Текст книги "Зверь в моем замке (СИ)"

Автор книги: Элейн Торн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Глава 26.

Глава 26.

Утро после бала выдалось тихим и ясным. За окном, выходящим на горы, ещё лежал снег – влажный, оседающий, с проталинами у корней деревьев и журчащими ручейками талой воды. Зима отступала, и в воздухе уже чувствовался тот особенный, едва уловимый запах – не морозной свежести, а влажной земли и набухающих почек. На старых дубах, что росли у стен замка, ещё висели сосульки, но с них уже капало – мерно, звонко: то весна отсчитывала свои первые, робкие такты.

Лианна проснулась поздно, чувствуя во всём теле приятную усталость – отголосок вчерашних танцев, смеха и долгих разговоров. В камине потрескивали дрова, и их тепло разливалось по комнате, прогоняя утреннюю прохладу. Астрид, как всегда, уже ждала её с завтраком: свежий хлеб, масло, мёд и горячий травяной отвар с корицей – последние зимние пряности, которые скоро уступят место весенним травам.

Лианна позавтракала, сидя в постели, закутавшись в меховое одеяло, а потом попросила Астрид принести письменные принадлежности. Служанка принесла всё необходимое: гладкий лист пергамента, чернильницу с тёмно-синими чернилами, остро заточенное гусиное перо и серебряную печать с гербом Серебряного Плаща – её подарила Морвейна накануне, сказав: «Теперь это и твой герб тоже». Лианна села за резной столик у окна и, обмакнув перо в чернила, начала писать.

«Дорогой отец, Изольда, Седрик и Розалин!

Пишу вам из Верхейма, где зима уже подходит к концу. Снег ещё лежит на склонах гор, но в долине уже появились первые проталины, а с крыш капает так, будто играет невидимый оркестр. Говорят, весна здесь наступает позже, чем у нас, но я уже чувствую её приближение – в воздухе, в свете, в пении птиц, которые начали возвращаться с юга.

Со мной всё хорошо – даже лучше, чем я могла мечтать. Принц Эйнар полностью поправился после ранения, полученного на поединке, священное пламя Лунного Чертога исцелило его. Королева Морвейна приняла меня с теплотой, которую я не ожидала встретить вдали от дома. Я обустроилась в замке, у меня есть чудесная служанка по имени Астрид, и я уже начала изучать язык и обычаи оборотней.

Но главная новость, ради которой я пишу это письмо, – наша свадьба. На торжественном приёме в замке мы с Эйнаром объявили о помолвке, теперь мы официально жених и невеста. Свадьба состоится здесь, в Верхейме, и я хочу, чтобы вы все приехали на торжество. Ты, отец, Изольда, Седрик с Розалин. Я знаю, что начало весны – непростое время для путешествий: дороги размыты, ручьи вздуваются. Но тому времени, когда вы получите это письмо и соберётесь в путь, весна уже вступит в свои права.

В прошлом письме Седрик писал, что отец идёт на поправку. Эта новость согрела мне сердце – больше, чем все камины Верхейма вместе взятые. Возможно, к тому времени ты уже будешь достаточно здоров, чтобы отправиться в путь. Я молюсь об этом каждый день. Если же дорога окажется слишком трудной – я пойму. Но знайте: двери Серебряного Замка всегда открыты для вас.

С любовью и надеждой, ваша Лианна.

P.S. Передайте Кайлу, что я помню о нём и благодарна за всё. Он – мой лучший друг, и я буду рада видеть его среди гостей, если он сможет приехать».

Она перечитала письмо, аккуратно просыпала чернила, сдула лишнее и сложила пергамент. Потом зажгла свечу, капнула расплавленным воском на край письма и прижала серебряную печать. Волк, застывший в прыжке, отпечатался на воске. Лианна провела пальцем по рельефу и улыбнулась. Её письмо – её весточка домой – было готово.

Она позвала Астрид и попросила отнести письмо гонцу. Служанка кивнула и исчезла за дверью. Лианна осталась одна. Она подошла к окну, подышала на прохладное стекло, протёрла его рукой и выглянула наружу. Снег оседал, с крыш капало, где-то в саду уже пробивались первые подснежники.

Она подумала об отце. О том, как он лежал в постели, бледный и слабый, когда она уезжала. Седрик писал, что ему лучше. Что лекарь даёт надежду. Что граф уже начинает ворчать и требовать, чтобы ему вернули меч. При этой мысли Лианна улыбнулась. Отец всегда был упрямым. Может быть, это упрямство поможет ему встать на ноги. Может быть, он и правда сможет приехать.

Она представила, как встретит их у ворот Серебряного Замка. Как покажет Изольде зимний сад – та, конечно, оценит розы, которые цветут даже в конце зимы, согретые магией. Как Седрик будет мериться силой с Роаном или спорить о политике с Браном у камина. Как Розалин будет восхищаться мехами и серебром придворных дам. И как отец, опираясь на трость, но с гордо поднятой головой, войдёт в Лунный Чертог и увидит её – свою дочь, стоящую рядом с принцем.

Зима отступала, и с каждым днём солнце поднималось всё выше, растапливая последние островки снега в садах Верхейма. Ледяные сосульки, свисавшие с карнизов Серебряного Замка, превратились в звонкую капель, и этот звук – мерный, хрустальный – стал музыкой, под которую город просыпался каждое утро. Весна, ещё робкая, ещё неуверенная, уже касалась земли тёплыми пальцами, и в воздухе пахло талой водой, влажной землёй и первыми, едва раскрывшимися цветами.

В замке царила предсвадебная суета. Слуги носились по коридорам с рулонами тканей, охапками цветов и корзинами, полными серебряных украшений. Повара колдовали над плитами, составляя меню для свадебного пира – блюда должны были быть такими, чтобы гости из Аркендейла почувствовали себя как дома, но при этом ощутили всю магию Верлорна. Портнихи трудились день и ночь, расшивая платье невесты лунным серебром и жемчугом. Гонцы скакали во все концы королевства – и за его пределы, – доставляя приглашения лордам, старейшинам кланов и почётным гостям.

Лианна оказалась в центре этого вихря, но, как ни странно, не чувствовала тревоги. В Вороньем Гнезде любая суета была пропитана напряжением: там каждое событие сопровождалось холодными взглядами Изольды, грубыми шутками Седрика, равнодушием отца. Здесь же всё было иначе. Здесь люди улыбались ей. Здесь ей помогали, подсказывали, заботились о ней. И главное – здесь был Эйнар.

Каждое утро он находил время, чтобы зайти к ней до заседания Совета. Иногда они завтракали вместе, иногда просто сидели у камина, обсуждая предстоящий день. Он рассказывал ей о том, что происходит в королевстве, спрашивал её мнения – и слушал. По-настоящему слушал. А потом уходил, оставляя после себя запах хвои и мускуса, и Лианна ещё долго сидела, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри разливается тёплое, щемящее счастье.

Дни до свадьбы были наполнены хлопотами. Астрид взяла на себя роль не только служанки, но и распорядительницы. Она координировала работу портних, успевала отвечать на десятки вопросов, которые возникали каждый день. Лианна поражалась её энергии – и была бесконечно благодарна.

– Леди Лианна, портнихи готовы к последней примерке, – объявила Астрид однажды утром, входя в покои с неизменной улыбкой. – Платье почти закончено. Осталось подогнать лиф и пришить фату.

– Последняя примерка? – переспросила Лианна, чувствуя, как сердце пропускает удар. – Уже?

– Уже, – подтвердила Астрид. – Свадьба через четыре дня.

Лианна поднялась и последовала за служанкой в соседнюю комнату, которая на время приготовлений превратилась в швейную мастерскую. Там, на деревянном манекене, висело платье.

Оно было ослепительным.

Тёмно-синий бархат – цвет ночного неба над Верхеймом, – расшитый серебряными нитями, струился вниз тяжёлыми волнами. По подолу и рукавам шла вышивка, изображавшая дубовые листья и бегущих волков – герб Корвейских и герб Серебряного Плаща, соединённые в едином узоре. Лиф был украшен крошечными жемчужинами, и каждая из них, казалось, светилась изнутри – как луна в миниатюре. Шлейф, длинный и широкий, лежал на полу, переливаясь в свете камина. А фата – тонкая, как паутинка, – была прикреплена к серебряному обручу, усыпанному сапфирами, теми самыми, что подарил Эйнар.

– О боги, – прошептала Лианна, не в силах отвести взгляд. – Это... это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

– Вы будете самой прекрасной невестой, – ответила Астрид. – А теперь – примерка. Портнихи ждут.

Лианна скинула домашнее платье и, оставшись в одной сорочке, позволила портнихам облачить себя в свадебный наряд. Ткань была мягкой, она облегала тело, струилась, переливалась при каждом движении. Портнихи закололи булавками последние складки, подогнали лиф, поправили рукава.

– Идеально, – произнесла старшая портниха, отступая на шаг. – Вы прекрасны, леди Лианна.

Лианна посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она всё ещё не до конца узнавала. Не девочка из Вороньего Гнезда, не пленница, не беглянка. Принцесса. Будущая королева.

Дверь скрипнула. Она обернулась – и увидела Эйнара. Он стоял на пороге, и его лицо выражало такое изумление, такую нежность, что у неё перехватило дыхание.

– Ты не должен был видеть меня до свадьбы, – прошептала она.

– Я знаю, – ответил он. – Но я не мог удержаться. Астрид сказала, что примерка. И я... – он запнулся, подбирая слова, – ...я хотел увидеть тебя. Хотя бы на мгновение.

Он подошёл ближе – медленно, словно боялся, что она исчезнет. Остановился в нескольких шагах от неё и просто смотрел. Его голубые глаза сияли, и в них было всё – любовь, восхищение, благоговение.

– Ты прекрасна, – произнёс он. – Я знал, что ты красива. Но сейчас... сейчас ты как луна, спустившаяся с небес. Как сон, который я боялся увидеть. Как всё самое светлое, что есть в этом мире.

– Ты преувеличиваешь, – ответила она, чувствуя, как к щекам приливает тепло.

– Нисколько. – Он взял её за руку и прижал к своим губам. – Через четыре дня ты станешь моей женой. Я не могу дождаться.

– Я тоже, – прошептала она. – Четыре дня – это целая вечность.

– Нет, – ответил он, и в его глазах блеснул тот самый, волчий огонёк. – Это всего лишь несколько мгновений. Мы ждали семь лет. Четыре дня – это ничто.

Он поцеловал её – легко, почти невесомо, – и вышел, оставив её стоять перед зеркалом в свадебном платье. Лианна смотрела на своё отражение и чувствовала, как сердце колотится в груди. Четыре дня. Всего четыре дня – и она станет его женой. Навсегда.

Глава 27.

Глава 27.

Свадебное утро в Верхейме началось с тишины. Той особенной, звенящей тишины, какая бывает перед первым звуком – перед первым ударом колокола, перед первой нотой музыки, перед первым вздохом невесты. Но эта тишина была обманчивой: за стенами покоев Лианны кипела работа, и весь замок, казалось, затаив дыхание, готовился к главному дню.

Она проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала, глядя на то, как за окном медленно светлеет небо. На подоконнике лежал тонкий слой инея – последний привет уходящей зимы, – и в его узорах, причудливых и хрупких, ей чудились очертания волков. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри, под этой ровностью, пульсировало волнение – не страх, а скорее предвкушение. Сегодня. Всё случится сегодня.

Астрид вошла без стука – как всегда, собранная, спокойная, с неизменной тёплой улыбкой. За ней следовали четыре служанки: две несли кувшины с горячей водой, третья – стопку льняных полотенец, четвёртая – поднос с завтраком. Пахло лавандой, розмарином и свежим хлебом.

– Доброе утро, леди Лианна, – произнесла Астрид, ставя поднос на столик у кровати. – Сегодня великий день. Как вы спали?

– Удивительно хорошо, – ответила Лианна, садясь в постели. – Я думала, что не смогу сомкнуть глаз. А уснула, как только голова коснулась подушки.

– Это хороший знак. Значит, сердце спокойно. – Астрид налила в чашу горячую воду и добавила несколько капель лавандового масла. – Давайте начнём. У нас много времени, но день пролетит быстрее, чем кажется.

Они начали с омовения. Лианна опустилась в медную ванну, наполненную горячей, благоухающей травами водой, и закрыла глаза. Служанки осторожно поливали её плечи водой, втирали в кожу ароматные масла, расчёсывали волосы – медленно, прядь за прядью, – и их движения были такими нежными, такими успокаивающими, что Лианна на мгновение забыла о предстоящем торжестве. Она просто была. Здесь. В тепле. В покое.

Когда с омовением было покончено, её закутали в мягкое полотенце, пахнущее лавандой, и усадили в кресло у камина. Огонь горел ровно, негромко потрескивая, и его тёплые золотистые блики ложились на лицо Лианны, на её обнажённые плечи, на влажные тёмные волосы, рассыпавшиеся по спине тяжёлой блестящей волной.

Астрид взяла в руки гребень. С серебряными зубьями, старинный, подаренный королевой Морвейной ещё в первый день пребывания Лианны в Верхейме. «Этот гребень принадлежал моей матери, – сказала тогда королева. – А теперь пусть принадлежит тебе». Зубья были тонкими, но удивительно прочными, и, касаясь волос, они не рвали их, а будто ласкали.

Астрид работала медленно, сосредоточенно, как художник, приступающий к созданию картины. Она разделяла волосы на пряди, расчёсывала их от самых кончиков, постепенно поднимаясь выше, к корням, и каждое движение было плавным, завораживающим. Пряди, ещё влажные после купания, постепенно высыхали у огня, становясь всё более блестящими, всё более послушными. Они струились сквозь пальцы служанки, как тёмный шёлк, и в свете камина в них вспыхивали медные и золотые искры.

– У вас удивительные волосы, леди, – негромко произнесла Астрид. – Густые, тяжёлые, как у северных принцесс. В них есть что-то... дикое. Свободное. Я не буду укладывать их слишком строго.

– Мне нравится, когда свободно, – призналась Лианна. – Изольда всегда заставляла меня затягивать косы так туго, что болела голова.

– Забудьте об Изольде, – мягко ответила Астрид. – Здесь вы сами решаете, как вам жить.

Она уложила волосы невысокой короной – не тугой, не жёсткой, а мягкой, воздушной, будто собранной случайным порывом ветра. Несколько прядей она оставила свободными: две нежные волны обрамляли лицо, смягчая его черты, одна спадала на плечо, переливаясь в свете огня. В причёску Астрид вплела серебряные нити – тонкие, как паутинка, – и они мерцали среди тёмных прядей, как звёзды на ночном небе. Фату она закрепила сзади, у самого основания причёски, так что та спускалась вниз, не нарушая лёгкости укладки.

– Вот, – произнесла она, отступая на шаг. – Теперь вы похожи на лунную деву из старых легенд.

Лианна недоверчиво коснулась причёски. Она была лёгкой, почти невесомой, и в то же время держалась идеально. Волосы больше не мешали, не лезли в лицо, но и не были стянуты в тугой узел. Они были... её. Настоящей.

– Спасибо, – прошептала она. – Ты волшебница, Астрид.

– Я просто люблю свою работу, – ответила служанка с улыбкой. – И мне нравится делать красивой ту, кто и так прекрасна.

– Теперь платье, – объявила Астрид.

Платье уже ждало. Оно висело на деревянном манекене в углу комнаты, и в утреннем свете, проникавшем сквозь окно, его тёмно-синий бархат переливался, как ночное небо перед рассветом. Серебряная вышивка – дубовые листья и бегущие волки, – казалось, светилась изнутри. Жемчуг на лифе был нежно-белым, и каждая жемчужина, как капля росы, ловила свет.

Служанки помогли Лианне облачиться. Сначала – тонкая сорочка из белоснежного батиста, лёгкая, как облако. Потом – само платье. Ткань легла на тело, обнимая его, как вторая кожа, и Лианна почувствовала её тяжесть – не давящую, а торжественную, значимую. Портнихи застегнули длинный ряд перламутровых пуговиц на спине, расправили складки, поправили рукава. Шлейф, длинный и широкий, расстелили по полу.

– Вы готовы, – произнесла Астрид, отступая на шаг. – Взгляните.

Лианна повернулась к зеркалу. И замерла.

Из глубины стекла на неё смотрела женщина, которую она не узнавала. Та, прежняя Лианна – тихая, незаметная, привыкшая быть в тени, – исчезла. Вместо неё стояла невеста. Принцесса. Будущая королева. Тёмно-синий бархат оттенял бледность её кожи, сапфиры в волосах и на шее подчёркивали глубину серых глаз. Она была прекрасна. И она знала это.

Астрид улыбнулась и, поправив фату, взяла её за руку.

– Вы самая прекрасная невеста, которую видел этот замок, – произнесла она. – И принц это знает. Идёмте.

Лианна спускалась по лестнице, придерживая тяжёлый шлейф, и каждый её шаг отдавался в каменных стенах мягким, торжественным эхом. У подножия лестницы её уже ждали две служанки с корзинами белых цветов – они должны были усыпать дорогу перед невестой лепестками. Внизу, во дворе, стояла карета.

Она была не похожа ни на одну из тех карет, в которых Лианне приходилось ездить раньше. Те были тёмными, тяжеловесными, пропахшими кожей и дорожной пылью, с жёсткими сиденьями и окнами, за которыми мир казался серым и далёким. Эта же карета словно сошла со страниц сказки.

Белая – ослепительно белая, как первый снег на горных вершинах, – она сияла в лучах утреннего солнца так ярко, что на неё было больно смотреть. Её кузов, изящный на вид, был расписан золотыми вензелями, которые вились по дверцам, как стебли дикого винограда, а в самом центре, над ручкой, красовался герб Серебряного Плаща – бегущий волк, выложенный из крошечных сапфиров и золотых нитей. На крыше, на четырёх углах, были укреплены маленькие серебряные фонарики, и в каждом из них горела свеча, хотя день только начинался, – их пламя, дрожащее и тёплое, отбрасывало на белый лак золотистые блики.

Колёса, выкрашенные в тон кузову, были увиты гирляндами из белых цветов – нежных лилий, душистого жасмина, веточек остролиста с алыми ягодами. Гирлянды ниспадали до самых ступиц, и при каждом обороте колеса цветы покачивались, словно танцевали. Вдоль дверных проёмов свисали кисти из серебряных нитей, и они тихо позвякивали, вторя бубенцам.

Четвёрка белых лошадей – мощных, с длинными гривами, расчёсанными и заплетёнными серебряными лентами, – нетерпеливо переступала копытами. Их сбруя была из белой кожи, украшенной серебряными пряжками, а на груди каждой лошади висел маленький колокольчик, и они звенели – тонко, мелодично, как хрустальные подвески на ветру. Лошади всхрапывали, выпуская из ноздрей облачка пара, и их дыхание смешивалось с утренним туманом, поднимавшимся от земли.

На козлах восседал кучер – пожилой оборотень с серебристыми висками и гордой осанкой. Он был облачён в парадную ливрею из тёмно-синего бархата с серебряным шитьём, и на его груди, прямо над сердцем, был вышит тот же герб – бегущий волк. В руках он держал длинный хлыст с серебряной рукоятью, но держал его скорее для красоты, чем для дела: лошади слушались его голоса и лёгкого прикосновения поводьев.

По обе стороны кареты выстроились стражники в белых плащах, подбитых серебристым мехом. Их доспехи, начищенные до зеркального блеска, отражали и карету, и лошадей, и небо, и от этого процессия казалась ещё более величественной. Они стояли неподвижно, как статуи, и только глаза – янтарные, голубые, зелёные – внимательно следили за всем вокруг.

Две юные служанки с корзинами, полными белых лепестков, уже ждали у входа. Когда Лианна подошла к карете, они первыми двинулись вперёд, разбрасывая лепестки по каменной дорожке, и те ложились на землю, как хрупкий ковёр. Пахло жасмином, лилиями, влажной после ночи землёй и чуть-чуть – зимней свежестью, которая всё ещё таилась в тени стен.

Астрид помогла Лианне подняться в карету. Внутри пахло лавандой и свежим деревом. Сиденья были обиты белым бархатом, мягким, как облако, а на них лежала подушка, расшитая серебром. Окна, забранные тончайшим стеклом, были приоткрыты, и лёгкий ветерок, влетая внутрь, шевелил фату. Лианна села, расправила складки платья, поправила шлейф. Сердце её билось быстро, но ровно.

– Готовы, леди? – спросила Астрид, заглядывая внутрь.

– Готова, – ответила Лианна, и голос её, хоть и дрогнул, прозвучал уверенно.

Астрид улыбнулась и закрыла дверцу. Кучер тронул поводья, бубенцы зазвенели, и карета плавно, почти бесшумно, выехала со двора. Впереди уже разбрасывали лепестки служанки, по бокам шагали стражники, а позади, в утреннем тумане, медленно исчезал Серебряный Замок.

Лианна смотрела в окно и не видела ничего – ни города, ни гор, ни людей. Перед глазами стояло только одно лицо. Белые волосы. Голубые глаза. Волчья улыбка.

Скоро. Совсем скоро.

Эйнар уже уехал. Они не должны были видеть друг друга до церемонии – так требовала традиция. Его карета, чёрная, отделанная серебром, унесла его к часовне, которая стояла на холме за городскими воротами, в окружении старых дубов и священных камней.

Дорога до часовни была короткой, но Лианне она показалась вечностью. Она смотрела в окно, не видя ни города, ни людей, ни гор, – перед глазами стояло только его лицо. Белые волосы, голубые глаза, волчья улыбка. Скоро. Совсем скоро она увидит его.

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и Лианна вышла. У входа в часовню, под каменной аркой, увитой белыми цветами, стоял её отец.

Граф Корвейский был бледен, но держался прямо, опираясь на тяжёлую трость с серебряным навершием. Его лицо, изрезанное шрамами, было серьёзным, но в глазах – тех самых, холодных и острых, – Лианна увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. И нежность. И что-то ещё, похожее на сожаление.

– Отец, – прошептала она, подходя ближе.

– Ты прекрасна, – произнёс он, и его голос, обычно скрипучий и суровый, дрогнул. – Вся в мать.

Лианна взяла его под руку. Она почувствовала, как он напряжён, как тяжело ему стоять, как дрожат его пальцы на навершии трости. Но он держался. Держался ради неё.

– Ты сможешь? – тихо спросила она.

– Ради тебя – смогу, – ответил граф. – Я не упущу шанса вести дочь к алтарю. Даже если для этого придётся ползти.

Створки часовни распахнулись, и на Лианну пахнуло теплом, смешанным с запахом ладана, воска и свежих цветов. Она замерла на пороге, не в силах сделать первый шаг, и отец, почувствовав её нерешительность, легонько сжал её руку, лежавшую на его локте.

– Смелее, – прошептал он, не поворачивая головы. – Ты – Корвейская.

А Корвейские не отступают.

Она глубоко вдохнула – и шагнула вперёд.

Часовня была убрана торжественной, почти суровой роскошью, какая бывает только в старинных храмах, помнящих сотни обрядов и тысячи молитв. Высокие каменные своды уходили вверх, теряясь в полумраке, и там, наверху, сквозь узкие окна-розы струился свет – мягкий, рассеянный, окрашенный витражами в глубокие синие, алые и золотые тона. Эти цветные лучи ложились на каменный пол длинными дрожащими полосами, и казалось, что по плитам разлита невидимая река из света.

Стены часовни были сложены из тёмного, отполированного временем камня. На них висели старинные гобелены – сцены из легенд Верлорна: волк, бегущий по лунному следу; королева, принимающая корону из дубовых ветвей; битва, в которой люди и волки сражаются плечом к плечу. Гобелены были вытканы так искусно, что при движении света фигуры на них, казалось, оживали – то ли дышали, то ли перешёптывались.

Вдоль стен, в высоких кованых канделябрах, горели свечи. Их были сотни – тонкие, восковые, они потрескивали, и их пламя дрожало, как живое. Пахло ладаном, который курился в серебряной кадильнице у алтаря, и этот запах смешивался с ароматом белых цветов – лилий и жасмина, – которыми были убраны скамьи и ступени. Гирлянды из остролиста, перевитые серебряными лентами, свисали с каменных арок, и в их зелени поблёскивали капли то ли росы, то ли растопленного воска.

Пол, выложенный плитами из тёмного сланца, был усыпан лепестками. Белые, кремовые, чуть розоватые – они ложились под ноги, как снег, и каждый шаг Лианны отзывался мягким, едва слышным шорохом. По обе стороны от прохода, на дубовых скамьях, сидели гости. Она не видела их лиц – только силуэты, смутные пятна в золотистом полумраке, – но чувствовала на себе их взгляды. Десятки, сотни глаз. И все они смотрели на неё.

На первых скамьях, самых близких к алтарю, сидели её родные. Изольда – прямая, как натянутая струна, в платье из тёмно-лилового бархата, расшитом золотом. Её лицо, как всегда, было непроницаемым, но Лианна заметила, как дрогнули её пальцы, сжимавшие молитвенник. Рядом с ней – Седрик, непривычно серьёзный, в парадном камзоле с гербом Корвейских на груди. Он смотрел на сестру без привычной усмешки, и в его взгляде читалось что-то новое – то ли уважение, то ли сожаление о том, что между ними было. Розалин, сидевшая по другую руку от мужа, улыбалась – открыто, тепло, искренне, – и её глаза блестели от слёз.

Напротив, на скамье, отведённой для королевской семьи, сидела Морвейна. Она была в платье из серебристого бархата, с короной из лунного камня на голове. Её зелёные глаза, устремлённые на Лианну, светились той особенной, сдержанной нежностью, которую она позволяла себе лишь в редкие минуты. Рядом с ней, на почётных местах, сидели Орм и Ингрид. Орм, несмотря на больную ногу, держался прямо, как старый воин на смотре, и его суровое лицо смягчалось лишь тогда, когда он переводил взгляд на жену. Ингрид плакала – тихо, не скрывая слёз, – и улыбалась одновременно.

Чуть дальше, среди гостей, Лианна заметила Кайла. Он стоял у колонны, в стороне от всех, и смотрел на неё с тем выражением, которое она знала с детства. В его глазах были и боль, и радость, и та бесконечная, преданная любовь, которую он так и не смог вырвать из сердца. Он едва заметно кивнул ей – «я здесь, я с тобой» – и опустил глаза.

А впереди, у подножия алтаря, стоял Эйнар.

Он был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром по вороту и рукавам. Его белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете свечей, как расплавленный лунный свет. Лицо его было спокойным, но Лианна, знавшая его лучше всех, видела, как дрожат его пальцы, сжимавшие край плаща. Он смотрел на неё. И в этом взгляде было всё.

Она шла к нему медленно, не сводя глаз. Время растянулось, как мёд. Каждый шаг был вечностью. Она видела, как приподнялась его грудь – он вдохнул, словно готовясь нырнуть в глубину. Видела, как дрогнули его губы – то ли в улыбке, то ли в молитве. Видела, как в его глазах, голубых и глубоких, отразилось пламя свечей.

Отец остановился у первой ступени. Лианна почувствовала, как он сжал её руку – крепче, чем следовало.

– Я горжусь тобой, – прошептал он, не глядя на неё. – И твоя мать гордилась бы тоже.

А потом он отпустил её.

Алтарь был сложен из белого камня, и на нём, в золотых подсвечниках, горели свечи – по три с каждой стороны. Над алтарём, в круглом окне, сиял витраж: белый волк, застывший в прыжке, с голубыми сапфировыми глазами, в которые был вставлен настоящий лунный камень. Свет, проходя сквозь него, окрашивался в серебристо-голубой оттенок и падал на алтарь, как благословение луны.

И она сделала последний шаг к алтарю – к нему. К своему волку. К своей судьбе.

Она подняла голову и посмотрела вперёд.