Текст книги "Найденные судьбы (СИ)"
Автор книги: Елена Зауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 48. Марьяна.
И вот, меня позвали на выписку. Мне торжественно вручили какие-то бумаги и повели в комнату для переодевания. В соседней комнате медсестра под чутким руководством тёти Кати наряжала Данечку во что-то светло-желтое, воздушное. Я, пока ждала, рассмотрела вещички, которые Марина подготовила для младенца.
Да. Это не наши застиранные пеленки. Тут были и маленькие штанишки, и маленькая кофточка, и носочки, и пинеточки. Да, я уже знаю, как выглядят и называются детские вещички в современном мире. Долгими роддомовскими вечерами я изучала особенности здешнего быта, ассортимент продуктовых магазинов, рецепты и особенности воспитания детей. Моя голова просто пухла от полученных знаний, только вот необходимость применять всё это меня страшила. Одно хорошо, меня никто никуда не торопит. Разберусь потихоньку.
И я не торопясь переоделась из больничной одёжки в нормальную, как назвала её тётя Катя. Конечно, пришлось немного повозиться с бюстгальтером, но я справилась. Не очень удобная конструкция, скажу я Вам, да и остальная одежда не так чтобы мне понравилась. Как можно бабам в портках ходить, будто мужикам. Я покрутилась около зеркала. Выглядит так ничего, я бы даже сказала красиво. Синие штанишки, белая футболочка, босоножки. Босоножки – это, конечно, не лапти. Но уж больно хлипкие, того и гляди развалятся. Ну, да ладно. Если Марина это носила, я тоже поношу. А, там, глядишь, что-то поприличнее у неё найду.
– Ты уже переоделась! Это хорошо! – проговорила тётя Катя, заходя ко мне. – Пойдём в холл. Там уже все наши собрались. Сейчас медсестра Данечку вынесёт. Фотки сделаем и домой поедем!
В коридоре к нам присоединилась медсестра с моим сыночком на руках. Втроём мы вышли в холл.
– Поздравляем! – завопили ждавшие нас Ольга, Мила и Санька. У Саньки в руках были цветы. Много цветов.
– Поздравляю вас, папаша! – произнесла медсестра и протянула ему младенца.
Я хотела было возразить, что Санька совсем не папаша. Но он поблагодарил улыбающуюся женщину, отдал цветы мне и тёте Кате, а сам аккуратно принял ребенка.
И тут раздался вопль:
– Убери свои поганые руки от моей дочери!
К нам довольно-таки быстро ковылял Маринин муж на костылях, а за ним семенили моя, вернее, Маринина мамаша и брюхатая полюбовница.
– Вот ведь стервец! Ни стыда ни совести у некоторых нет, – произнесла Ольга. – Ну, ладно, сам приперся, но любовницу-то зачем сюда тащить?
Я пожала плечами.
– Или это не мой ребёнок? – продолжал орать муженёк. – Признавайся, от кого ты нашу дочь нагуляла? От этого рыжего? Да?
Медсестра перестала улыбаться. Она сначала посмотрела на меня, потом на Саньку, который сейчас выглядел как боевой петух, готовый ринуться в бой, потом перевела взгляд на Влада и сказала громко:
– Вообще-то, у гражданки Самойловой родился мальчик, если Вы не знали.
– Мальчик? Как мальчик? – заверещала Маринина мамаша. – Мы же девочку ждали. Я уже и платьишек прикупила парочку. Такие хорошенькие!
– Какой мальчик, дорогой? – воскликнула почти одновременно с мамашей полюбовница. – Ты же говорил, что у твоей жены девочка должна родиться, а ты не хотел девочку. И вот у неё мальчик! Ты что меня бросишь теперь?
Дорогой молчал. Он стоял с разинутым от удивления ртом и смотрел на меня.
– Смотри, дыру во мне не прогляди! – проговорила я и взяв Саньку под ручку пошла к выходу.
– Правильно, – проговорила тётя Катя. – Нечего тут с ними время тратить, с предателями!
И, взяв сумку, пошла за нами.
– Ну, Мила, держись тут, – сказала Ольга и тоже присоединилась к нам. Её выписали вчера домой, и она специально сегодня приехала сюда, чтобы меня поддержать.
– И куда же ты пойдёшь? – опомнился тут мой благоверный. – Не вздумай тащить своего любовника в мою квартиру! Ты ещё ответишь за то, что твои дружки поменяли в ней замок!
– Конечно, ответит, – обернулась к нему Ольга, – только не тут, а в суде, когда вы имущество делить будете. Все, спектакль окончен, – обратилась она к остальным людям, которые находились в холле и с интересом следили за нашей потасовкой. – Спасибо всем за внимание.
Тут молчавший до этого момента Данечка решил подать голос. А бас у него, скажу я вам. Мой сынуля заголосил. Санька попытался его успокоить, но безрезультатно.
– Есть хочет, – сказала я, забирая у него ребёнка.
– Тогда пошли быстрее в машину, – позвала Ольга.
И мы под рёв Данечки покинули роддом.
– А я? Я как же? Вы же бабушку-то забыли! – раздался сзади голос Марининой матери.
Глава 49. Марина.
– Давай поспим, что ли, пока дают, – предложил кузнец, – а то неизвестно, когда теперь нормально выспаться можно будет.
Как будто здесь в этом сарае выспаться нормально можно. Ага. Как же, да у меня зуб на зуб не попадает от холода и страха. А он мне поспать предлагает. Я, конечно, когда нас сюда заталкивали, видела в углу кучу сена, но она не такая уж и большая была, чтобы нам с кузнецом на ней вместе уместиться было можно.
– Ты ложись на сено, – продолжал тем временем говорить кузнец, – а я рядом у стенки пристроюсь.
– Марьяна, Марьяна, – послышался вдруг от дверей шёпот мачехи. – Ты тут?
– Тут, Мелань, тут мы, – пробасил Ермолай. – Чего прибегла-то? Иди домой ужо. А об нас не беспокойся.
– Как же не беспокоиться-то, – проговорила Меланья, – Марьянка ж не чужая мне. Да и маманя там все глаза уже выплакала. Говорит, не нужно было тебя, Марьян, на вечёрки энти пускать. Уж лучше бы я потом ответ перед князем держала, вывернулась бы как-нибудь. А теперя вон оно как повернулося. Обоих вас в чулане заперли. А ты же знаешь, Ермолай, князь наш смутьянов не любит, и девок больно норовистых тоже не любит.
– Дык, Марьяна-то не простая девка, Мелань, – ответил её Ермолай, – она сговорённая, жена почти. Её на энти вечёрки и звать-то не должны были. А вишь, как Ивашка наш закрутил. И знает, чертяка. Что сам всё это затеял. Вот и не стал по ночи самолично суды творить, решил батюшку дождаться, паршивец. Уж поди, и речь для него заготовил.
– Да, уж вестимо, придумал себе оправдание теперича. Хитрый он, изворотливый, как уж. И в кого только такой уродился. – поддакнула мачеха и добавила, – я вам тут съестного чуток принесла да тебе, Марьян сухую одёжу. Мне Нюська сказала, что тебя в реке искупали, сейчас засов сдвину, отдам. Ты переоденься да постучи, я мокрую одёжу заберу.
И так можно? Это что же нас никто не охраняет что ли? Неужели никто не боится, что такие опасные преступники, как мы с Ермолаем, можем сбежать? Любой может выпустить нас на все четыре стороны. Только вариант с побегом ни мачехой, ни Ермолаем почему-то не рассматривался. Мачеха приоткрыла дверь, передала нам узелок и снова закрыла нас на засов.
– Ну, что ж, переодевайся да перекусим чуток, – произнёс кузнец. – На сытое брюхо и спиться лучше.
Видно, покушать кузнец любил. Он присел на пол и стал разворачивать съестное. А я отошла в уголок и стала распутывать влажные тряпки, намотанные с целью придания моему телу справности и благолепия. Какая же Меланья – молодец, что додумалась принести мне сухое бельё. Мне сразу стало теплее, когда я переоделась. Ещё она положила для меня в узелок гребень, что так же было для меня сейчас не лишним – волосы спутались и представляли сейчас из себя колтун из кос и платка. Мокрый платок я с трудом сняла с головы и постучала Меланье, та снова приоткрыла дверь, забрала вещи, перекрестила меня и скрылась в ночи, не забыв снова запереть нас. Я даже заикнуться про побег не успела.
Глаза привыкли к темноте, и я, разглядев кузнеца, осторожно двинулась к нему и присела рядом. Я думала, у меня еда в горло не полезет от переживаний, но нет, она туда очень даже полезла. Я и не заметила, как смолотила целую краюху хлеба. Остановил меня голос кузнеца.
– Ты, Марьян, смотри, всё не ешь. Неизвестно, сколько нас тут продержат. Давай про запас оставим, – сказал он мне и собрав узелок, спрятал его в сене.
После этого, он взял немного сенца, положил около стены и улёгся, оставив меня с почти барской постелью.
– Давай сено пополам поделим, – предложила я, – тебе ведь холодно на полу.
– Переживаешь за меня? Думаешь, околею, и тебе за меня замуж больше никто не возьмёт? – спросил с ухмылкой кузнец.
– Почему это не возьмёт? Да у меня женихов пруд пруди! – вспылила я. – Это за тебя, юродивого, никто идти не хочет!
– А ты с характером! – засмеялся кузнец, а когда успокоился, добавил. – Хорошее у нас с тобой начало совместной жизни, да? Ещё не венчаны, а уже вместе заперты, как злодеи какие.
– Я не злодейка, – воскликнула я, – и, думаю, что князь завтра во всём разберётся! А ты вот сенца ещё возьми, а то мне на тебя смотреть холодно.
– А ты не смотри, – ответил Ермолай, но сено взял, устроился удобнее и проговорил, – Не переживай, я к холоду привычный, ложись сама спать да в сено завернись, так теплее будет.
В сене я действительно пригрелась и, сама не заметила, как уснула. Просто провалилась в какую-то темноту, из которой периодически выскакивали то вопящий, что я – его услада, Костик, то Иван, тот выскакивал молча, просто смотрел на меня тяжёлым взглядом, то Ермолай со словами: «Переживаешь за меня, не переживай!». Пару раз показывалась бабка Ксения, та, которая здешняя, она смотрела на меня и плакала.
Разбудил меня петушиный крик. Как домой попаду. На будильнике поставлю именно этот звук. Безотказно действует! Просыпаешься бодреньким с диким желанием придушить эту птицу. Я открыла глаза, потянулась и перевела взгляд на кузнеца. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на меня каким-то странным взглядом. Увидев, что я проснулась, он встал, перекрестился и произнёс:
– Ну, в новый день, с Божьей помощью! Перекусим, что Бог послал да будем ждать своей участи.
Эх, быстрее бы уж всё закончилось. Нет ничего томительнее, чем ожидание и неизвестность.
Пока ели, я продумывала речь для князя. Жалко, Меланьи рядом не было. Мне бы сейчас её совет не помешал. Она бы точно придумала, что говорить в сложившейся ситуации. Кузнец тоже, видимо, о чём-то своём думал, он хмурил брови и изредка шевелил губами, будто разговаривал с невидимым собеседником. Может для князя аргументы придумывал.
Подкрепившись, мы снова припрятали немного про запас и улеглись по своим лежанкам. Разговаривать совсем не хотелось, и я не заметила, как задремала.
Из дрёмы меня вывел шум открывающегося засова.
Глава 50. Марина.
– Проснулись ужо, арестанты!? – заходя к нам, проговорил мужик из тех, что вчера нас с Ермолаем повязали. – А я вот тут вам водицы принёс да каши гороховой.
Ага, молодец, это он здорово придумал кашей гороховой нас сейчас попотчевать, чтобы мы потом не знали, в каком углу нужду большую справить. Мне как бы уже требовалось посетить отхожее место, Ермолаю, наверное, тоже. Со вчерашнего дня ведь мы там не были. А мужик будто мысли наши прочитал.
– А вы тут, смотрю, развязались сами, – сказал он. – Так, давайте я вас заново свяжу да до отхожего места провожу.
Стихоплёт. Ё-прст. Свяжу – провожу. А потом назад приведу, а сам до дому пойду. А мы тут кукуй, пока князь нас выпустить не соизволит. Почему-то мне думалось, что князь, услышав, про нашу историю, сразу нас отпустит. Ну а за что нас тут держать. Ведь Костик первый начал ко мне приставать. А Ермолай просто защищал честь своей будущей жены. Можно просто штраф ему присудить, да и отпустить с богом. Ведь он же никого не покалечил и не убил, всего-то фингал поставил ещё один к уже имеющемуся да за грудки потрепал немного.
Так думала я и спокойно дала себя повторно связать. До ветру уж больно хотелось.
Оказавшись снова запертыми в чулане мы с Ермолаем разделили паёк и немного поели. Каша была холодной и пресной, но выбирать нам не приходилось. Радовало, что голодом морить нас не собирались. Господи, быстрее бы уже наш князь приехал да занялся нашей судьбой.
Только вот досидели мы с Ермолаем до вечера, а к нам так никто и не пришёл. Только когда стемнело, снова появился тот утренний мужичонка, он снова принёс нам поесть, сводил до отхожего места, как собачек, блин, выгулял, а на ночь оставил нам не очень чистое ведро с крышкой.
– Это вам для нужды, – захихикал он. – Если вдруг приспичит. Вы ужо поди не застесняетесь друг друга после совместной ночи-то.
И он подмигнул кузнецу.
– Хотя ты, юродивый, поди и пальцем-то к ней не притронулся!
Когда он, наконец, вышел и закрыл нас на засов, я спросила:
– А почему тебя юродивым зовут? Ты же вроде нормальный, – но увидев непонимание в глазах, поправилась, – умный, то есть.
– Ну, какой я умный, – смутился купец. – Так, обычный. А юродивым прозвали, потому что брагу со всеми не распиваю да по бабам не шастаю. А ты что думала, что батька тебя за дурочка замуж отдаёт? Да ни в жисть тебя батька никакому плохому или никчёмному мужичонке не отдал, не то что уж юродивому. Любит он тебя шибко. Только тогда и согласился мне тебя отдать, когда я посулил вольную тебе купить.
– Мачеха мне об этом тоже говорила, – пробормотала я, – только не рассказала, что ты такой вот, а не юродивый.
– Какой? – тихо спросил Ермолай.
– Хороший, – также тихо ответила я и направилась к своей кучке сена.
Вроде ничего весь день не делала, а устала как собака. Это, видно, ожидание на меня так влияло. Ещё несколько подобных дней и можно будет выть на луну и махать ручкой своей кукушечке. А ведь князь-то уже приехал. Мы днём слышали шум и приветственные выкрики. Почему же он нас не выпустил? Наверное, решил проучить нас немного, чтобы впредь не выступали. Или очень устал с дороги, и ему пока не до нас. Он ведь не один, с гостями вроде бы приехал. Праздник у них какой-то намечается. Интересно сколько дней у них гулянья обычно длятся. Неделю, месяц? Не станет же он нас тут держать, пока не напразднуется. Или станет?
– Ермолай, не спишь? – позвала я кузнеца.
– Нет ещё? А что? – отозвался Ермолай.
– Да, вот спросить хотела. Как ты думаешь. Когда нас отсюда выпустят?
– А ты думаешь, что нас выпустят? – удивленно спросил он.
– Конечно! Ведь мы не виноваты ни в чём! Ни ты, ни я! – ответила я.
– Но я напал на графа, а значит виноват, – проговорил он.
– Но не убил же, просто в глаз дал разочек. И граф сам виноват, он ко мне приставал. А по здешним порядкам к сговоренным приставать нельзя. Так ведь? – произнесла на одном дыхании я. – Так. Мне мачеха говорила. А граф меня не послушал. Полез своими дрянными ручонками. Он же меня изнаси.. ссильничать хотел. А ты поступил, как герой, спас меня.
– Ты, Марьяна, какие-то непонятные слова говоришь. Вроде по-нашему, а много чего я не уяснил, – проговорил кузнец после недолгого молчания. – чудно даже. Ты говоришь, граф виноват, что тебя ссильничать хотел, хотя и сговорённая ты. Так граф то в праве. А я не сдержался. Бить господ нельзя. Вот это закон.
Вот, похоже, я и влипла. Говорила мне Меланья: молчи больше за здешнюю сойдёшь. А я, дурочка, разболталась! И с кем! Со своим женихом, с которым вообще лучше было бы помолчать пока. Непонятно, что он за человек. Вроде бы не плохой, заступился ведь. А с другой стороны, может он собственник, и меня ревновать к каждому столбу будет, а защитил как своё защищают.
– Марьяна! – позвал меня кузнец. – Ты обиделась на меня?
Да, похоже, молчание моё затянулось, и я отозвалась:
– Не обиделась я на тебя нисколько. Просто от переживаний всякое в голову лезет. Ты меня не слушай, если я чего-то скажу не то. Тётка мне моя всегда говорила: «Марьянка, ты молчи лучше, умнее выглядеть будешь».
Не знаю, говорила ли так Марьяне тётка, но моя знакомая тётя Катя, когда я что-то не то ляпала по детству именно так и говорила. Поэтому я решила, какая разница, кто про меня такое говорил, главное, уже внимание кузнеца от своей болтовни отвлечь.
– Умна твоя тётка, – произнёс кузнец, – надеюсь, приедет она на нашу свадьбу. Спасибо ей за тебя скажу.
Фух, кажется пронесло.
Глава 51. Марина.
Чтобы не потеряться в днях, я начала делать зазубринки на стене каждый вечер. Вот уже неделю мы с Ермолаем сидим в этом чулане. Я всё больше стараюсь молчать, хотя мне даётся это с трудом. Даже глупая детская речёвка про сдохшую кошку мне не помогает, потому что в молчанку нужно играть с кем-то. А не с самой собой.
Ермолай, конечно, пытался со мной поговорить. То принимался расспрашивать меня о моей жизни, то начинал рассказывать, как его тятька рыбу учил ловить или как они на охоту ходили. Ещё про матушку, какие она пироги пекла да кулебяки, при этом он с надеждой на меня посматривал. Надеялся, видать, что, когда мы с ним поженимся, я ему тоже буду пироги да кулебяки печь. Здесь то нас разносолами не кормили. Каждый день в рационе была гороховая каша да краюшка хлеба. Я надеялась, что Меланья ещё к нам придёт, но она больше не приходила. Видно, сейчас, когда князь дома, прийти к нам было для неё небезопасно.
Я уже смотреть на эту кашу не могла, а Ермолай ничего, ел, аж за щеками трещало, даже нахваливал наш скудный стол. Дескать, когда ж он ещё такой вкусной гороховой каши поест.
– Ты, Марьяш, ешь, не привередничай, – говорил он мне. – Нам нельзя силы терять.
Так чтобы силы терять, их тратить нужно, а я тут сиднем сижу, или лежу, ну самое большее, из угла в угол хожу. Так что сил у меня хоть отбавляй. Но говорить Ермолаю я это не стала.
После моего выпада насчёт законности в этом проклятом столетии я решила больше рот просто так не открывать. А то кузнец подумает, что со мной не всё в порядке или в ведьмы запишет да князю сдаст, лишь бы самому наказание не принимать.
Это он сейчас такой весь сю-сю мусю: «Марьяша, откушай, Марьяша, давай ужо спать ложиться. Завтра будет новый день! Не переживай, Марьяша, всё как-нибудь образуется».
А то же ведь видно, что его угнетает сидение тут. И если появится хоть малейшая возможность выйти отсюда раньше, пусть даже за мой счёт, он ею обязательно воспользуется. Все мужики одинаковы. Влад тоже сначала таким пусечкой был, а потом нате, получите и распишитесь: другую люблю, а вы, дорогая жена, катитесь, на все четыре стороны.
Такие невесёлые мысли начали посещать мою неспокойную голову к шестому дню пребывания в четырёх стенах. Мне хотелось выть и лезть на стенку. Нас даже в отхожее место выводить перестали. Зачем? Когда у нас ведро стоит и расточает своеобразные ароматы, хотя мы с кузнецом стараемся пользоваться им по минимуму. Хотя сейчас мне уже не так стыдно просить Ермолая отвернуться, чем в первый раз, когда мне уже было невтерпёж и я решилась-таки воспользоваться сомнительными удобствами нашей тюрьмы. Ермолай тогда не только отвернулся, но и уши зачем-то зажал. Наверное, от смущения. Или от нежелания слышать определённого характера звуки.
Я тоже, когда он двигался к ведру, стала зажимать уши, и носом старалась поглубже зарыться в сено. Только это слабо помогало. Сарай был небольшим, нас на одно это ведро нас было двое. Так что для меня самым счастливым был тот момент, когда приходил наш охранник, открывал дверь, впуская кусочек свежего воздуха в наше пристанище, и уносил ведро.
Это одно ведро причиняло мне столько страданий, что даже торчащие колтуном грязные волосы и постоянно чесавшееся немытое тело, ни в какое сравнение с этим не шли. Как же я хотела, чтобы эта пытка замкнутым пространством уже завершилась.
На восьмой день двери нашей тюрьмы распахнулись, и к нам вошли несколько мужиков.
–Вставайте живо! – крикнул один из них. – Разлеглись тут, негодяи.
А мы-то и не лежали совсем. Сидели тихонечко и никому не мешали. Но это я вслух произнести не решилась. Уж больно грозный был вид у мужиков. Будто они не выпускать нас пришли, а на казнь вести собрались.
– Пошевеливайтесь! – крикнул всё тот же мужик. – На княжий суд сейчас вас поведём!
Мы поднялись, и они связали нам руки и вывели из сарая.
На широком дворе усадьбы стояло два столба, вокруг переминались с ноги на ногу крестьяне, среди них я увидела Меланью и Нюську. Рядом с Меланьей стоял лохматый мужик и с беспокойством смотрел на меня. Это, похоже, был мой, вернее Марьянин, папашка Афонасий.
– Доченька! – заголосил он и кинулся к крыльцу. – Батюшка Иван Васильевич, не губи, отпусти девчонку! Дитя она еще неразумное, не ведала, чего творила.
Он ещё что-то подобное прокричал, но стражники отпихнули его назад в толпу.
А я вдруг чётко поняла, что отпускать нас с Ермолаем никто не собирается. Тут надо молиться о том, чтобы нас с ним на этих столбах не вздёрнули. Блин, и почему Ермолай мне этого чётко не сказал. Про рыбалку всё рассказывал, про пироги материнские, а про то, что нас с ним повесить могут, даже не заикнулся.
Нас подвели к столбам и привязали за руки. И мне стало страшно. Что же с нами будут делать. Ермолай ободряюще улыбнулся мне и подмигнул. Но мне от этого легче не стало.
Тут на крыльцо вышли какие-то мужики в таких нарядах, ну, как в фильмах исторических показывают: камзолы, бриджи, гольфики, на головах парики с кудряшками. Один из них вышел вперёд:
– Посмотрите , люди, на этих преступников! – воскликнул он. – Они осмелились избить нашего уважаемого гостя.
Толпа зашумела.
– Ну, кузнец-то понятно, мог, – крикнул кто-то, – а эта пигалица как в избиении участвовала? Держала, что ли?
Раздались редкие смешки.
Князь тем временем продолжал:
– Вы знаете, люди, что я не сторонник разных наказаний. Но смутьянов у себя в имении я не потерплю! Поэтому повелеваю! Всыпать обоим по десять плетей и отправить на поселение в Сибирь.
Десять плетей, это он что выпороть нас приказал? У меня от страха и так зуб на зуб не попадал, а сейчас ещё и коленки задрожали. Но тут подал голос кузнец.
– Дозволь, князь-батюшка, за невесту мою наказание принять! – крикнул он.
– Двадцати плетей не боишься, кузнец? – спросил князь.
– Боюсь, что наречённая моя наказания, тобою назначенного не сдюжит, – крикнул Ермолай.
Я смотрела на него во все глаза. Вот это мужик. На казнь за меня идёт. Ведь порка, это так больно. И это не прикол такой, тут всё по-настоящему. Рядом с нами стаяли мужики, а в руках у них были хлысты, и они ждали лишь отмашки, чтобы начать нас хлестать. Я тут же устыдилась всех тех плохих мыслей о Ермолае, которые посещали меня во время сидения в чулане. Нет, это мужик не такой, как все, этот не предаст, и защитит, и своей спиной закроет, если нужно будет.
– Хорошо, – вдруг согласился князь.
– Я против, достопочтенный Иван Васильевич, – раздался голос из толпы дворян, к князю подошёл мерзкий Костик и громко проговорил, – я против, чтобы девку безнаказанной оставить.
– То есть, мой дорогой друг, ссылку в Сибирь ты не считаешь достаточным наказанием для своей обидчицы? – удивлённо спросил Иван Васильевич.
– Да, Ваша светлость, не считаю! Преступница должна понести наказание, соответствующее её проступку!
– Ну, что же, учитывая пожелание обиженного, и тот факт, что наказываемая девица из свободных и худосочного сложения, и иные известные нам обстоятельства дела, – тут князь грозно так на мой взгляд, посмотрел на графа, – так вот, учитывая все это, мы присуждаем оной девице пять плетей, а жениху её, кузнецу Ермолаю – пятнадцать плетей. Надеюсь, вы удовлетворены, дражайший граф.
– Вполне, – кивнул мерзкий Костик.
Но тут Ермолай снова подал голос.
– Дозволь, Иван Васильевич, до казни обвенчаться нам с моей суженой, чтобы наказание принять уже будучи супругами, – крикнул он.
А вот этого его хода я сейчас не поняла. Зачем нам жениться прямо сейчас? Что, так прям невтерпёж меня своей собственностью сделать. Или на этот счёт для осуждённых тоже свои особенности имеются? Мы ведь и в ссылке обвенчаться могли, или не могли? Или мужиков и девок в разные места ссылают, а семейные вместе едут. Сибирь для меня была так далеко, что я даже пока думать об этом не могла. И представления не имела, что меня там ждёт. А вот Ермолай, судя по его виду, похоже что-то знал, и именно поэтому настаивал на венчании. Да, неспроста он это затеял, не спроста.
– Не вижу к этому никаких препятствий, – ответил князь и обратился к стоящему там же в толпе дворян священнику. – Батюшка, не откажите православным в их последней просьбе перед казнью.
Он так пафосно это произнёс, что мне стало ещё страшнее, чем было.
– Конечно, мой друг, конечно, – проговорил священник и спустился к нам.
Сам обряд я помню плохо.
Мы были всё также привязаны к столбам, и у меня сильно затекли руки. Поэтому, когда, наконец, раздался вопрос: «Ты берёшь этого мужчину в мужья?...», я не сразу поняла, что ко мне обращаются.
– Да, Маряна, скажи да, – прошептал мне кузнец.
И я послушно ответила:
– Да.
– Объявляю вас мужем и женой, – проговорил священник и перекрестил нас.
А потом мою спину пронзила резкая боль, и я потеряла сознание.
