Текст книги "Не отпускай меня... (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

53

С начала сентября погода резко испортилась. Зарядили дожди, стало холодно. Но я все равно каждый день с утра до вечера пропадала в огороде. Убирала урожай. Это единственное, чем я могла себя занять. И единственное, что могла сделать полезного. Тем более Леше теперь было не до урожая. Он и в Березниках не появлялся. Искал деньги.

Всё, что сказал дядя Володя, подтвердил и лечащий врач Надежды Ивановны. Нужны деньги, большие деньги. И где их взять я просто ума не приложу. Я бы пошла к отцу на поклон, даже не вспомнила бы ни про какую гордость. Умоляла бы его помочь, обещала бы всё, что угодно. Но бабушка тогда решила сама ему позвонить.

Папа даже слушать не стал. Сказал, что сильно занят, потом перезвонит и бросил трубку. Но и он не перезвонил, и Лёша прямо взбеленился, когда я только заикнулась, что можно попросить у отца.

– Нет! – отрезал он жестко. – Не вздумай даже. Сам буду искать.

Первым делом Леша хотел продать телевизор, но не получилось. В поселке все сидят без денег. Правда, Коле удалось продать свою корову. И все, что выручил, он отдал Леше, но этого было так мало....

Сейчас они с Колей подрядились делать ремонт в коттедже под Железногорском какому-то новому русскому. Тот обещал за скорость заплатить побольше, поэтому они оба вкалывают там без продыху, света белого не видя. Эту халтурку тоже нашел Коля и пообещал часть заработанного отдать на лечение Надежды Ивановны.

* * *

Лешу я видела всего дважды с того дня, как Надежда Ивановна упала в погреб. Оба раз в больнице, и оба раза он так со мной держался, что внутри всё леденело. Не смотрел на меня, сторонился, говорил сквозь зубы.

Хотя я полностью понимаю его. Он вправе ненавидеть меня за то, что я сделала. Но мне так от этого плохо, просто невыразимо. Я тоскую по нему, каждый час, каждую минуту. Копаюсь в стылой, мокрой земле, а сама реву, вспоминая, как мы с ним летом дурачились на этом же огороде, как он улыбался мне, обнимал, подхватывал на руки, кружил, как целовал меня под дождем, собирал губами капли с моего лица.

Сердце рвется от этих воспоминаний. А ночами… ночами я просто вою в голос.

Я не знаю, когда он сюда вернется. И не знаю, простит ли меня когда-нибудь....

В поселке о случившемся узнали быстро. Может, от фельдшера, может, еще как-то. Сплетни здесь вообще распространяются как пожар.

Я мало с кем общаюсь, редко из дома выхожу, потому и не сразу заметила, что на меня стали косо поглядывать. А даже когда заметила не придала особого значения. Пока однажды не зашла в магазин и не услышала, как меня обсуждали.

– А мне эта городская пигалица сразу не понравилась. Говорила я и Надежде, и Лешке, что они с ней еще хлебнут горя, – рассказывала Тамара продавщице и еще двум женщинам. – Так они меня не слушали. Ну и вот, пожалуйста…

– Да, горе-то какое. Жалко и Надю, и Алёшу. Неужто она специально?

– Да конечно! – воскликнула Тамара. – Нет, ну а какой дурак оставляет погреб открытым? Она что, умственно отсталая? Нет! Надежда хвасталась, что она с золотой медалью школу закончила.

– Да, да, точно! Тоже помню про медаль.

– О чем и речь! Девка она умная и хитрая. Только прикидывается невинной овечкой. Еще до возвращения Лешки мамин перстень с изумрудом заграбастала. Всё с ней ясно. Надоело с больной старухой возиться, вот и устроила…

Тут меня увидела продавщица, тихо шикнула. Они оглянулись и замолчали.

Я купила бутылку масла и с пылающим лицом выскочила из магазина. А с того дня стала подмечать, что люди косятся на меня как на прокаженную. Резко замолкают при моем появлении или вообще расходятся.

Особенно это бросилось в глаза, когда я пришла занять очередь за хлебом. Утром перед завозом у магазина собирается чуть ли не весь поселок. Я подошла, поздоровалась, но мне никто не ответил. Я встала недалеко от крыльца, в самую людскую гущу. А через несколько секунд все потихоньку разбрелись, так что вокруг меня образовался пустой пятачок. Ей-богу, как будто я какая-то заразная.

Это и нелепо, и обидно, и невыносимо. Я, конечно, вида не подавала, но на самом деле едва выстояла.

Одно хорошо – в очереди я подслушала, что можно ездить в город, продавать там на рынке овощи со своего огорода.

– День на день, конечно, не приходится, но в целом, неплохо берут, да. Пусть не так уж много, но это деньги, живые деньги, – шептались женщины.

И наутро, набив баул морковью, свеклой, огурцами, перцами, я потащилась на электричку.

54

Мне было не по себе. Всё такое знакомое, родное, и в то же время уже не моё....

И торговать я поначалу стеснялась. Раньше я на этом рынке только покупала и даже подумать не могла, что сама окажусь за прилавком.

Еще и тоска по дому сразу накатила. Вспомнила, как мы с Алисой ездили сюда прошлым летом. Что она, интересно, сейчас делает? Впрочем, она наверняка в школе.

Из-за всего случившегося я и забыла, как сильно по ней соскучилась. А здесь, на рынке, сразу все всколыхнулось....

Торговать я не умела. Даже не представляла, как это делается. Наблюдая за другими продавцами, разложила на прилавке аккуратными кучками овощи. Отдельно перцы, отдельно огурцы и всё остальное.

Женщина, рядом с которой я пристроилась, оглядела меня и спросила:

– Первый раз тут, что ли?

– Да я вообще первый раз.

– Сама-то откуда?

– Из Березников.

– А я из Карлука. А звать тебя как?

– Зоя

– А я Неля. Ну что, будем знакомы, Зоя, – широко улыбнулась она, сверкнув золотыми зубами.

Мы с ней разговорились о том о сем, и вскоре она уже подсказывала мне, сколько что стоит, как приманить покупателя, как торговаться. Я все равно, конечно, робела, думая про себя, что вся эта рыночная кутерьма вообще не мое.

– Ничего, привыкнешь, – снисходительно улыбалась она.

И она была права. Если до обеда я нервничала, когда подходили покупатели, заикалась-запиналась, отвечая на их вопросы и совсем не могла торговаться, сразу же соглашаясь срезать цену, то к вечеру уже как-то попривыкла. Стала держаться поувереннее.

К моему удивлению, я почти всё продала, а что осталось – отдала за полцены, чтобы не везти обратно. Этому меня тоже подучила Неля. Она это называла «вечерний базар».

Хоть я и устала весь день стоять на ногах, но на следующее утро ехала куда с большим энтузиазмом, чем накануне. К тому же и погода разошлась – стало тепло и солнечно.

– Ну что, Зойка, освоилась уже? – смеялась, глядя на меня, Неля.

Тут и правда ничего страшного или сложного не было. Хотя не обошлось без неприятных моментов.

В общем-то, я понимала, что наверняка встречу кого-нибудь из знакомых, но все равно стало не по себе, когда на рынок заглянула Валентина Матвеевна, наша бывшая географичка. Она тоже была крайне удивлена, увидев меня здесь. То есть сначала удивлена, потом разочарована. Да так сильно, что и не пыталась это скрыть. Наоборот, даже что-то такое высказала. Я старалась не подать виду, но меня это, конечно, задело.

– Не обращай внимания на эту дуру старую, – попыталась приободрить меня Неля.

А после обеда случилась еще одна встреча, которая и вовсе выбила меня из равновесия. Был как раз наплыв покупателей. Я даже по сторонам смотреть не успевала, обслуживая одного за другим. И вдруг услышала знакомый голос: «Зоя, Зоенька!»

Вздрогнув от неожиданности, я подняла глаза. Это была моя Алиса. У меня аж сердце зашлось, и в то же время стало нехорошо, почти дурно. Даже захотелось исчезнуть, раствориться в толпе. Конечно, я мечтала с ней увидеться, но не так, не здесь... И уж точно не хотела ее шокировать.

Моя любимая сестренка, папина принцесса, смотрела на меня и будто своим глазам не верила. И все ее мысли, все чувства читались на лице как в открытой книге. Потрясение, неверие и жалость. Не обычное человеческое сочувствие, а именно жалость, которую испытывают к убогим. Это было больно.

Но все равно я искренне ей обрадовалась, и после небольшой заминки мы крепко обнялись.

Я договорилась с Нелей, что она присмотрит за моими овощами, а сама отошла с Алисой в ближайшее кафе. С нами третьим был какой-то посторонний мальчик. Ее друг. Кажется, Андрей.

Он помалкивал, да и я на него почти не смотрела. Однако говорить при нем все равно было неловко.

Впрочем, я бы и без него не стала нагружать Алису своими проблемами. Но зато вовремя вспомнила, что дома остались мои часы. Золотые, какой-то известной фирмы, папа тогда называл, но я забыла, потому что не особо разбираюсь в таких вещах. Знаю только, что это был очень дорогой подарок. Вряд ли, конечно, удастся продать его по своей цене, но хоть сколько-то можно за них получить?

Мы договорились с Алисой, что завтра она снова придет. Принесет часы. Ну и для себя я еще попросила фотоальбом. Хоть смотреть иногда буду.

Остаток дня я провела в растрепанных чувствах. Даже неплохая выручка на этот раз не утешила. Впрочем, завтрашнюю нашу встречу я ждала все равно с нетерпением.

– Что, Зойка, – спрашивала меня со снисходительной улыбкой Неля, – третий день у тебя сегодня в торговой карьере? Опытная уже!

Я скромно улыбалась ее шуточкам и, как обычно, отмалчивалась, с нетерпением ожидая обеденного часа. И моей Алисы. Вчера я даже толком не расспросила ее ни о чем.

Сегодня торговля шла из рук вон плохо. Наверное, потому что погода опять испортилась. Да и утро еще.

В начале одиннадцатого к рынку подъехала вишневая девятка. Из нее вышли трое мужчин в черных кожанках и неспешно направились в нашу сторону.

Почему-то я сразу поняла, кто они такие, хотя не уверена, что прежде их видела. Однако не сомневалась ни минуты, что это те самые Кемаловы, про которых рассказывал папа. Тогда же он говорил, что они держат рынок. Неужто они сейчас начнут собирать дань? Ну или как это называется?

Я посмотрела на Нелю и других продавцов. Все они заметно нервничали.

– Это Кемаловы? – шепотом спросила я.

Она кивнула, а я увидела, как у нее дрожат руки.

Они шли между рядами, на ходу что-то прихватывая с прилавков. Один подцепил журнал. Второй взял яблоко, откусил и швырнул на землю.

– Кислятину втюхиваешь, а потом скупишь, что бабла нет, – наехал он на несчастного продавца.

А затем все трое остановились вдруг у нашего прилавка.

– Она? – спросил один другого, разглядывая меня.

– Она, – подтвердил тот.

– Слышь, сворачивай тут всё и вали отсюда. И чтобы тебе на нашем рынке больше не было. Поняла? – высказал мне один из Кемаловых.

– Почему я должна уйти? Что не так? – спросила я. Почему-то мне совсем не было страшно в ту минуту. Скорее, обидно.

– Ты тупая, что ли? – процедил все тот же. – Еще раз повторяю. Тебя тут быть не должно. Никогда. А теперь собрала свои манатки и пошла прочь.

Я не двигалась. Стояла с пылающим лицом, словно мне публично пощечин надавали.

– Ты сама уйдешь или тебе помочь? – влез второй. А потом вдруг рывком смахнул все мои овощи на землю и давай топтать.

Я заплакала. Я просто ничего не понимала.

– Так понятнее? – орал он, давя кроссовками мои огурцы. – Че мы с ней возимся? Берем под руки и пошли.

Один из Кемаловых был толстяк. Он обогнул прилавок и двинулся ко мне. Я попятилась, пока было куда. Внизу стояла сумка с овощами.

– Твоя? – указал он.

Я молчала.

– Ее? – спросил он у Нели.

– Да, ее, – ответила она, часто закивав.

Толстяк схватил мою сумку и все из нее вытряхнул. А затем так же, как его брат, затоптал.

– Бодя, тащи ее сюда, – крикнули ему Кемаловы. И тот схватил меня и потянул за собой. Я отбивалась, кричала, просила помощи. Но все делали вид, что вообще ничего не происходит. Даже Неля. Это было жутко.

Толстяк без особых усилий доволок меня до машины, как я ни упиралась. Втолкнул на заднее сиденье. Остальные братья тоже сели.

Я продолжала в панике кричать и требовать, чтобы меня отпустили.

– Да заткнешься ты наконец, дура?! – рявкнул один из братьев. – Оглох уже от нее.

– Это похищение! Меня видели, меня будут искать!

Они только посмеялись.

– Куда вы меня везете?! Мой папа прокурор! Павел Павлович Верник. Он...

Кемаловы снова хохотнули. А потом толстяк сказал:

– А ты думаешь, кто попросил тебя с рынка вышвырнуть?

– Не знаю! – выпалила я в истерике, не сразу понимая смысл его слов. Потом увидела, что подъехали мы к железнодорожному вокзалу. Остановились на площади, там, где я весной встретила Асю.

– Ну всё, – обернулся тот, что был за рулем. – Выметайся. И запомни: чтоб тебя на нашем рынке больше не было. И вообще в городе. Иначе в следующий раз ты так легко не отделаешься, поняла?

Можно было выходить, но я почему-то сидела, словно оцепенев.

– Это был папа? – спросила я сдавленно. Мне все равно никак не верилось в это. Ну не может же такого быть! Пусть мы в ссоре, но он же мой отец. – Это правда он попросил меня прогнать? Мой папа?

– Ну не мой же, – хохотнул толстяк.

– Но... почему? – выдохнула я с хрипом. Мне как будто нож в грудь вонзили.

– А мы почем знаем? У папаши своего и спроси.

Я кое-как выбралась из машины. Ноги и руки задеревенели. Не разбирая дороги, не замечая луж, я пошла в сторону здания вокзала...

55

Я шла с электрички по улицам поселка как сомнамбула. Мимо меня пронеслись мальчишки на велосипедах, едва не сбили. Один повернулся ко мне и громко свистнул. Остальные тоже что-то выкрикивали глупое и оскорбительное. Но мне было все равно. Меня не задели даже слова соседских женщин, что сидели на лавочке возле одного из домов.

– Вон идёт, коза городская… нет вы гляньте, поганка какая… – уловило ухо, но мозг никак не отреагировал.

Потрясенная до глубины души отцовским поступком, всё прочее я просто уже не замечала. Я всегда находила для него оправдания и когда он был несправедлив и жесток, и когда узнала про его махинации с Кемаловыми, и даже когда он отрекся от меня и выгнал из дома. Но сейчас... сейчас у меня просто не укладывалось в голове, что папа мог так со мной обойтись.

Я всегда любила его, любым, раздраженным, грубым, деспотичным, равнодушным. Любила, конечно, не так слепо, как Алиса, потому что видела его ложь, его самодурство, его тщеславие и лицемерие. Но он все равно был мне очень дорог. А сегодня во мне как будто что-то оборвалось. Или выгорело.

На автопилоте я добрела до дома, поднялась на крыльцо, нашарила рукой ключ, спрятанный над дверью. Все остальное тоже делала на автомате: разулась, переоделась, вымыла руки, потом села на стул и всё. Что делать дальше – я не знала. И как дальше жить тоже.

Странно, но за те несколько часов, что просидела на вокзале в ожидании электрички, и за всю дорогу, и даже сейчас, уже дома, я не уронила ни единой слезинки. Я просто смотрела в одну точку застывшим взглядом, а видела перед собой калейдоскоп из лиц: Алисы, Аси, отца, женщин с рынка, братьев Кемаловых...

Не знаю, сколько я так просидела, но из оцепенения меня внезапно выдернул звон стекла. Вздрогнув, я как будто очнулась от тяжелого сна. Подбежала к окну, тому, что выходит на улицу. А в нем зияла дыра, словно пасть с острыми зубьями. А на полу, усыпанному осколками, валялся камень. Я не знаю, кто это сделал. Они уже убежали. Но какая разница, когда меня тут ненавидит буквально каждый?

С минуту я смотрела на него, на разбитое стекло, а потом во мне как будто что-то надломилось, и я вдруг разрыдалась, горько и отчаянно...

* * *

Спустя несколько дней

Я развешивала во дворе постиранное белье, когда услышала, что к воротам подъехала машина и посигналила. Забор у нас высокий и сплошной, и кто подъехал – я со двора не видела. Разволновавшись, я наспех вытерла руки и устремилась к воротам. Распахнула калитку, выскочила на улицу и остановилась от неожиданности. Перед домом стояла папина черная Волга.

Первый порыв был развернуться и уйти. Так сильно не хотелось его ни видеть, ни слышать. Но я сдержалась.

Скрестив на груди руки, я наблюдала, как он выбрался из машины, ступил в грязь, чертыхнулся, пошоркал об асфальт подошвой ботинка и потом уже неспешно подошел ко мне.

– Ну, здравствуй, Зоя, – произнес пала, оглядев меня с головы до ног. Лицо у него сразу сделалось такое, будто перед ним навозная куча. Ну да, на мне были грязные резиновые сапоги и старенький, заношенный халат, я же стирала, а не в гости собиралась.

– Здравствуй, – сухо ответила я. – Зачем ты здесь?

– Не очень-то ты вежлива и уважительна с отцом, – обиделся он.

Не знаю, может, то, что случилось на рынке, так сильно на меня повлияло, потому что прежде я и помыслить не могла, чтобы вот так разговаривать с папой. Но сейчас его упрек не только меня не устыдил, а, наоборот, словно подхлестнул. Сдернул с предохранителя, и меня прорвало.

– А за что мне тебя уважать? Может быть, за то, что ты выгнал меня из дома? За то, что отрекся от меня? Или за то, что отправил молодого парня на войну? А, может, за то, что ты ведешь дела с бандитами Кемаловыми?

– Что ты несешь?! – рявкнул отец, озираясь по сторонам, словно испугавшись, не слышал ли кто. – Совсем отупела в этой дыре?

Я увидела, что дверь его Волги приоткрылась и показалась Алиса. Но он оглянулся и сделал жест, мол, жди в машине. Она тут же закрыла дверь.

– Ты вообще думаешь, что и кому ты говоришь? – зашипел он, тихо и яростно.

– Ты сам все знаешь. И я знаю. Я слышала, как ты рассказывал Ивану Федоровичу, что покрываешь их. за деньги.

Отец побагровел.

– Идиотка! Что ты там слышала? Слышала она! Еще на отца решила наговаривать теперь?

– Это ты велел им вышвырнуть меня с рынка... и вообще из города. Ты! Я сначала поверить не могла. Разве может так отец с родной дочерью?

– Ишь как заговорила! А у самой мозгов не хватает понять, что ты меня позорила? Моя дочь, моя! Рыночная торговка! Ты б еще сортиры мыть пошла!

– Лучше сортиры мыть, чем брать взятки у Кема...

Неожиданная и тяжелая пощечина прервала меня на полуслове. Я даже сообразить не успела, просто голову резко мотнуло вбок, а левую половину лица будто обожгло. Я охнула, прижала ладонь к полыхающей щеке. Из машины выбежала Алиса.

– Папа! Что ты делаешь?! – в ужасе кричала она. – Зоя! Зоенька!

– Сядь в машину! – велел он ей.

– Зоя! – плакала она, хватаясь то за сердце, то за голову.

– Ты! – захлебываясь, орал отец, наставив на меня указательный палец. – Неблагодарная! Я тебя вырастил, выкормил, всё лучшее тебе... Я сюда приехал, чтобы помочь... А ты обвинять меня вздумала! Гадостей наговорила... В душу плюнула... Алиса, я сказал, в машину! Всё, с меня хватит. Хочешь и дальше рушить свою жизнь? Пожалуйста! Отца у тебя больше нет.

Алиса металась от него ко мне.

– Папа, ну не надо! – просила она.

– Тебе сколько раз повторять?! – рыкнул он. – Марш в машину! Мы уезжаем!

– Папа, а деньги? Ты обещал! Дай Зое денег!

Отец схватил Алису за руку чуть повыше локтя и силой потащил к Волге. Открыв дверь, втолкнул ее на заднее сиденье, сам сел за руль. Но не успел завести мотор, как Алиса снова выскочила, подбежала ко мне, быстро сунула что-то в руку. Затем порывисто обняла и бегом вернулась обратно под грозные окрики отца.

Пока они разворачивались и отъезжали, она, прильнув к окну, смотрела на меня и плакала. Я тоже.

Уже дома я развернула кулек, который передала Алиса. Там были мои часы, фотоальбом, письмо, браслетик, сплетенный из бисера, россыпь ракушек и несколько купюр, наверняка все ее сбережения...

56

В реанимацию к Надежде Ивановне меня не пускали. И новости о ней я узнавала только от дяди Володи, когда приезжала в Железногорск.

– Состояние у нее тяжелое, но стабильное. Как я и говорил, ее нужно везти в Иркутск, пока не начались необратимые изменения.

Там же, в Железногорске, я смогла продать часы, а на вырученные деньги купила еще лекарства – те, что достал дядя Володя, заканчивались. Спасибо ему и за то, что он уже сделал. К тому же он договорился с главврачом третьей больницы, чтобы за Надеждой Ивановной был самый хороший уход, как за «своей».

А вот Лешу я все это время не видела. Знать бы хоть, где именно они работают, в каком коттеджном поселке. Правда, не уверена, что я отправилась бы к ним. Скорее даже, и не решилась бы ни за что. Но все равно, если бы знала, где он, было бы как-то спокойнее.

Скучала я по нему невыносимо. Ждала нашей встречи и одновременно боялась ее. Простил ли он меня или проклинает? Захочет ли меня видеть, быть со мной или прогонит?

Мне уже все равно, что здесь меня все ненавидят. Я почти привыкла, что всюду меня встречают гробовым молчанием, что смотрят на меня как на врага народа, что шепчут за спиной обвинения и злые слова. Лишь бы Леша простил. Вместе с ним я, кажется, что угодно вынесу и преодолею, а без него... без него я не смогу.

Дни тянулись мучительно долго, и тем не менее я не заметила, как кончилось бабье лето и наступил октябрь. Темнеть стало рано. Погода опять испортилась. С утра до вечера моросил дождь.

В такие дни тоска просто раздирала душу. Я едва находила в себе сил что-то делать. А к вечеру наваливалось такое безысходное отчаяние, что хоть волком вой. Хорошо хоть я набрала у дяди Володи книг по медицине. За чтением и коротала пустые вечера, а то бы точно умом тронулась. Когда я в последний свой приезд обмолвилась, что очень хотела бы учиться в меде, он неожиданно обрадовался и даже как-то воодушевился. И выдал мне несколько учебников из своей личной библиотеки.

Вот и сейчас я сидела с ногами в кресле и читала анатомию человека. За окном тарабанил дождь, вгоняя в сон. Ветер трепыхал кусок целлофана, которым я заклеила дыру в оконном стекле. Было уже очень поздно, я собиралась дочитать параграф и лечь спать, как вдруг уловила скрип калитки.

Я тотчас напряглась. Замерев, обратилась в слух. Может, показалось? Может, это ветер?

Но тут совершенно отчетливо хлопнула входная дверь. Сердце, екнув, чуть не выпрыгнуло из горла.

Откинув книгу, я вскочила с кресла и бросилась в коридор.

Это был Лёша! Он приехал! Наконец!

Я так хотела кинуться к нему на шею, обнять крепко-крепко, прижаться щекой к его щеке, я так истосковалась... Но, взглянув на него, резко остановилась, холодея внутри. Словно птица, которая налетела на стекло, и упала наземь со сломанными крыльями.

– Привет, – еле слышно вымолвила я.

– Привет, – ответил он сухо. Даже голос звучал не так, как раньше.

Леша не смотрел на меня. Совсем. А какое у него было лицо! Хмурое, каменное, темное от сдерживаемой ярости. От одного взгляда на него у меня внутри все съежилось.

Он не простил... Он меня ненавидит...

Ни слова не говоря, Лёша скинул обувь, разделся, пошел мыть руки. А я так и стояла в коридоре. Совершенно раздавленная. Лучше бы он кричал на меня, обвинял, грубил. Все, что угодно, лучше, чем это молчание.

Мы ведь почти месяц не виделись! Только я за это время измучилась от тоски по нему, а он... он стал совсем чужим.

Я заглянула на кухню, где Леша с каким-то даже остервенением вытирал полотенцем руки. И при этом так сильно стиснул челюсти, что под скулами проступили острые желваки.

– Ты… – начала я, но он швырнул полотенце и, словно не замечая меня, быстро вышел из кухни.

А я еще какое-то время беспомощно стояла на месте в полной прострации. Господи, неужели это конец? Казалось, в груди образовался огромный ледяной ком Он давил изнутри, выламывая ребра. Больно было даже дышать.

Когда я вернулась в комнату, Леша стоял у окна, глядя в ночную темень. Стоял молча. Не обратил внимания даже на заклеенную дыру в стекле.

Я чувствовала, что между нами пропасть, что он отгородился от меня неприступной стеной, но и молча ждать неизвестно чего, тоже уже не могла.

– Лёша, поговори со мной. Пожалуйста... – попросила я, едва не плача.

А он в ответ ни слова.

Я приблизилась, тронула его за руку. Он дернулся от моего прикосновения.

– Лёша, что-то случилось? С мамой? Или ты злишься на меня? Я понимаю, что очень виновата перед тобой и Надеждой Ивановной. Но... я не знаю, что мне делать... Скажи только, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить?

– Ты можешь сейчас просто ко мне не лезть? Не трогать меня? – процедил он, даже не оборачиваясь. Руку, что лежала на подоконнике, сжал в кулак, да так сильно, что побелели костяшки. Злость, что исходила от него, сшибала волной.

Я отступила. Потоптавшись пару минут за его спиной, я ушла в нашу комнату. Села на кровать и горько заплакала. Я не нужна ему больше. Он даже говорить со мной до сих пор не может. Смотреть на меня не хочет. Прикосновения ему мои противны.

Я рыдала, захлебываясь слезами и бормоча: я не могу так больше, я так больше не могу...

А через несколько минут услышала, как хлопнула дверь. Выбежала в коридор ни Лёши, ни его куртки, ни обуви. Он ушёл.

Что ж, тогда и мне здесь не за чем больше оставаться....