Текст книги "Не отпускай меня... (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

24

Когда я уходила, больнее всего было слышать плач и крики Алисы. Поэтому я ускорила шаг, насколько позволял громоздкий чемодан, бьющий по ногам.

Сначала я шла, не задумываясь, куда иду. Горечь и обида гнали меня вперед. Незаметно я оказалась в Химках на центральной площади. Я поставила чемодан и присела на скамейку. Лишь теперь, немного успокоившись, я стала думать, куда мне податься. И, в общем-то, так получалось, что некуда. К тому же и время было уже позднее.

В темноте поодаль горела красным вывеска: Гостиница «Тайга».

Может, попробовать туда? Не ночевать ведь на улице. И деньги у меня, к счастью, были – хорошо, что в порыве гордости я их не выложила. Но когда-нибудь потом верну все до копеечки обязательно.

Я доплелась до гостиницы. Зашла в холл. Здесь же, на первом этаже, располагался ресторан, тоже «Тайга». Папин любимый. Он вечно здесь встречается с кем-то, отмечает успехи или заливает неудачи. Двери ресторана выходили в этот же холл. И сейчас оттуда несло запахом застолья, перегаром, духами. Громыхала живая музыка. Мужчина с хриплым голосом пел «А белый лебедь на пруду…».

Я подошла к стойке администратора.

– Здравствуйте. Можно взять номер на ночь? – мне приходилось почти кричать из-за ресторанного певца. – Пожалуйста.

Ярко-накрашенная женщина с высоким начесом смерила меня придирчивым взглядом.

– Тебе сколько лет-то? Паспорт есть?

Я положила на стойку документ. Она взяла, внимательно посмотрела на фото, затем – на меня. И сразу смягчилась.

– Ты подожди немного, ладно? Я сейчас узнаю, есть ли у нас свободные номера. Постой пока тут. Или вон в кресло сядь лучше.

У нее стоял телефонный аппарат на стойке, но она почему зашла в каморку и затворила за собой дверь. С минуту я ждала, но тут певец допел своего лебедя и образовавшейся тишине я услышала из каморки ее голос:

– … хорошо, Пал Палыч, поняла, так ей и скажу.

Снова заиграла музыка, но я, не дожидаясь женщины, взяла чемодан и ушла. Могла бы и догадаться, что раз это любимое отцовское заведение, то все его тут знают.

Я прошла метров сорок и остановилась рядом с автобусной остановкой. И куда теперь идти? К Асе? Она-то уж точно меня на порог не пустит.

Тут из-за поворота вывернул рейсовый. Я не ожидала, что он так поздно еще ходит, и обрадовалась: вот же выход! Можно ведь доехать до вокзала, переночевать в зале ожидания и утром отправиться в Березники. Неловко, конечно, внезапно свалиться на другого человека как снег на голову, и будь это кто-то другой, я бы, наверное, и не осмелилась. Но почему-то была уверенность, что Надежда Ивановна не откажет. Что она вообще единственный человек в целом мире, к кому я вот так могу прийти.

Однако водитель, высадив нескольких пассажиров, объявил, что едет в депо и больше никого не берет.

– Пожалуйста, подбросьте меня до депо, – попросила я от отчаяния. Водитель бросил на меня недовольный взгляд, однако согласился. А потом и вовсе спросил, куда мне надо.

– На вокзал, – ответила я.

– Ладно, довезу уж. А то поздно уже, шляются всякие, пристанут еще, обидят…

Мы без остановок домчали до вокзала. Я хотела расплатиться, но он не взял деньги.

– Я уже не на рейсе, так что не надо оплаты. Давай, удачи тебе.

Он захлопнул двери и уехал. А я вдруг расплакалась. Именно сейчас, столкнувшись неожиданно с чужой добротой.

В зале ожидания села в самом дальнем углу. Думала, ни за что не усну, но все-таки немного подремала под утро. Хорошо хоть электричку не прошляпила.

Я не стала рассказывать Надежде Ивановне, почему мне пришлось уйти из дома. Просто сказала, что мне пока некуда пойти. К счастью, она деликатно не лезла в душу. Только посмотрела сочувственно, обняла и сказала:

– Живи здесь со мной, Зоенька. Сколько хочешь живи. Можешь навсегда остаться. Я буду только счастлива.

* * *

Спустя четыре дня как-то в обед к нашему дому подъехала машина и посигналила. Надежда Ивановна увидела ее в окно и позвала меня. Я как раз доставала из погреба картошку.

Это был отец. Он ждал меня у калитки за забором. Накинув пуховик, я вышла на улицу.

– Собирайся, поехали, – потребовал он.

– Куда?

– Домой. Повыступала и хватит.

– Папа, я не выступала. Я не могу ее бросить. Сейчас – тем более.

– Почему нет? Этот ваш Казанова оказался жив. Теперь есть кому за ней ухаживать.

– Как жив?! – вырвалось у меня. Сердце подскочило и заколотилось в горле.

– Вот так. В Железногорске он. В военном госпитале. На днях доставили. Ваня сказал, его тогда завалило после взрыва. Потому и решили, что погиб. Но кто-то из местных его нашел.

– А где же он все это время был? – спросила я, схватившись за столбик калитки. От этой новости у меня шла кругом голова, и хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

– Ну там где-то его лечили. Сюда уже долечивать отправили.

25

На следующий день

– И что, ты ему прямо в лицо так и сказала? Не поеду с тобой и всё тут? – переспрашивала меня Ася, наверное, уже в четвертый раз.

Я молча кивнула и отвернулась к окну.

Мы ехали с ней вместе в Железногорск в общем вагоне. Мне адски хотелось спать, потому что последние сутки было не до сна. Но Ася донимала разговорами.

Я и правда отказала папе, когда он приезжал вчера в Березники, чтобы сообщить, что Алексей жив, и забрать меня домой. Это чудо и счастье, что он выжил, но ведь неизвестно, в каком он состоянии, когда вернется домой, сможет ли сам ухаживать за Надеждой Ивановной. Я хотя бы должна дождаться его возвращения, а там уж…

Всё это я пыталась сказать папе, но он рассердился еще сильнее, чем накануне. Кричал так, что из соседних домов повыглядывали люди послушать. Ну и, в конце концов, поставил мне ультиматум: или я еду с ним немедленно, или с этой минуты мы друг другу никто, и чтобы я даже не появлялась в городе.

Я вернулась в дом и, как ни крепилась, а все равно разревелась. Напугала, дурочка, Надежду Ивановну. Она охала, спрашивала, что случилось, а я даже сказать толком ничего не могла. Только заикалась и всхлипывала, подбирая слезы рукавом. Кое-как заставила себя успокоиться, продышалась и усадила ее. Сама села рядом и, взяв за руки, сообщила про Лёшу.

– Он жив. Его нашли и спасли. Привезли в Железногорский военный госпиталь. Он сейчас там. На лечении.

Надежда Ивановна сморгнула, будто не сразу поняла мои слова. А затем, ахнув, зачастила:

– Живой? Мой Лешенька живой? Это правда? Сыночек мой жив? Где он? Я хочу к нему! Я хочу к моему мальчику…

Потом она крепко зажмурилась и тихо забормотала: спасибо, Господи, спасибо…

А у самой по щекам струились слезы. Я обняла ее за плечи.

– Надежда Ивановна, все будет хорошо, он скоро вернется. Поправится и вернется…

– Зоенька, мне нужно к нему! – произнесла она с хрипом, а потом задышала как-то странно. Даже страшно. Открыв рот широко, она с шумом хватала воздух, бледнея прямо на глазах, и как будто все равно не могла вдохнуть полностью.

Я подскочила, бросилась на кухню, сунула ей стакан с водой. Но она, стуча о край зубами, почти все пролила мимо. А дальше я пережила несколько самых жутких минут. Ей становилось хуже, а я даже не знала, чем помочь. У нее ведь даже телефона не было. Я кинулась к серванту, где видела раньше какие-то таблетки, но ничего подходящего не нашла.

Тогда вылетела на улицу, хотела бежать к ее родственнице Тамаре, но, на мое счастье, к соседнему дому как раз подъехал на своем уазике сосед. Николай.

Я бросилась к нему, испуганно крича:

– Помогите! Скорее! Надежде Ивановне плохо!

Если бы не он, я даже не знаю, что было бы…

Николай без лишних расспросов вбежал в дом, подхватил ее на руки. Я помогла ему осторожно разместить ее на заднем сиденье. Сама села так, чтобы ее голова была у меня на коленях. И всю дорогу приговаривала, успокаивая, скорее, себя, чем ее.

Минут через пять мы остановились у длинного деревянного здания, над дверями которого висела табличка: Фельдшерско-акушерский пункт.

Старичок в белом мятом халате велел уложить ее на кушетку в своем кабинете. Потом Николай вышел, а я помогла ей раздеться и отошла к двери, чтобы не мешать.

– Ты чего это, Надежда, надумала? – спросил фельдшер, послушав ее.

– Леша жив, – судорожно выдохнула она. – Он жив.

– Лешка? Твой? Жив? Ошиблись тогда, что ли? Перепутали? Вот это дела! А где он?

– Он в госпитале, в Железногорске, – ответила я.

– Так это замечательно! Радоваться нужно, а не помирать.

– Это Зоя, Лешина невеста, – тихо произнесла Надежда Ивановна.

– Невеста – это хорошо, – пробормотал старичок. – А вот нервничать так – плохо. Следи за моим пальцем…

«Хоть бы всё обошлось, хоть бы ничего серьезного», – повторяла я мысленно, пока ее осматривали, пока девушка, чуть старше меня, делала ей укол, пока фельдшер выписывал какие-то назначения.

– Пока, главное, покой, – сказал он, вручая мне бумажку, исписанную мелким неразборчивым почерком. – Купите сейчас в аптеке вот эти капли и таблетки. Как принимать, вот тут написано. И следите за давлением. А это направление в районную больницу. Надо потом обязательно показаться неврологу. И не тяните с этим.

– А сейчас ничего страшного уже не случится? – спросила я.

– Этого я знать не могу. Но нервничать ей категорически нельзя, чтобы новый приступ не спровоцировать.

Уже дома Надежда Ивановна сокрушалась.

– Он там совсем один, а я даже приехать не могу к моему мальчику… Ты съезди, Зоенька, к нему завтра. Узнай хоть, как он там. Может, надо ему чего? И ему счастье узнать, что ты его дождалась, увидеть тебя…

Я договорилась с соседями, что будут к ней заходить, присматривать, а сама с раннего утра поехала в город. К Асе.

* * *

– Блин! – раздосадовано причмокнула Ася. – Как бы я хотела посмотреть на папочкино лицо в этот момент! Представляю, как оно вытянулось. Такая примерная Зоя, папина гордость и вдруг…

– Прекрати! – осекла я сестру. – Это не повод для веселья.

– А, по-моему, очень даже повод, – возразила она. – Ненавижу его! Ты погляди какой, он ведь мне не сообщил даже, что Леша жив. Если бы не ты, я бы и не узнала. Никогда его не прощу. А тебя, так и быть, прощаю. К тому же ты за его мамой ухаживала. Молодец. Только где ты теперь жить будешь, когда Леша домой вернется? К отцу на поклон пойдешь?

Я посмотрела на нее устало и ничего не ответила.

– Хотя… – рассуждала Ася. – Необязательно же Леше жить в этих Березниках. Так-то что там делать? В деревне? Мы можем с ним устроиться и у нас в городе. В общаге или хату снять, да? Может, даже отец поможет… А ты тогда можешь и дальше там жить, если тебе так нравится.

Ася заливисто рассмеялась.

– Да не смотри ты на меня так! У меня жених с войны вернулся! Я счастлива.

В Железногорск мы прибыли после полудня. Пока добрались до военного госпиталя, было уже около четырех. В регистратуре выяснили, в какой палате лежит Гаранин и как к нему пройти.

– Ты только найди ординаторскую, слышишь? Обязательно подробно расспроси дежурного врача о его состоянии, – напомнила я Асе.

– Ага, – бросила Аська, вся воодушевленно-счастливая, накинула на плечи халат и побежала вверх по лестнице, а я осталась ее ждать в приемном покое.

26

Я приготовилась ждать долго, прикинув, что пройдет не меньше двух часов, пока она найдет отделение, пока побеседует с врачом, пока побудет с Лешей – ведь они так долго не виделись и к тому же такую драму оба пережили. Наверное, только к закрытию и спустится, думала я. Но не ждала и получаса, как Ася вернулась. Подошла ко мне с расстроенным видом и села рядом.

– Что такое? – не поняла я. Почему ты так быстро?

Ася с минуту сидела неподвижно и понуро смотрела перед собой. Как человек, который неожиданно узнал очень дурную весть и никак не может ее переварить. Потом скосила на меня слегка припухшие и покрасневшие глаза.

– Поехали домой, а?

– В смысле домой? Ася, что случилось? Ты что, плакала? Ты видела его?

Она кивнула все с тем же убитым видом.

– И как он?

– Ой, лучше не спрашивай, она страдальчески сморщилась.

– Да что с ним? Все так плохо? Да ты можешь нормально сказать?!

Я вдруг сама сильно разнервничалась и сразу в панике подумала: что же я скажу его маме?

– Он не встает, вообще не встает. И ничего не видит.

– Совсем ничего? Он ослеп? А не встает почему? Ног нет? Или что?

– Да откуда же я знаю?! всплеснув руками, хныкнула Ася.

– Так ты разве не спрашивала врача?

Она мотнула головой.

Я так расстроилась, что вообще обо всем забыла... Он такой красивый был! Такой... – она спрятала лицо в ладони и заплакала.

– С врачом все равно надо было поговорить. Вдруг ему что-то нужно для лечения. Ася, ну ты что как маленькая? Это же твой жених!

Какая ты бесчувственная,

сделали?!

простонала Ася.

Мне так плохо... Что они с ним

– А он сам тебе что-нибудь сказал?

Она кивнула, еще несколько раз всхлипнула, потом убрала руки и наконец

ответила:

– Сказал, что очень рад мне... но не ожидал, что я приеду. Что хотел бы меня увидеть, но... – она снова всхлипнула. Но теперь ни хрена не видит.

– И все? А про себя ничего не говорил? Что с ним случилось? Где он был?

– Нет. Да я там была совсем недолго. Пять минут, может, не знаю... Почувствовала, что сейчас разрыдаюсь, и ушла.

– Ну вот сейчас успокойся и вернись, поняла?

– Зачем? – воззрилась на меня Ася.

Я тоже посмотрела на нее с неменьшим удивлением.

– Ты правда не понимаешь? Вы не виделись так долго, он едва не погиб, тяжело ранен, а ты заскочила на пять минут и всё? Ты же говорила, что так его любишь, а

сама...

– Люблю. При чем тут это? Я же говорю, мне плохо стало. Смотри, у меня руки дрожат.

Ася вытянула обе руки, ратсопырив пальцы с ярко-красным маникюром. Я даже смотреть не стала.

– Ася, ему тоже плохо. А оттого, что ты так быстро ушла, теперь наверняка еще хуже. Что он должен подумать? Ты увидела его искалеченным и сразу сбежала.

– Ничего он не подумает. Я ж не дура, я сказала, что ты меня здесь ждешь, поэтому мне нельзя задерживаться.

– Молодец, – раздраженно ответила я. Ты, как всегда, в своем репертуаре.

– Ну а что я должна была сказать? И вообще, не забывай, что, если бы не ты на пару с папочкой, он бы там, она подняла палец вверх, сейчас не лежал изуродованный. И я бы тут не сидела.

Я встала, не желая препираться. Да и что тут скажешь? В этом она права.

– Пойдем поднимемся к врачу.

– Давай ты сама, а? Я тут подожду. Все равно я ничего не пойму. А ты послушаешь и мне перескажешь простым человеческим языком. Тем более халат у нас один. Возьми его.

Она торопливо сдернула с себя халат и протянула мне.

* * *

Я еле заставила Асю пойти со мной. Вздыхая и причитая, она кое-как поднялась на третий этаж, но у дверей отделения снова заныла: «Может, ты сама, а?». На это я просто молча втолкнула ее в широкий светлый коридор. Сделав пару шагов, она опять встала как упрямый осел.

– Вон там мой Лешенька лежит, кивнув на белые высокие двойные двери с цифрой 301, жалобно простонала она.

Двери были слегка приоткрыты. Сквозь щель я увидела лишь чью-то койку и белую постель. Неизвестно чью, но вдруг занервничала. И прибавила шагу. Аська плелась где-то позади.

До ординаторской мы не добрались – оттуда как раз вышел врач, мужчина лет сорока, не больше, однако полностью седой.

– Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, с кем мне можно поговорить о состоянии Алексея Гаранина? – остановила я его.

– А вы кто? – не слишком дружелюбно ответил он.

Я оглянулась на Аську, но ее уже и след простыл. Вот что она за человек?!

– Я его знакомая.... то есть знакомая его мамы. Она больна, не может приехать...

Он смотрел на меня с явным сомнением, мол, что еще я тут наплету.

– Девушка, что вы от меня хотите?

– Хочу узнать, как себя чувствует Алексей Гаранин. Сержант. Младший. Его недавно из Чечни доставили. В триста первой палате лежит.

– Есть такой, кивнул он.

– А что с ним? Не надо ли ему чего? Каких-то лекарств или...

– Все необходимое он получает, ответил он дежурно и собирался идти дальше, а затем, словно передумав, приостановился. – Хотя... Пойдемте-ка.

Он завел меня в ординаторскую, совершенно пустую. Прошел к столу, взял папку, с минуту сосредоточенно листал.

– У него с глазами там... ожог... так... – бормотал он, читая медкарту. – А, вот! Осмотр офтальмолога... ожог второй степени... так-с...

В этот момент в ординаторскую заглянул еще один врач. Тоже мужчина, только постарше.

– Сергей Николаевич, позвал он.

– О! Сан Саныч, ты-то мне и нужен. Вопрос по Гаранину. Из триста первой. Ты вчера его смотрел. Ну!

– Да-да, помню.

– Вот, девушка интересуется, что с ним, чем можно помочь. Ты же говорил, что-то там надо. Только сильно не пугай, – издал смешок доктор.

Сан Саныч перевел взгляд на меня и мягко улыбнулся.

– У вашего молодого человека ожог глаз. В общем-то, не такой уж глубокий. И если бы он вовремя получил надлежащую помощь, то уже было бы всё в порядке. Но увы... Так что теперь мы имеем то, что имеем. Инфицирование с последующим осложнением и разрушение хрусталика. В общем, там целый букет.

– И он ослеп? Навсегда? И ничего нельзя сделать?

– Ну-ну, без паники. Разве я сказал, что ничего нельзя сделать? Снимем воспаление, пролечим кератит. Затем сделаем операцию на оба глаза по замене хрусталика. После этого зрение должно постепенно вернуться. Возможно, острота будет снижена, но бывали случаи полного восстановления. Многое еще зависит и от самого организма. Но он у нас парень молодой, сильный, крепкий. Так что не отчаиваемся раньше времени. А насчет препаратов... В общем, есть один, очень хороший, для скорейшего заживления роговицы. Не наш. Немецкий. В комплексе вот с этими каплями... – Он наклонился над столом и записал на бумажке названия лекарств. – должен дать отличный результат. Если сможете их достать, будет замечательно. Есть такая возможность?

Я пожала плечами.

– У меня дядя главврач железнодорожной больницы. Я спрошу у него. Он, наверное, сможет.

– Ээ... главврач? Верник, что ли? Владимир Палыч? Он ваш дядя? – оба посмотрели на меня заинтересованно.

– Да.

– Надо же, причмокнул Сан Саныч. – Тогда, думаю, проблем не будет.

– А с ногами? Что у Алексея с ногами?

– А вот это уже не ко мне, – он простер руки к другому доктору.

– А что с ногами? Осколочные ранения, – ответил тот обыденно. Время нужно.

– То есть он будет ходить?

И даже бегать, хмыкнул он. Со временем.

Я шла из ординаторской в каком-то странном возбуждении. Да, сейчас он в тяжелом состоянии, но, главное, не в безнадежном! А лекарства эти я прямо сегодня у дяди Володи попрошу. Не слезу с него, пока он не поможет!

Проходя мимо триста первой палаты, я невольно замедлила шаг, а потом и вовсе приостановилась. Оттуда не доносилось ни звука. Попыталась заглянуть в щелку, но ничего толком не увидела. И тогда... сама не знаю, какой черт меня дернул, но я приотворила дверь и потихоньку шагнула в палату...

27

Палата напоминала больницы из старых советских фильмов белая, с высоченным сводчатым потолком и большими окнами, очень просторная, на полторы дюжины или даже больше коек. Впрочем, сюда вполне могло поместиться еще столько же.

В первый миг я растерялась.

Где здесь Алексей?

В дальнем конце, у окон, больные сидели на кроватях и тихо переговаривались. А здесь, ближе ко входу, все лежали. Кто-то спал, кто-то следил за мной взглядом, пока я медленно шла между двумя рядами кроватей, всматриваясь в лица. Хотя не у всех они были открыты.

Где же он?

Аська наверняка его просто позвала с порога, а он дал знак. Я же так не могла. Я и шла-то едва слышно, боясь нарушить сонную тишину и потревожить спящих. А потом посмотрела вправо, и сердце екнуло. Я остановилась. Он. Леша Гаранин.

Честно говоря, даже не знаю, почему я так решила. Потому что как раз у него лица почти не было видно. Только лоб, губы и подбородок. А глаза его закрывала повязка.

Но все равно я, не сомневаясь ни секунды, сразу поняла, что это он. Просто почувствовала.

Я тихо приблизилась и остановилась в изножье его кровати. Он лежал на спине, укрытый почти до самого подбородка. Только одна рука покоилась поверх одеяла на груди. С правой стороны соседняя койка пустовала, а с левой кто-то спал. Я шагнула ближе.

В общем-то, я понимала, почему так расстроилась Ася. Это страшно помнить человека одним: сильным, здоровым, красивым, а увидеть совсем другим...

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь угадать знакомые черты, и почти не дышала. А внутри меня буквально раздирало от эмоций: это и острое сожаление. И вина, тяжелым комом вставшая в груди. И совершенно непонятное чувство, схожее с тем, когда ты стоишь на краю пропасти и смотришь вниз. И понимаешь, что в любой момент можешь сорваться. И сердце от этого то замирает, то быстро-быстро колотится. Вот и сейчас так было.

Зачем я вообще к нему подошла сама до сих пор не знаю. Зачем стояла рядом, пялилась на него?

Сначала он лежал расслабленный, но затем вдруг заметно напрягся. Словно почувствовал, что на него смотрят. Он даже голову повернул в мою сторону, и я тотчас запаниковала. Чуть не метнулась прочь, но заставила себя остаться на месте.

«Спокойно, сказала себе, он меня не видит, не может видеть».

Однако все равно казалось, что смотрел он прямо на меня. Даже сквозь повязку. А потом спросил немного неуверенно:

– Ася?

Я занервничала еще сильнее. К лицу прихлынула кровь. Потихоньку я попятилась назад.

И вдруг он произнес отчетливо и жестко:

– Это ты.

Не спрашивал, не сомневался, а утверждал.

И в этих двух словах было столько внезапно вспыхнувшей ненависти, что мне стало не по себе. Захотелось сбежать немедленно.

Но я стояла, потрясенно на него уставившись. Как вообще он мог узнать, что это я? Ну не по запаху же.

– Какого черта тебе тут надо? – яростно процедил он.

Рука, что лежала на одеяле, сжалась в кулак, а чуть ниже повязки проступили и заострились желваки. Что ж, он имеет полное право на меня злиться.

Я снова сделала пару шагов к нему, хоть меня и потряхивало от нервного волнения. И теперь встала совсем рядом. Чтобы он смог меня услышать. И чтобы слышал меня только он.

– Я сказать хотела... начала я тихо. – Мне очень жаль, что так вышло. Я не хотела этого. Прости меня, пожалуйста. Я, правда, очень сожалею о том, что случилось...

– Кому нужны твои извинения? – оборвал меня он.

Угол одеяла у него сполз с плеча и теперь свисал почти до самого пола. Я подняла его и стала поправлять, стараясь при этом говорить спокойно.

– Я понимаю, что ты злишься. Но я бы хотела исправить свою ошибку. Я бы хотела как-то помочь. Попробую достать лекарства.

Он вдруг сделал резкое движение рукой, и вот уже его пальцы сомкнулись как стальные тиски чуть выше моего запястья. Я выпустила одеяло и непроизвольно дернулась, пытаясь вырваться, но не тут-то было.

– Какие нахрен лекарства? У тебя бред? Мне от тебя ничего не нужно, поняла? Ни извинений, ни помощи, ни лекарств, ничего. Пошла ты нахрен со своей помощью!

Он дышал шумно и учащенно.

– Отпусти. Мне больно, я снова дернула руку на себя, но он в ответ сжал еще сильнее.

– Зачем ты сюда притащилась? Ты... – он стиснул челюсти, будто очень хотел крепко выругаться на меня, но изо всех сил сдерживался. Впрочем, и без слов его ненависть била словно ударная волна. Так, что внутри всё сжалось. – Не смей даже приближаться ко мне. Никогда не попадайся мне на глаза. Поняла? А теперь пошла к черту!

Грудь его тяжело и мощно вздымалась.

Затем он разжал пальцы и оттолкнул мою руку.