Текст книги "Мой вечный странник"
Автор книги: Елена Свиридова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
– Нет, только не ты, мерзкий стручок, проклятый сверчок!
– Ну зачем же так грубо, – пропищал кто-то в углу. – Ты сама виновата, ты все перепутала! Разве я могу сам себя показывать тебе на картинке?
– Кто ты? Скажи мне, наконец, – взмолилась Лариса.
– Да вот он я, – усмехнулся следователь Стручков, выползая на четвереньках из-под занавески.
Лариса поглядела на него, но в тот же миг все вокруг окутал клубящийся густой туман, в котором Стручков, прямо на глазах превратившись в огромного сверчка, исчез, а в воздухе, на том месте, где только что он находился, снова появился светящийся круг. В этом светящемся круге возникло вдруг лицо Артема – живое, смеющееся, он что-то говорил, казалось, что он зовет ее. Но вот оно начало блекнуть, голос стал почти неслышен. Лариса протянула руки, попыталась удержать его, но он все отдалялся от нее, уходя в неведомое небытие.
Теперь у Ларисы осталось только одно желание – немедленно умереть и оказаться рядом с Артемом, в том мире, куда его забрали у нее. В безумном порыве она вскочила и бросилась к окну… Что было дальше, она уже не понимала, не видела, не слышала и не чувствовала…
На четвертый день после трагического происшествия в аэропорту Шереметьево-2 к воротам одного из старых московских кладбищ подъехал похоронный кортеж, сопровождаемый несколькими милицейскими машинами. Дежурившие у въезда охранники проверили у прибывших документы, раскрыли ворота и пропустили их на территорию. Автобус медленно тронулся по асфальтированной аллее, следом за ним направилось еще несколько машин со спецсигналами, но вскоре они остановились на внутренней площади, из них вышли люди в черных костюмах, в основном мужчины, и направились дальше пешком вслед за автобусом.
У въезда на кладбище появились солдаты с автоматами, у ограды – милицейские патрули. Их осаждала всевозможная пресса, пытаясь прорваться внутрь, но туда никого не пропускали. Разъяренные телевизионщики и газетчики подняли шум, требовали немедленно вызвать организаторов похорон и представителей властей. В конце концов, после напряженных переговоров, их стали пропускать небольшими группами внутрь, но производить съемки разрешили только с определенного расстояния, не приближаясь непосредственно к могиле.
Над кладбищем светило осеннее солнце, его косые лучи падали на пожелтевшую листву деревьев, отражались в граните памятников и надгробий. Автобус остановился на некотором расстоянии от оцепленной охранниками территории. Несколько мужчин вытащили из автобуса закрытый гроб, погрузили на тележку и покатили к свежевырытой могиле. За ними следом двинулось еще несколько человек – правительственные чиновники, известные банкиры, депутаты Государственной думы, сопровождаемые личными телохранителями, следователь по особо важным делам Сверчков в окружении своих помощников.
Валерий Ермолаев, молчаливый и печальный, держал под руку заплаканную Вику. Чуть в стороне толпились почти все члены съемочной группы, включая Константина Астахова, институтские подруги Ларисы. Не было здесь только самой Ларисы Сосновской.
Амбросимов, строгий и элегантный, бросил презрительный взгляд на Костю Астахова, потом подошел к Валерию и тихо спросил:
– Как Лариса Александровна?
– Плохо, Захар Эдуардович, – ответил Валерий.
– Да, не ожидал, что все именно так обернется, – вздохнул Амбросимов. – А какие прогнозы насчет ее состояния?
– Трудно сказать. Вы лучше поговорите с врачом, – ответил Валерий уклончиво.
– Конечно, так я и сделаю. Это очень важно. Я рассчитывал, что мы возобновим съемки фильма через несколько дней. Я беседовал с Ларисой, она тоже не возражала.
– И ей стало плохо именно после вашей беседы! – возмущенно воскликнула Вика.
– Не надо, милая, – прошептал Валерий, сжимая ее руку, и снова обратился к Амбросимову: – Боюсь, о съемках пока не может быть и речи, во всяком случае, в ближайшее время.
– Очень жаль, – произнес Амбросимов, оставив без внимания выпад Вики. – Кто бы мог подумать, что все так закончится.
– Ничего еще не закончилось! – снова вмешалась Вика.
– Что вы имеете в виду? – Амбросимов поглядел на нее с еле уловимой усмешкой.
– То, что все только начинается. Все закончится, когда найдут убийцу.
– К сожалению, даже если его найдут, в чем я совсем не уверен, Артема это нам не вернет, – произнес Амбросимов без всякой усмешки с искренней горечью в голосе. – Валерий, я хотел бы переговорить с вами как с продюсером о финансовой стороне фильма.
– Пока я еще не продюсер, а только консультант, но я к вашим услугам.
– Давайте встретимся завтра. Я не хочу надолго откладывать наш разговор, это очень важно.
– Что ж, давайте завтра.
Заиграла траурная музыка. Все замерли в ожидании. Потом один из чиновников произнес краткую дежурную речь перед закрытым гробом, заваленным свежими цветами. Снова заиграла музыка, сквозь звуки ее прорывались рыдания женщин, гроб стали медленно опускать в могилу. Когда все было закончено, скорбная толпа неторопливо двинулась к воротам. Ее стали осаждать журналисты, сумевшие пробиться поближе. Один молоденький корреспондент пытался брать интервью прямо на ходу, подбегая к каждой из известных личностей и направляя на нее телекамеру.
– Почему не было никакой гражданской панихиды? – спрашивал он у одного.
– Почему не открыли гроб? – задавал он вопрос другому.
Его отгоняли охранники, он возмущался, кричал:
– В нашей стране царит беззаконие! Свобода слова, свобода печати – только ложь и обман!
К Валерию Ермолаеву подбежала высокая худая журналистка с диктофоном.
– Правда ли, что Артем Сосновский собирался баллотироваться в мэры Москвы?
– Мне ничего об этом не известно, – сухо ответил он.
– Почему на похоронах не присутствует его жена? – спросила другая журналистка, молодая, энергичная, с небольшой видеокамерой в руках.
– Она нездорова и не может присутствовать.
– А чем она больна? – не унималась журналистка.
Рядом с Валерием появилась Вика и, глядя прямо в объектив камеры, громко спросила:
– А у вас часто на глазах убивали мужей? И вы, наверное, после этого чувствовали себя прекрасно?
– Но речь не обо мне, – стушевалась девушка. – Я просто веду репортаж. И я вообще не замужем.
Ее оттеснили.
– А я слышал, что он хотел выдвинуть свою кандидатуру на пост президента, – заявил еще один корреспондент, обращаясь к пожилому чиновнику из Министерства внутренних дел. – Как вы можете это откомментировать?
– Пусть комментирует тот, от кого вы об этом слышали.
– Но мне не говорил это кто-то конкретный, просто я знаю, что ходят такие разговоры.
– Вот и занимайтесь слухами, – парировал чиновник.
– Вы считаете, что это было заказное убийство? – донимали расспросами следователя Стручкова.
– Скажите, а убийцу нашли?
– Вам удалось установить, кто его нанял?
– Проводится расследование. Когда мы будем располагать достаточной информацией, мы сообщим об этом, – уклончиво отвечал тот.
– Каковы мотивы убийства?
– Правда, что Сосновского убрали его политические конкуренты? Или это очередная мафиозная разборка?
– Вам все сообщат, когда будет возможно, – Стручков устало отмахнулся рукой от журналистов.
– Все ясно. Значит, вы ни на шаг не продвинулись! Следствие, как обычно, зашло в тупик, а преступник разгуливает на свободе! – выкрикнула молоденькая корреспондентка.
Не отвечая на дальнейшие расспросы и не обращая больше внимания на представителей прессы, Стручков присоединился к похоронной процессии, все направились к машинам и быстро покинули кладбище.
Спустя еще два дня Лариса очнулась в странном помещении среди светлых стен, на них висели какие-то картины. Большие окна, через которые проступал слабый свет, были задернуты полупрозрачными шторами. Где-то совсем тихо играла музыка, и звуки ее доносились словно издалека. Голова была тяжелой, будто чугунной, в висках что-то равномерно постукивало. Звуки музыки сливались со стуком метронома в висках… Кажется, это уже было когда-то… или вчера… Стук метронома напоминал о чем-то неуловимом, ускользающем, но как Лариса ни напрягала память, она не могла ухватиться за нить воспоминаний. Это мучило и раздражало ее. И еще очень хотелось пить.
Лариса попыталась приподняться в постели, но почувствовала невыносимую слабость. Что же это такое? Наверное, она вчера слишком много выпила, поэтому ей так плохо. Какое-то дурацкое похмелье, даже память отшибло. Где же это она? Почему не дома? Как попала сюда? И как выбраться отсюда, если нет сил даже голову оторвать от подушки? Почему такая большая комната и прозрачные занавески на окнах? А за занавесками что-то странное, словно окна расчерчены на клетки. Вдруг она поняла, что окна зарешечены, она видит прутья решеток, проступающие сквозь занавески. Решетки во все окна, большие, чугунные, как ее голова. И тут ее осенила страшная догадка. Если она не дома, если на окнах решетки, значит, ей отсюда не выбраться. Значит, она в тюрьме!
Но за что ее посадили в тюрьму? Что она такого сделала? Разве ока совершила преступление? Но раз она в тюрьме, то, наверное, совершила. Почему же она ничего не помнит и почему так болит голова? Какое отвратительное состояние… Надо вспомнить, что же такое было. Может быть, она напилась и что-то ужасное натворила? За это ее поместили в большую тюремную камеру с решетками на окнах. Надо все-таки попробовать встать и посмотреть, что там, за этими решетками. В каком она городе… или не в городе? А если в лесу, то это даже лучше. Из тюрьмы надо бежать, обязательно надо бежать, через лес, там будет труднее ее схватить… Но почему тюрьма, почему лес и что это вообще за бред? Нет, надо постараться хорошенько вспомнить все, что с ней произошло.
Она села в постели, огляделась. Голова вроде бы болела меньше. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на ней лежали фрукты на белой салфетке, стоял стакан сока, больше ничего. Лариса залпом выпила сок, мгновенно почувствовала голод, тут же съела большую сочную грушу, и ей захотелось закурить. Она открыла тумбочку, обшарила все внутри, но нигде сигарет не нашла. Стала осматриваться дальше. В комнате, где она находилась, кроме кровати и тумбочки, были небольшой столик, пара кресел, две двери. И она занялась исследованием. Осторожно поднялась на ноги и, придерживаясь за стену, отправилась в путешествие. Сначала приоткрыла одну дверь, там оказался стенной шкаф, в котором висел красивый махровый халат. Другая дверь вела в небольшую прихожую, а там была еще одна дверь. За ней Лариса обнаружила ванную и туалет, все было чистым, сверкающим, но только почему-то нигде не было зеркала. Ее это озадачило. Почему тут нет зеркала? Странно. Вернувшись в комнату, она подошла к окну, отодвинула прозрачную занавеску и отчетливо увидела за ней красивую плотную штору в крупную клетку, которую она приняла за решетку. Это ее рассмешило. В общем, при ближайшем рассмотрении помещение на тюрьму совершенно похоже не было. И в то же время это не был ее дом.
Где же все-таки она находится? Может быть, это какой-то санаторий? Но тогда почему она здесь одна? Где Артем? Они ведь всегда отдыхали вместе. Наверное, он скоро появится… Или он опять в командировке, в одной из своих бесконечных командировок?
Лариса так устала от проделанного путешествия по странному незнакомому помещению, что через минуту без сил опустилась на кровать. Вдруг приоткрылась дверь и в комнате появилась девушка в изящном белом халатике.
– Добрый день, Лариса Александровна. Я медсестра Вероника. Как вы себя чувствуете? – спросила она очень вежливым, доброжелательным голосом.
– Кажется, неплохо, – ответила Лариса. – Только немного голова болит. Где я?
– Вы в клинике, с вами здесь все будет в порядке. Скоро к вам придет Евгений Борисович.
– Кто он такой?
– Самый замечательный врач на свете, – сказала сестра с искренним восхищением.
– Кажется, я опять брежу, – пробормотала Лариса и откинулась на подушку…
– Нет, вы не бредите. Евгений Борисович вам все объяснит. Вам нравится у нас?
– Да, наверное, только я еще не очень освоилась…
– Хотите кофе, чаю?
– Я бы выпила кофе, если можно, – сказала Лариса. – И еще очень хочется курить.
– Кофе сейчас принесу. А вот насчет сигарет…
– Поняла, – улыбнулась Лариса. – Вы должны спросить разрешение у Евгения Борисовича. Да кто же он, царь и Бог?
– Вы скоро его увидите.
Вероника вышла и вернулась ровно через пять минут с маленьким подносом, на котором стояла чашечка горячего кофе, а рядом лежало пирожное и какое-то красивое печенье.
– Спасибо, – сказала Лариса. – Скажите, а что со мной было? Я плохо помню… Когда я здесь оказалась? Сегодня или вчера?
Вероника поглядела на нее взглядом учительницы, которая не любит выслушивать от учеников лишние вопросы.
– Вам все расскажет Евгений Борисович. Вы не волнуйтесь, Лариса Александровна.
– Можете звать меня просто Лариса.
– Хорошо, с удовольствием. Вы совсем молоденькая и такая красивая. Я бы очень хотела подружиться с вами.
– Конечно, мы обязательно подружимся… – ответила Лариса растерянно. Ей очень хотелось поскорее понять, что с ней, что вообще произошло за последнее время. Как она попала в эту клинику… Но расспрашивать Веронику было бессмысленно, она явно не желала отвечать. И все же Лариса спросила: – Вероника, скажите, а что это за клиника и чем я больна?
– Лариса, милая вы моя, – ласково сказала девушка. – Евгений Борисович все вам скажет, а я… я не имею права без его ведома выдавать какую-либо информацию, понимаете? У нас с этим очень строго.
– Понимаю, – вздохнула Лариса и сделала глоток кофе. – Очень вкусно.
– Вам правда нравится? – обрадовалась медсестра.
– Правда. Мне вообще здесь нравится, теперь я понимаю это. А главное, тут нет сверчка…
Сказав это, Лариса вдруг испугалась. Почему она вспомнила о сверчке? Именно о сверчке? Наверное, это важно, сверчок имеет для нее какое-то особое значение, только она никак не припомнит, какое именно. Но она точно знает, что без сверчка спокойнее.
Вероника посмотрела на нее без всякого удивления и стала деловито рассказывать:
– У нас тут нет ни сверчков, ни тараканов, ни других насекомых, а на первом этаже живет большой рыжий кот. Поэтому ни мыши, ни крысы тоже не заводятся, хотя вообще в Москве их очень много.
– Но я о другом сверчке… – сказала Лариса.
– О каком же? – улыбнулась Вероника.
– О говорящем…
– Да, я знаю, сверчки поют и словно разговаривают. У них какие-то особые вибрации, напоминают иногда человеческий голос.
Лариса замолчала, подумав не без удивления, что у этой славной девушки на все готов ответ. Наверное, ее трудно чем-нибудь удивить. Вероника, Вика…
– У вас красивое имя, – сказала Лариса. – Если сокращенно – то Вика?
– Да, меня так многие зовут.
– Мою лучшую подругу тоже зовут Вика, только она Виктория.
– Очень приятно, что напоминаю вам о вашей лучшей подруге. Хотите что-нибудь еще?
– Спасибо… Все хорошо. Даже голова прошла.
– Наверное, это от кофе. У вас низкое давление…
– Да, может быть… – сказала Лариса, пытаясь изо всех сил вспомнить, как она попала сюда. – Знаете, это смешно. Сначала я почему-то подумала, что попала в тюрьму. У вас такие интересные шторы, будто решетки.
– Ну надо же! Кто бы мог представить, – Вероника даже всплеснула руками. – Если вам шторы не нравятся, их можно заменить.
– Не стоит. Я ведь уже поняла, что это не тюрьма. Потом мне показалось, что я в санатории…
– Вы почти угадали. Наша клиника действительно похожа на санаторий.
– Скажите, а где мой муж? – спросила Лариса. – Он придет ко мне?
– Ваш муж… – Вероника как-то замялась.
– Он опять в командировке? Да?
– Лариса, я позову сейчас Евгения Борисовича, он все вам объяснит! – торопливо произнесла Вероника и двинулась к двери.
– Нет-нет, не уходите. – Лариса задержала ее рукой. – Я не хочу быть одна… – И вдруг что-то тревожное и страшное вспыхнуло в ее сознании, пронзив резкой болью все ее существо. Яркий свет, очертания каких-то непонятных предметов, огромное пространство, залитое кровью, и чернота… Лариса вскрикнула, закрыла руками лицо и заплакала навзрыд.
– Не надо, не надо… – Вероника присела рядом с ней, очень осторожно дотронулась рукой до ее головы, ласково погладила по волосам. – Не надо…
Лариса продолжала безудержно рыдать, а Вероника только растерянно глядела на нее, гладила по голове, прижимала к себе и молчала…
– Так-так, – раздался приятный мужской голос. – Ну вот мы и пришли в себя. Это очень хорошо.
Лариса с трудом приподняла голову и сквозь слезы увидела перед собой худощавого мужчину с приятным лицом и аккуратными короткими усиками. В нем вроде бы не было ничего особенного, но весь его облик излучал какое-то удивительное спокойствие.
– Веронюшка, оставь нас ненадолго, – сказал он, с улыбкой поглядев на медсестру. – Только сначала принеси сигареты.
– Это… вы мне? – спросила Лариса.
– Конечно, вам ведь хочется закурить.
– А вы-то откуда знаете? – Лариса поглядела на него и снова всхлипнула.
– Догадался, – тихо произнес он и приложил палец к губам. – Я вообще догадливый.
– Вы – Евгений Борисович? – спросила Лариса.
– Да. Вы тоже очень догадливая. Еще меня называют Джеком Потрошителем, но это шутка. На самом деле я человек добродушный, никого не потрошу. Хотя и врач.
Глядя на него, Лариса вдруг перестала плакать, слабо улыбнулась и тихо спросила:
– А где я нахожусь? Как я попала сюда? Вероника обещала, что вы мне все объясните.
– Конечно, я все вам объясню, – ласково сказал Джек, глядя на нее. – Можете даже не сомневаться. Находитесь вы в частной психиатрической клинике, я – ваш лечащий врач, а привезли вас сюда ваши друзья, очень славные люди. Сначала господин Ермолаев созвонился со мной по телефону, потом вместе с очаровательной Викторией и доктором на своей машине доставил вас сюда.
– Я, кажется, так долго спала… А когда меня привезли? Сегодня или вчера? – спросила Лариса. – Просто ничего не понимаю…
– Ну, скажем, не вчера и не сегодня, а немного раньше, – загадочно произнес Джек.
– Значит, я здесь давно! – испуганно воскликнула Лариса. – Мне мерещатся всякие ужасы, у меня галлюцинации… Я сумасшедшая, Евгений Борисович? – Она попыталась приподняться, но как только оторвала голову от подушки, снова почувствовала тяжесть и боль в голове, нарастающий шум в висках.
– Да упаси вас Бог! Вы совершенно нормальный человек, просто вас мучает мигрень. – Джек взял ее за руку, осторожно нащупал пульс. – Лежите, ни о чем не беспокойтесь. Сейчас пройдет…
Лариса ощутила вдруг легкое покалывание, которое, словно слабый электрический ток, стало расходиться по всему телу. Ощущение было довольно странное, но приятное. В голове шум прекратился, пробежал легкий холодок, будто ветерком подуло, боль постепенно затихла и прошла. Перед глазами стала возникать чудесная картина – залитый солнцем песчаный берег, легкие волны с белыми кружевными гребешками, густо-зеленая поверхность моря искрится, словно по ней рассыпали упавшие с неба звезды… Тишина, покой, легкий шелест прилива… Потом все исчезло, и перед Ларисой снова появилось спокойное лицо Джека.
– Как это у вас получилось? – с удивлением спросила Лариса.
– Да очень просто. Я ведь врач, а главная задача врача – лечить больных.
– А как вы узнали, что у меня голова болит? – Лариса посмотрела на него с возрастающим интересом. – Вы что, ясновидец?
Джек рассмеялся.
– Скажите еще – колдун, маг и чародей! Да здесь мистика совершенно ни при чем. Все причины просты и ясны. Вы пережили сильный шок, который наложился на нервное истощение. Потом этот странный доктор, кажется, его фамилия Торохов, напичкал вас лекарствами. Похоже, он сам испугался, не знал, что с вами делать, вот и стал глушить вас транквилизаторами, антидепрессантами и прочими психотропными препаратами. Я просто в ужас пришел от такой передозировки. Конечно, нехорошо осуждать своего коллегу, но мне кажется, он был не прав. Еще бы у вас после всего этого голова не болела!
– Но она совсем прошла!
– Вот и славно, – сказал Джек.
Лариса с жадностью поглядела на лежащую на столике пачку сигарет.
– Теперь мне можно закурить?
– Думаю, можно. – Джек протянул ей пачку, щелкнул зажигалкой.
– Знаете, когда-то раньше в больнице мы бегали курить под лестницу, прятались от сестер.
– Ну, во многих больницах и сейчас так, – сказал Джек.
Он почти все время как-то исподволь, незаметно смотрел на Ларису. Она почувствовала это только сейчас, настороженно подняла глаза, их взгляды встретились. И Лариса с удивлением обнаружила, что глаза этого человека словно светятся, излучая понимание, сочувствие, доброту.
– Как странно все… – прошептала она. – С вами так легко и спокойно, а я вас в первый раз вижу…
– Так и должно быть, – сказал он серьезно. – Я ваш врач и ваш друг. Главное – это взаимное доверие и понимание.
– Но вы сказали, я пережила шок… Я смутно помню, что было что-то страшное, стараюсь об этом не думать, но оно само вдруг возникает. Какая-то неясная картинка, ее заливает кровью… Я помню, что-то случилось с моим мужем, не знаю что, не хочу знать, не хочу верить… Но ведь должна знать, что произошло, я должна знать правду! Иначе я просто сойду с ума! Вы ведь не станете меня обманывать?
– Конечно, не стану. – На его лице появилось сосредоточенное выражение. – Но важно, чтобы вы сами вспомнили. А я буду помогать вам. Мы вместе отправимся в это нелегкое путешествие. Но, мне кажется, сейчас вам надо немного отдохнуть. Мы и так разговариваем слишком долго для первого раза.
– Нет, я не хочу отдыхать!
Лариса села в постели. На этот раз голова совсем не кружилась. И вдруг будто пелена спала с ее глаз, перед ней, словно кадры в ускоренном показе, замелькали короткие вспышки недавних событий. Она увидела как наяву аэропорт, залитый дождем, здание аэровокзала… Артема, идущего вместе с толпой прилетевших пассажиров… Но вот он почему-то покачнулся и стал падать. И вдруг все останавливается, он лежит на полу… Короткий стоп-кадр. Экран заливает красным, это кровь… Она побежала к нему, прорываясь сквозь милицейский кордон, ее попытались остановить, она закричала…
Джек молча смотрел на нее, готовый в любую секунду прийти на помощь.
– Господи, да я все помню, все! – Лариса схватила с тумбочки сигарету дрожащей рукой, из глаз полились слезы.
Джек обнял ее, как маленького ребенка, ласково погладил по голове. Ослепленная пронзительным светом стремительно нахлынувших воспоминаний, она уткнулась головой ему в плечо и заплакала навзрыд.
– Ну вот и хорошо, – проговорил он. – Ты ведь все вспомнила, девочка, бедная моя девочка. Теперь станет легче. Плачь, не надо сдерживаться. Слезы очистят душу и смоют твой страх…
Его участие, его слова неожиданно странным образом подействовали на Ларису. Она почувствовала непреодолимое желание выговориться, рассказать ему все, что было с ней, всю свою жизнь, счастливую, веселую и грешную, безумную, беспутную, страшную и трагическую. И она стала рассказывать, сначала сбивчиво, путано, то и дело замолкая и теряя силы. Но постепенно ей становилось легче, сознание делалось все яснее, голос звучал более уверенно. Это была отчаянная исповедь, произнесенная на одном дыхании, в которой Лариса старалась ничего не утаить и не приукрасить. Она говорила о своей безумной любви к Артему, которую осознала по-настоящему только после его гибели, о романе с режиссером Астаховым, возникшем, как стихийное бедствие, о своих мучениях, сомнениях и раскаяниях, говорила, ничуть не щадя себя. За все время ее рассказа Джек ни разу не перебил ее, только слушал очень внимательно и при этом осторожно держал за руку. От его руки исходило какое-то приятное тепло, которое словно наполняло Ларису силами.
– Евгений Борисович, а вы женаты? – вдруг спросила Лариса.
– Да, я женился полгода назад, в первый раз. – Джек улыбнулся.
– Всего полгода назад? – удивилась Лариса. – А до этого никогда не были женаты?
– Представьте себе, я прожил много лет убежденным холостяком. В женщинах видел исключительно пациенток и даже не помышлял о женитьбе. Но, видно, Бог решил посмеяться над моей гордыней и подослал ко мне Лизу.
– А как это было? – с интересом спросила Лариса.
– Это удивительная история… Я влюбился в нее по телефону. Когда-нибудь расскажу, если вам и правда интересно.
– Вы… и теперь ее любите?
– Очень люблю, – спокойно ответил Джек. – Как-нибудь вы ее увидите и, думаю, меня поймете. Она иногда заезжает в клинику.
Лариса помолчала, потом вдруг спросила смущенно:
– А вы не осуждаете меня за измену?
– Я вообще считаю, что ни один человек не вправе судить другого за что бы то ни было, особенно если это касается области чувств. С нами со всеми происходят иногда невероятные вещи. Каждый может влюбиться без памяти и в самое необыкновенное, и в совершенно заурядное существо, переломать всю свою жизнь, а потом думать с удивлением – что же это было со мной? Зачем я это сделал?
– А с вами было такое? – тихо спросила Лариса.
– Ну, такого именно не было, но всякого другого случалось предостаточно. Но что было, то было, и мы не можем изменить то, что уже совершилось. Не казните себя за свои прошлые поступки, к любому поступку можно подойти с осуждением, с оправданием и с пониманием. Когда приходит понимание, оценка уже не требуется. Совершенный вами поступок занимает свое место в прошлом, а вы начинаете жить настоящим.
– Кажется, я поняла, – вздохнула Лариса и, помолчав немного, стала рассказывать о странном говорящем сверчке, который преследовал ее в последнее время. И тут Джек задал ей несколько вопросов, неожиданно проявив к этому сверчку особый интерес.
– Постарайтесь вспомнить как можно подробнее все, что говорил и показывал вам сверчок, – произнес он с самым серьезным видом.
– Вы не считаете, что это бред? – удивилась Лариса.
– Я думаю, в этом стоит разобраться… Что-то в этом есть, – неопределенно ответил Джек. – Возможно, это ваша обостренная интуиция что-то подсказывает вам, обретая форму таких странных образов…
– Да, – вдруг оживилась Лариса. – Знаете, я вспомнила, сверчок, то есть он, этот образ, сказал такую странную фразу: «Вот тебе одна подсказка – у тебя в финале сказка, если ты ее поймешь, то к разгадке ключ найдешь…» Это что-то значит, Евгений Борисович?
Джек выслушал Ларису с явным интересом и сказал:
– Знаете, это может быть очень важно… Я бы хотел прочитать ваш сценарий. А теперь, пожалуй, я вас оставлю на некоторое время. Сейчас вам принесут ужин. Вероника будет все время поблизости, вы сможете позвать ее в любой момент. Я выпишу вам кое-какие лекарства, совершенно безвредные, которые будут поддерживать ваше эмоциональное состояние и вашу память. И поразмышляю на досуге о вашем сверчке.
– Спасибо, Евгений Борисович, – произнесла Лариса.
– Вам не за что меня благодарить. Во всяком случае, пока. Мы просто побеседовали, и я получил от этого огромное удовольствие. Вы очень интересный человек, прекрасный рассказчик. Возможно, я сумею сделать для вас что-нибудь полезное, и тогда в благодарность вы пригласите меня на премьеру вашего фильма.
– Если он когда-нибудь будет, – вздохнула Лариса.
– Конечно, будет, – улыбнулся Джек, вышел из палаты и направился в свой кабинет.
Через минуту он опустился в кресло у письменного стола, взял телефонную трубку и набрал номер. Услышав встревоженный мужской голос, сказал:
– Добрый вечер, Валерий. Надеюсь, не разбудил вас?
– Да что вы, Евгений Борисович, еще только одиннадцать. А вы можете звонить нам вообще в любое время. У вас какие-нибудь новости?
– Хочу вас обрадовать, наша подопечная сегодня пришла в себя, мы с ней часа два беседовали.
– Слава Богу! – воскликнул Валера. – Ну и как она?
– Я считаю, что для начала совсем неплохо. Она практически все вспомнила, но память восстанавливалась постепенно, поэтому ей и самой было легче. Конечно, завтра она может выдать реакцию, но я уж постараюсь принять все меры, чтобы не началась депрессия. Думаю, вы можете ее навестить.
– Конечно. А в какое время?
– Да как вам удобно. В любое время после двенадцати. Она будет рада видеть вас с Викой.
– Мы обязательно приедем.
– Кстати, после разговора с ней у меня к вам тоже возник целый ряд вопросов, и не только медицинского плана.
– С удовольствием на них отвечу, если смогу, – сказал Валерий.
– Я даже телевизор смотреть не успеваю. Как там продвигается следствие, что-нибудь стронулось с места?
– Пока абсолютно ничего. Во всяком случае, следователь Стручков так занят, что не может уделить мне время для разговора, я в основном общаюсь с ним по телефону. От меня он отделывается одними и теми же общими фразами, но почему-то все время настаивает на встрече с Ларисой.
– Это любопытно, – сказал Джек. – Он и мне звонил несколько раз. Ну хорошо, об остальном поговорим завтра. Всего вам доброго.
– И вам также. Спасибо за помощь.
– О помощи еще говорить рано. Пока мы только сделали маленький первый шажок в сторону выздоровления, а впереди еще большая работа.
– Тем более спасибо, – сказал Валерий.
– Рад быть полезен. Спокойной ночи.
Джек положил трубку, задумался, устало прикрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но на самом деле в его сознании шла интенсивная работа. Он мысленно анализировал полученную за день информацию. История болезни Ларисы Сосновской почему-то особенно заинтересовала его, и не только история болезни, но и вообще все, что происходило с ней и вокруг нее. Джек стал сопоставлять ее сбивчивый рассказ о ее муже Артеме Сосновском, о его трагической гибели с тем, что слышал об этом из официальных источников, и обнаруживал в том и другом очень много странного. Теперь в нем говорил уже не только врач и психоаналитик, а некий доктор Ватсон, которым он иногда в шутку сам себя называл, склонный проводить независимые детективные расследования.
Характеристика личности Артема Сосновского, отрывочные сведения о его деятельности, данные Ларисой, создавали в воображении Джека совершенно определенный образ, который был ему очень симпатичен. Ему стало жаль, что он не успел познакомиться, а возможно, и подружиться с этим человеком, просто так, без всякой определенной цели. То, что такого человека хотели убить многие, не вызывало никаких сомнений. Он, судя по всему, был умен, удачлив, богат, остроумен, независим в суждениях, азартен и бесстрашен. Когда человек обладает такими качествами, а при этом в дело замешаны деньги, власть, популярность, даже слава, то трудно рассчитывать на спокойную и долгую жизнь… Но своим обостренным чутьем Джек улавливал в этой истории что-то совершенно нелогичное, не лежащее на поверхности, что-то здесь было не так. Он не мог понять, откуда именно исходит ощущение какой-то нелепости в этой драматической, а по сути банальной истории, и желание разобраться в ней все больше захватывало его. Джек открыл глаза, закурил и снова потянулся к телефону.
