Текст книги "Не отпускай меня... (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

31

– Это что сейчас такое было? – угрожающе спросил Алексей, сжимая мое запястье.

А я и не вырывалась. Я бы и сама хотела ему всё объяснить, ведь наверняка он думает про меня черт-те что. Поселилась в его доме, с его мамой сблизилась, еще и невестой его назвалась. Представляю его чувства. Точнее, даже не представляю.

Но я так сильно перенервничала, что до сих пор голова плыла и мысли сбились в кашу. Да и, если честно, мне все еще было страшно. Сердце чуть из горла не выпрыгивало.

Да, он меня не стал выдавать и публично позорить, не знаю, почему, но слава богу. Однако как он злился и негодовал сейчас! Как ненавидел меня! Казалось, этой ненавистью он так и пышет, словно жаром. И явно не понимает, что происходит.

– Отвечай! Как ты у моей матери оказалась? Что ты ей наплела? – цедил он жестко. На каменном лице желваки так и ходили. А глаза его сейчас казались чернее ночи и метали молнии. Что ты задумала?

– Ни-ничего. Я просто...

– Что просто? Чего ты блеешь? Слушай ты, если вдруг что, я ж тебя где угодно найду... Найду и уничтожу. Это я тебе обещаю. А я свои обещания держу.

– Я ничего плохого не делала.

– Ты ей уже какую-то пургу нагнала! Нахрена ты к ней приперлась? Почему она сказала, что вы живете вместе? И что значит – моя невеста? Когда это ты успела ею стать? Ты... -он стиснул челюсти, сдерживая ругательства. – Какая ты нахрен невеста? Что это вообще за лютый бред?!

Он так сжимал мое несчастное запястье, что у меня кисть онемела.

Я на миг зажмурилась и мотнула головой, чтобы стряхнуть полуобморочное состояние.

– Это вышло случайно, – наконец произнесла я с дрожью в голосе. – Я не собиралась никого обманывать, я не хотела... Просто я узнала от Кирсанова, что ты погиб... ну, то есть, все думали, что ты погиб... Он еще сказал, что твоя мама живет одна, в Березниках, что она больна и беспомощна... И я захотела проведать ее... помочь чем-нибудь, может...

Он молчал, стиснув челюсти. Только дышал тяжело и часто.

– Я приехала в Березники... спросила, где вы живете... Вот Николай как раз меня подвез до вашего дома. Завел к вам.

– И ты с какого-то перепуга решила сказать матери, что ты моя невеста? Нахрена?

– Не совсем. Я... – густо краснея, я тихо вымолвила: – Я сказала Николаю, что я твоя девушка. А он потом про невесту уже сказал... Я не стала отрицать.

– Да один хрен! Сюр какой-то...

– Я не смогла ей сказать правду. Твоя мама и так была совсем слаба. Почти не вставала. Исхудала вся, смотреть страшно. У вас даже еды нормальной не было. Я нашла там только какой-то сухарь заплесневевший... Ваша родственница Тамара ее редко навещала... И очень холодно в доме было...

Он выпустил мою руку. Зажмурился ненадолго, затем открыл глаза. Они блестели...

Потом он сглотнул и отвернул от меня лицо, болезненно-напряженное. А я продолжила:

– Я стала ездить к ней пару раз в неделю. Продукты привозила. Готовила. Мыла ее иногда, ну и так, по дому что-то делала... Мы подружились. Правда, она думала, что я... что ты... ну, что мы с тобой...

Господи, я от стыда даже произнести это не смогла толком. Но он больше так остро на это не реагировал. Я даже подумала в какой-то момент, что он погрузился в свои мысли и меня не слышит, но все равно продолжила:

– А потом папа узнал про мои поездки. И запретил. Точнее, поставил условие: или я прекращаю ездить к Надежде Ивановне, или... В общем, мне пришлось уйти из дома. И твоя мама разрешила пока пожить у вас. Мне некуда было пойти.

Алексей повернулся ко мне, как будто в смятении. Мне показалось, он хотел что-то сказать, но так и не сказал. Не решился, может.

– Я уйду, когда ты вернешься. Или, если хочешь, уйду завтра.

Он опять помрачнел, нахмурился и произнес:

– И что ты матери скажешь?

– Не знаю... Правду?

– Какую еще правду? Ты че совсем? Добить ее хочешь? Попробуй только! Придумай лучше что-нибудь... не знаю... Скажи, что тебе надо уехать, да и всё... Ну или живи у нас.

– И ты не будешь против?

Он несколько секунд напряженно молчал. Потом шумно выдохнул и повторил:

– Живи.

– Я пойду?

Он закинул руку, согнутую в локте, на глаза и на мой вопрос ничего не ответил. Я сделала шаг, но остановилась и снова повернулась к нему.

– Я, правда, сожалею, что тогда рассказала папе про вас с Асей! Прости...

Он хмыкнул, но беззлобно.

– От большого сожаления, наверное, и сюда не пускала Асю?

– Я не пускала? – изумленно повторила я. – Это тебе Ася сказала?

Но он молчал. Я пару секунд постояла и пошла. А потом услышала за спиной:

– Спасибо за мать.

32

Спустя полтора месяца

Мы ждали Лёшиной выписки, дни считали. Только Надежда Ивановна – с радостным волнением, а я – с тяжелым сердцем. Я боялась его возвращения. Ночами уснуть не могла, переживала. Не знала, что от него ожидать. А, главное, не знала, что мне делать потом, куда пойти. Так получилось, что кроме Надежды Ивановны и Алисы у меня никого не было.

Но с Алисой запрещал общаться папа. Как-то я позвонила ей, но трубку взял он. Услышав, что это я, он сухо ответил:

– Не смей сюда звонить. Ты предпочла нам чужих людей. Вот и общайся с ними.

– Я всего лишь хотела поздороваться с Алисой. Я соскучилась.

– А вот уж ей тем более нечего забивать голову всякой ерундой. Ты и так показала ей дурной пример.

Так что домой после всего я вернуться не могла.

Была еще, конечно, бабушка. Но она сама жила у дяди Володи, а тому я уже как кость в горле. Когда я приходила к ним в последний раз, около полутора месяцев назад, он, едва завидев меня на пороге, даже не поздоровался. Состроил гримасу мученика, закатил глаза и спросил: «Что на этот раз от меня нужно?».

Я благодарна ему за всё, что он сделал, но испытывать его терпение дальше не могу.

Думала, может, вернуться в Москву? Восстановиться и жить как жила. Только вот на что? У меня даже на билет не осталось денег. Всё до последнего рубля потратила.

А самое, наверное, странное, что уходить мне и не хотелось. Я за эти месяцы прикипела душой к Надежде Ивановне. И мне кажется, что ей тоже будет горько, когда я уеду. Мы очень сблизились.

Она пока не знает, что скоро расстанемся. Все время мечтает вслух, как мы заживем втроем, когда Лёша вернется, про внуков заговаривает. А я молчу. Пусть Алексей сам потом придумывает причину, по которой я должна буду уйти.

После нашего с ним разговора я видела его всего раз, хотя ездила в госпиталь как и раньше. Отвозила передачки, узнавала о его состоянии, спрашивала, что нужно, и обратно. Зайти к нему я больше не отважилась. Тем более теперь, после операции, когда он стал видеть.

Однако три недели назад я шла из ординаторской, и вдруг появился он. Вышел из процедурной. Сам! Опираясь на костыли, с явным трудом он преодолел порожек и двинулся мне навстречу. Шажок за шажком.

От неожиданности у меня внутри дрогнуло, и я приостановилась на миг, но потом продолжила идти дальше. Медленно, почти как он. А вот сердце, наоборот, скакало галопом всё быстрее и быстрее.

Я смотрела на Алексея во все глаза и лихорадочно думала: что делать, когда мы поравняемся? Остановиться или пройти мимо? Заговорить или промолчать?

Он тоже не сводил с меня взгляда. Темного, тяжелого, неотрывного.

Расстояние между нами сокращалось, и я почти паниковала. Сама не знаю, почему. Но в последний момент из соседней палаты вышла медсестра и встала у него на пути. Широко улыбнувшись, она обратилась к Алексею игриво:

– Ух ты, а Лёшка-то у нас уже гуляет вовсю! Молодчина, не ленишься. Скоро на свидания бегать будешь, да?

Он остановился перед ней, но смотрел на меня. Все так же не отрываясь. А я лишь быстро кивнула ему в знак приветствия, отвела глаза и проскочила мимо них, с чего-то вдруг раскрасневшись. Даже не успела заметить, ответил ли он мне что-нибудь.

И потом спускалась по лестнице почти бегом, будто кто-то за мной гнался. Лишь на улице перевела дух и, потихоньку успокаиваясь, пошла в сторону вокзала.

* * *

В этот вторник я привезла из госпиталя долгожданную весть. Сергей Николаевич сообщил:

– Ну что, радуйтесь! В пятницу вашего бойца отпускаем домой.

Я радовалась, правда, радовалась, но и с грустью думала: вот и конец...

Зато Надежда Ивановна вся лучилась от счастья и даже как будто помолодела. В среду весь день мы вычищали дом к его возвращению. Надежда Ивановна тоже в стороне не оставалась. Пока я мыла окна, она натирала хрусталь и фарфор.

Между делом мы договорились с Колей, что он съездит в Железногорск на своем уазике и привезет Лешу.

К вечеру обе устали так, что с ног валились. Сидели за столом, пили чай и по очереди зевали.

– Завтра еще всё перестираем, да, Зоенька? И тесто на ночь поставим. Но в пятницу ничего устраивать не будем, – сказала Надежда Ивановна. За окном уже стемнело, стало тихо. – Пусть Алеша дома посидит, отдохнет, с тобой побудет. Ты хоть к нему и ездила часто, но наедине – это же совсем другое дело. А вот в субботу или воскресенье можно всех позвать...

Я кивала и улыбалась, а у самой в груди расползалась тоска.

Грозно залаяла соседская собака, и почти сразу с улицы донесся шум машины.

– Ну что, Зоенька, пойдем уже спать?

Я поднялась с табурета, взяла кружки – хотела убрать со стола. Как вдруг дверь распахнулась, и из темноты возник Алексей...

33

Алексей переступил порог. Тросточку приставил в углу возле двери, там же скинул рюкзак.

Надежда Ивановна изумленно охнула, а потом заторопилась к нему, цепляясь трясущимися руками за столешницу. Я помогла ей выбраться и немного придержала, пока Алексей не обнял мать. Она казалась такой маленькой и сухонькой по сравнению с ним.

– Алешенька мой! Ты вернулся! Как я этого ждала! – в слезах повторяла она. – Сыночек мой!

Он тоже бормотал ей что-то нежное, прижимая к себе и, склонив голову, целуя в макушку. Я старалась на них не смотреть, неловко было. Будто мешаю им в такой момент.

А потом Надежда Ивановна отстранилась и сказала:

– Ой, прости, тебе же и с Зоенькой своей тоже обняться хочется. И ей. Она тоже так тебя ждала!

Повернула ко мне мокрое, но счастливое лицо и сказала:

– Видишь, Зоенька, вот и дождались Алешу. Господи, радость-то какая!

Алексей помог маме сесть на табурет.

– Не обращайте на меня внимания... – сказала она, промакивая глаза.

Я подошла ближе и тихо вымолвила:

– С возвращением...

На улыбку сил моих и смелости уже не хватило. И так поджилки дрожали.

Алексей опалил меня взглядом, сжал сурово губы, а потом, взяв меня за руку, притянул к себе и обнял. Всего на миг, но у меня сердце ухнуло в самый низ. Затем он коротко и смазано коснулся губами скулы и разжал объятья.

Не знаю, как я еще после этого на ногах удержалась, они как будто ватные стали.

Пока он снимал обувь и раздевался, я убрала со стола грязные кружки и блюдца. Унесла всё на кухню и выходить оттуда не спешила. Пусть побудут вдвоем. И я заодно в себя приду. Я что-то слишком уж разволновалась. Кожу до сих пор жгло в том месте, где коснулись его губы. И сердце трепыхалось как перепуганная птица в клетке.

Надежда Ивановна тихонько его о чем-то расспрашивала, он отвечал, но мне не было слышно я мыла посуду. И, если честно, специально так долго возилась. Уже перемыла всё тщательнее некуда, а продолжала стоять у раковины столбом. Это все волнение никак оно меня не отпускало.

Я не заметила, как голоса стихли. Стояла, вытянув перед собой руки, и смотрела как они подрагивают. Черт-те что! Пора мне уже не впадать в такую панику из-за него. При Надежде Ивановне, судя по всему, он уж точно не станет меня обижать. Вон даже подыгрывает моему нечаянному обману. Хотя от этого обмана мне самой безумно стыдно.

И вдруг я будто почувствовала за спиной чужое дыхание. Резко обернулась. Он! Вошел полуголый. Точнее, раздетый до штанов. Только через плечо свисало полотенце. В кухоньке внезапно стало тесно и душно. Глаза у меня забегали, к лицу хлынул жар. Я хотела проскользнуть мимо и сбежать. Но Надежда Ивановна крикнула из комнаты:

– Зоенька, возьми с печки ковшик, помоги Леше... А завтра уж баню затопим.

Какой ковш? Какая печка? Я ничего не соображала.

Но он сам поднял руку и достал откуда-то сверху ковш. Протянул мне.

– Польешь?

Я таращилась на него во все глаза, затем до меня наконец дошло и я, сглотнув, кивнула.

Кран был крохотный и расположен низко, там, как ни корячься, только руки можно помыть. А ему, видимо, хотелось ополоснуть шею и затылок, потому что он взялся руками за борта раковины и наклонился пониже.

Я набрала в ковш воды.

– Она очень холодная, – предупредила я и вылила ему сзади на шею всю воду.

– Еще, – не поднимаясь, сказал он. Я повторила.

Он немного приподнялся и несколько раз плеснул себе в лицо и на грудь. Потом выпрямился, повернувшись ко мне, и стал обтираться. А я, как дурочка, переминалась с ноги на ногу с этим ковшиком в руке, гадая, куда его деть. На Лёшу я не смотрела, отвернула голову вправо. Мне и так-то неловко было находиться с ним настолько близко, а он еще и полураздетый.

Он сам забрал у меня ковш и куда-то сунул его, я не видела. Смерил меня с головы до ног. И вышел из кухни, не сказав ни слова.

Потом мы пили чай. Я снова накрыла на стол. Правда, кроме баранок у нас ничего не осталось. Алексей с Надеждой Ивановной переговаривались, а я сидела-молчала, как кол проглотила. Грела руки об кружку.

– А мы тебя только в пятницу ждали. Врач Зое сказал, что в пятницу тебя выпишут...

– Да там парень знакомый сегодня выписался. Он сам из Усть-Илимска. За ним брательник приехал, предложил и меня домой закинуть, им по пути.

– А ничего, что так рано? Не скажется на здоровье? Может, нельзя было раньше времени?

– Мам, ну что там за два дня поменялось бы? Всё нормально со мной. И мне там уже невмоготу было.

– Ты устал с дороги, наверное? Завтра мы с Зоенькой напечем пирогов, а вечером банный день устроим. Колю позовем. Попаримся. А сейчас, дети мои, пойдемте уже спать. Ночь совсем.

И тут до меня дошло, что спать мне больше негде. Все это время я занимала его комнату и его кровать. В другой жила Надежда Ивановна. Я запаниковала пуще прежнего.

– Койка у Алеши, конечно, узковата для двоих, но в тесноте, да не обиде. Правда?

Мы с ним помогли Надежде Ивановне дойти до ее кровати, потом она нас выпроводила.

– Всё, всё, идите, дальше я сама. Не совсем уж я такая немощная. А вам, знаю, хочется побыть наконец вдвоем.

Я замялась на месте. Честно, готова была уже сказать правду, потому что меня аж затрясло. Но тут он приобнял меня за плечи и настойчиво потянул к своей комнате. Шел он медленно, слегка прихрамывая, но держал меня крепко.

– Что встала? Идем, невеста, – еле слышно процедил он.

На дрожащих ногах я зашла с ним в комнату, к которой успела уже привыкнуть как к своей и которая в эту минуту наводила на меня чуть ли не ужас. Меня ведь даже вот так, как он, за плечи никто не обнимал никогда. И ни с одним мужчиной я не оставалась наедине. И там, где его пальцы сжимали мое плечо, я чувствовала жар, даже сквозь ткань футболки. А он чувствовал, как меня потряхивает.

Как только он затворил за нами дверь, спросил:

– Чего дрожишь как овечий хвост?

– Я ни за что не лягу с тобой в одну кровать! – выпалила я.

Алексей выпустил меня, и я сразу от него отскочила. Он остановился у двери. Скрестив руки на груди, обвел меня взглядом, будто прицениваясь, потом усмехнулся:

– А с кем же ты ляжешь в одну кровать? С матерью?

Он отошел от двери и сделал шаг в мою сторону.

Тогда я отступила назад, но почти сразу уперлась спиной в шкаф.

– Я вот на стуле посижу подремлю, – указала я рукой в сторону.

– Ты же сама навязалась мне в невесты. А теперь даешь заднюю? – придвинулся он еще ближе. Я нечаянно опустила глаза на его грудь и ни к селу ни к городу вдруг вспомнила, как он зажал меня тогда в сарае.

– Я уйду... уеду, – сказала я, облизнув пересохшие губы. – Просто сейчас ночь, но могу прямо завтра с утра. Ты сам что-нибудь скажи Надежде Ивановне.

– Не, ну ты нормально придумала, – хмыкнул он. – Ты тут нагородила всем с три короба, а я теперь за тебя отдувайся?

Я растерянно смотрела на него. Что мне тогда ей завтра говорить? Сам же не хотел, чтобы я призналась. А он тем временем, стоя прямо передо мной, преспокойно стал расстёгивать ремень на брюках. Был порыв броситься прочь, но я не двинулась с места, только отвернула пылающее лицо к окну, говоря себе: «Зоя, успокойся. При маме он тебя не тронет. А завтра утром будет видно».

Потом он подался ко мне, и я чуть было не взмолилась: "Не надо! Не трогай меня!". Но он всего лишь небрежно отодвинул меня вбок, вовсе не собираясь меня трогать. Раскрыл дверцу шкафа и что-то оттуда достал. Слава богу, что я ничего сказать не успела! А то был бы жуткий конфуз. Наверняка он ляпнул бы что-нибудь грубое в духе: "Да кому ты нужна тебя трогать?". Ну или обсмеял бы меня. Он и так это "невеста" произнес с издевкой.

Я все-таки осмелилась снова на него взглянуть и увидела, что он расстелил на полу тонкое одеяло, еще одно просто кинул сверху. И штаны он не снял, только ремень распустил и вынул из шлевок.

Затем погасил свет, и мы оба оказались в кромешной темноте, пока глаза мало-мальски не привыкли. Вместо того, чтобы успокоиться, я, наоборот, еще сильнее занервничала. Мне казалось, в темноте я его присутствие ощущала еще острее. Практически осязала кожей.

Уже лежа на полу, он сказал:

– Тебя никто не гонит. Живи пока, невеста. И спи давай, не стой над душой.

34

Ночь была пыткой! Сначала я лежала в темноте, почти не дыша, и боялась даже пошевелиться. Прислушивалась к его дыханию и ждала, когда он уснет, чтобы самой хоть мало-мальски расслабиться. А он всё никак не засыпал, вздыхал, ворочался. Но это еще полбеды.

Из-за сильного волнения у меня вдруг стало крутить и распирать в животе. Так у меня порой бывает, когда я на нервах, но сейчас это было настолько не вовремя, что хуже представить невозможно. Господи, я вздохнуть-то стеснялась, а тут вдруг в ночной тишине раздалось утробное у-у-у-у и следом какое-то бульканье. Я изо всех сил напрягала мышцы живота, сжимала его руками, но он урчал на все лады. Я измучилась вся. И боялась, что во сне еще сильнее оконфужусь, и это будет катастрофа. Вот и не спала всю ночь.

Однако уже на рассвете, когда темноту разбавил серый предутренний свет, я сама не заметила, как уснула. Как будто отключилась буквально на миг, а в следующую секунду открыла глаза и уже день. В окно льется солнце. И в комнате я одна. На полу тоже пусто.

Я посмотрела на часы и подскочила. Половина первого! Ужас какой! Это же надо так долго проспать!

Быстро заправила кровать, оделась, причесалась, заплела косу и вышла в большую комнату. Надежда Ивановна штопала армейские штаны Алексея, а его самого в доме не было. Где он, спросить я постеснялась.

– О, Зоенька, доброе утро, улыбнулась мне она.

– Доброе утро... то есть день уже... Я что-то сегодня разоспалась, – смущенно пробормотала я.

– Ой, да и ничего, дело-то молодое. Иди позавтракай, там Лёша пожарил картошку. Мы уже поели.

– Спасибо, я не хочу...

– Ну ты что? Как это? Завтракать нужно. Ты и у нас такая худенькая. Зоенька, погоди, – Надежда Ивановна отложила шитье, посмотрела на меня внимательно. – Скажи, у вас все в порядке с Лешей? Я знаю, он иногда бывает грубоват. Он тебя чем-то обидел? Ты скажи. Я с ним поговорю.

– Нет, нет, все хорошо. Ни о чем говорить не надо. Я поем.

Я умылась, почистила зубы. Потом положила себе в тарелку из сковороды немного жареной картошки, уже подостывшей. И прошла к столу. Но едва присела, как пришел Алексей. В руках он держал трехлитровую банку с молоком.

– О, проснулась наконец. Ну ты спать, конечно, – хмыкнул он.

Я потупила глаза. Думает, наверное, что я тут каждый день до обеда дрыхну. Еще и завтрак сам готовил...

– Мам, – позвал он. – Тут Колян молоко принес. Парное. Будешь?

– Ой, с удовольствием, – отозвалась из комнаты Надежда Ивановна.

Он достал стакан, налил ей и отнес.

– А ты будешь? – спросил неожиданно и меня.

Я зачем-то кивнула, от неожиданности, наверное, потому что молоко с детства не люблю. Он и для меня налил в стакан. И вместо того, чтобы просто поставить на стол, протянул мне. Я, помедлив, взяла. И все-таки осмелилась поднять на него глаза. Всего на миг, потому что тут же встретила его взгляд, пристальный, изучающий, и не выдержала. Снова уставилась в свою тарелку.

Он наклонился, нависнув надо мной, и тихо, но насмешливо произнес:

– Расслабься. Это всего лишь молоко. Можешь...

Он вдруг замолчал на полуслове.

– Это что? – спросил он резко изменившимся тоном. Взял мою руку, слегка приподнял и отпустил.

Я не сразу поняла, что он про кольцо.

– Мне его Надежда Ивановна подарила, – залепетала я, смутившись так, будто я его прикарманила. Я не хотела брать, но…

– Ну охренеть, – процедил он зло и ушел. А я вдруг сильно расстроилась. Как будто едва наметившееся потепление между нами тут же пошло прахом из-за этого кольца.

* * *

Полдня я стряпала пироги. Разные: с толченной картошкой, с яйцом и луком, с грушевым повидлом. Целый таз получился.

Алексей работал во дворе пару раз я подходила к окну и видела его. Он то пилил, то строгал, то приколачивал к тротуару новые доски вместо прогнивших и сломанных. Сегодня он ходил даже без тросточки. Правда, прихрамывал, но совсем слегка, почти незаметно. А от моих пирогов он отказался. Я выходила на крыльцо, звала. А он, даже не взглянув в мою сторону, небрежно бросил, что не хочет.

Из-за кольца, что ли, он так злится?

Около пяти, когда жара спала, Алексей предложил Надежде Ивановне вывести ее во двор.

– Пойдем, мам, на улицу, посидишь хоть на солнышке, косточки погреешь. А то из дома не выходишь совсем.

Она обрадовалась. Стала подниматься с кресла и опрокинула коробку с швейными принадлежностями. Разноцветные катушки с нитками, булавки, пуговицы рассыпались по всему полу.

– Ой, беда, какая же я неловкая, – сокрушалась она.

– Ничего страшного, я всё уберу, – зашла я в большую комнату.

Он закинул ее руку себе на плечо, а сам обхватил Надежду Ивановну за талию. И осторожно двинулся к дверям.

Когда они ушли, я собрала всё с пола, сложила обратно в коробку и открыла нижний шкафчик под сервантом, где, как мне помнилось, хранился швейный набор. В этом же шкафчике обнаружилось еще много всего. Стопки оплаченных квитанций, стянутые резинкой, старые календарики, ручки, карандаши, исписанные тетради, значки и коробка, из-под обуви. Я на время ее достала, чтобы не мешалась. Убрала швейный набор и всё остальное разложила аккуратно, но коробка вдруг выпала у меня из рук и раскрылась. Из нее веером выпали письма.

Я присела на пол, стала их складывать, но случайно зацепилась взглядом за верхние строчки одного из писем.

«Мама, не грусти, до дембеля осталось совсем мало. Скоро увидимся. Я тоже очень соскучился по тебе. А Любке скажи, что я на нее давно не злюсь, но между нами всё кончено. Прошло уже всё. Так что пусть зря меня не ждет. К тому же я встретил другую...».

– Ты что тут делаешь? – раздалось совсем рядом.

Я вздрогнула. Господи, нет! Но это был Алексей. Он стоял прямо за спиной и прекрасно всё видел.

Полыхая от стыда, я торопливо сложила письмо и убрала его вместе с другими в коробку. А затем поднялась с пола ни жива ни мертва.

– Я случайно... Я убирала...

– Читать чужие письма у тебя называется убирала? – он меня буквально сжигал взглядом.

– Я правда не хотела. Коробка выпала, раскрылась, и я случайно... Прости, пожалуйста.

Наверное, никогда в жизни я не хотела настолько сильно провалиться сквозь землю, как в этот момент. Лицо, шею, уши жгло огнем. Какой стыд!

Он злился. Гораздо сильнее, чем из-за кольца. Я это прямо нутром чувствовала. Смотрел на меня, крепко сжав челюсти. И глаза его сейчас казались совершенно черными. Опасно черными. Как два пистолетных дула. А я на мушке.

Не знаю, что он хотел сказать сразу, явно что-то малоприятное, однако сдержался. Выдохнув шумно, он произнес:

– Давай кое-что проясним. Я благодарен тебе за мать. За то, что ты для нее сделала. Я это ценю. Поэтому ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Но в мою жизнь не лезь. Я тебя не трогаю, а ты не суй нос в мои дела, поняла? При матери делаем вид, пока я не придумаю, как твою басню разрулить.

Он забрал у меня коробку с письмами и сунул ее в верхний шкаф стенки. Потом взял с кресла платок Надежды Ивановны и вышел из дома.

К вечеру растопили баню. Первыми, в самый жар, пошли Алексей с Николаем. Спустя час оба сидели на крыльце, распаренные докрасна, и потихоньку остывали. А затем пошли мы с Надеждой Ивановной.

Баня у них была маленькая, совсем не такая, какую себе отгрохал Кирсанов. В ней был тесный предбанник, где мы обе разделись, и сама парилка. Тоже довольно тесная.

Я помогла Надежде Ивановне устроиться на полке.

– Зоенька, поддай немножко жару, – попросила она.

Я плеснула воды. Угли сразу зашипели, и повалил пар. Стало совсем жарко. Сам воздух был настолько горячим, что, казалось, обжигал дыхательные пути. Я взяла веник, смочила и прошлась по спине Надежды Ивановны раз-другой. А потом у меня закружилась голова. Я старалась дышать глубже, но в глазах стремительно темнело, а бревенчатые стены стали крениться то вправо, то влево.

– Что-то мне нехорошо, – то ли сказала я, то ли хотела сказать. А потом стало совсем темно. В последний момент я услышала словно из глубины крик Надежды Ивановны, но вскоре и он стих...