристые нити – не то мох, не то паутина, не то пряди самой луны, зацепившиеся за кроны. Они колыхались от невидимого ветра, и в их движении чудилась музыка – беззвучная, но ощутимая, как вибрация воздуха перед грозой. Иногда нити вспыхивали холодными голубыми искрами, и тогда по залу пробегал лёгкий трепет, словно от прикосновения чьей-то незримой руки. Лианна стояла босая, в одной лишь лёгкой сорочке, и каменный пол холодил ступни, но холод этот был не мёртвым, не пугающим – он был чистым, как родниковая вода, и от него по телу разливалась странная, звенящая бодрость.

В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Он не был заключён в очаг или жаровню – пламя танцевало прямо на каменной платформе, широкой и круглой, как алтарный стол. Камень, на котором оно плясало, был не простым: в его глубине мерцали прожилки лунного серебра, и они перекликались с огнём, словно вели безмолвный разговор. Само пламя было белым – не жёлтым, не оранжевым, а именно белым, как раскалённое добела железо, как свет далёкой звезды. Оно не давало дыма, не издавало треска, не пахло гарью. Оно просто струилось вверх, к звёздам, длинными, танцующими языками, которые извивались, сплетались, рассыпались снопами серебряных искр и снова собирались в единый столп. Временами в пламени проступали образы. Вот мелькнул волк, бегущий сквозь метель; вот – корона, сплетённая из дубовых ветвей; вот – две руки, сплетённые в рукопожатии. Лианна не могла понять, видения ли это или просто игра теней, но каждый образ отзывался в ней странным узнаванием, словно она смотрела на картинки из книги, которую читала очень давно и почти забыла.

Она прошла мимо колонны, провела рукой по живой коре и почувствовала, как дерево ответило ей – лёгкой дрожью, тёплой пульсацией, словно узнало её. В дальнем конце зала возвышался трон. Вернее, не трон в человеческом понимании – не кресло с высокой спинкой, не золотое седалище. Это было живое дерево, чьи корни сплелись в подножие, а ветви образовали спинку и подлокотники. Оно цвело – прямо сейчас, в разгар ночи, – и лепестки его цветов были серебряными, с голубоватой каймой по краям. Трон пустовал, но от него исходило такое ощущение присутствия, словно тот, кто восседает на нём, только что вышел – или вот-вот вернётся.

– Где я? – прошептала Лианна, и голос её, подхваченный эхом, умчался под своды, к самым звёздам.

Никто не ответил. Но она вдруг почувствовала, что в зале не одна.

Из-за дальней колонны, там, где свет костра смешивался с тенями, на неё смотрели. Она не видела лица, но чувствовала взгляд – пристальный, спокойный, ничуть не враждебный. Так смотрит волк из чащи: не нападая, но и не прячась. Этот взгляд проникал под кожу, добирался до самого сердца и сжимал его мягкой, но властной рукой.

– Кто ты? – спросила Лианна, и на этот раз голос её прозвучал твёрже. – Покажись.

Тень шевельнулась. Из полумрака, медленно, словно нехотя, вышел мужчина.

Он был высок и строен, широк в плечах, но двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает у хищников – у волков, у рысей, у тех, кто привык не ходить, а скользить по земле. Одет он был странно: плащ из серебристого меха, скреплённый на плече пряжкой в виде волчьей головы, под ним – тёмная туника без вышивки и гербов, простые кожаные штаны, высокие сапоги. Ни короны, ни золота, ни драгоценных камней – только на пальце правой руки мерцало простое серебряное кольцо. И всё же от него исходила такая сила и уверенность, что Лианна невольно отступила на шаг, прижимая ладонь к груди.

Лица почему-то Лианне не удавалось разглядеть. Только белые волосы.

Белые. Как первый снег, выпавший на мёрзлую землю. Как лунный свет на неподвижной воде. Как иней, что по осени ложится на жухлую траву. Они падали на плечи тяжёлыми прядями, и в них, казалось, запутались звёзды – те самые, что плыли над головой. Они обрамляли его лицо, словно драгоценная оправа.

– Лианна, – произнёс он, и голос его прозвучал низко, мягко, с какой-то странной, вибрирующей нотой. Так говорит ветер в вершинах сосен. Так звучит далёкий волчий вой, долетевший до спящего дома сквозь закрытые ставни.

– Я не знаю тебя, – прошептала Лианна, и собственный голос показался ей чужим, слишком тонким.

Он сделал шаг к ней. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него запах – незнакомый, дурманящий. Он пах ночным лесом после дождя, дубовой корой, нагретой солнцем за долгий день, и чем-то ещё – чем-то диким, мускусным, чему она не могла подобрать названия. Этот запах проникал в неё, как тёплый туман, и оседал где-то глубоко, у самого сердца.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, и в то же время обжигающим, как уголёк, выпавший из костра. Лианна вздрогнула, но не отстранилась. Ей вдруг показалось, что она знает этого человека. Знает давно. Очень давно. Может быть, в другой жизни. Может быть, в сотне других жизней.

– Кто ты? – повторила она, и на этот раз в её голосе прозвучала мольба.

Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она услышала его дыхание – ровное, глубокое, словно он считал вдохи, усмиряя что-то внутри себя. И одно-единственное слово, произнесённое шёпотом, от которого по её спине пробежала дрожь:

– Жди.

А потом всё исчезло.

Зал растаял, как туман на рассвете. Колонны растворились в воздухе. Звёзды погасли одна за другой. Лианна летела в темноту, и единственным, что оставалось с ней, был этот голос, это слово, этот запах ночного леса, впитавшийся в её кожу.

Она проснулась в своей постели, резко села и прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. За окном занимался серый осенний рассвет, и чайки кричали над морем. В камине горел огонь, наверное Эльза приходила ранним утром, растопила его.

– Что за чушь, – прошептала Лианна вслух, но голос прозвучал неубедительно.

Она никогда не видела этого мужчину. Никогда не бывала в том зале. Никогда не слышала этого голоса – низкого, обволакивающего, как тёплый плащ. И всё же где-то в глубине души что-то отзывалось. Что-то смутное, как воспоминание о колыбельной, которую пела мать.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Мало ли что приснится. Сны – это просто сны. Игра воображения, обрывки дневных впечатлений. Никакого тайного смысла.

Серый рассвет уже вполз в окно, размыв тени по углам спальни. Она лежала неподвижно, глядя в выцветший балдахин над кроватью, и всё ещё чувствовала на щеке прикосновение – лёгкое, как крыло мотылька, и обжигающее, как уголёк. Сон не отпускал её. Он висел в воздухе, словно аромат невиданных цветов, что росли в том зале, и сколько бы она ни трясла головой, белые волосы незнакомца стояли перед глазами.

Дверь скрипнула. На пороге возникла Эльза с подносом в руках.

– Доброе утро, леди Лианна, – пропела она, и её круглое лицо осветилось улыбкой. От вчерашней строгости не осталось и следа. – Как спалось?

– Странно, – ответила Лианна. – Снилось что-то... непонятное.

– Это к перемене погоды, – авторитетно заявила Эльза, водружая поднос на столик у кровати. – Моя бабка всегда говорила: странные сны – к ветру с моря.

Завтрак был скромным, но сытным. На подносе, застеленном чистой льняной салфеткой, стояла миска овсяной каши, приправленной мёдом и щепоткой корицы – дорогой пряности, которую привозили купцы с южных островов. Рядом лежали два ломтя свежего хлеба, ещё тёплых, с хрустящей корочкой, и горшочек сливочного масла. В маленькой серебряной чашке дымился травяной отвар – мята, душица и что-то ещё, сладковатое, – Эльза всегда добавляла в него каплю сиропа из бузины, чтобы отогнать осеннюю простуду. На десерт повариха расщедрилась на печёное яблоко, фаршированное орехами и изюмом, истекающее прозрачным соком.