Текст книги "Не отпускай меня... (СИ)"
Автор книги: Елена Шолохова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
49
Алексей
Два дня назад
После награждения всех пригласили на фуршет, прямо там же, в мэрии, в соседнем зале.
Будь его воля, Алексей ушел бы сразу после торжественной части, хотя живот уже сводило от голода. Со вчерашнего вечера не ел. Утром, перед электричкой нормально не позавтракал – слишком волновался и кусок в горло не лез. Потом – пока доехал, пока добрался, да и тут всё не сразу началось. Ждали мэра, который опоздал почти на два часа.
Вместе с ним награждали еще одного парня из местных, но его уже посмертно. Награду вручали его жене, вернее, вдове. Много хороших и правильных слов сказали.
И всё бы ничего. Его даже проняло в какой-то момент. И плевать было на то, что мэр опоздал, на то, что приехал явно с похмелья, и даже на то, что вместо Гаранина назвал его Гагариным. Но на награждение явился и полковник Кирсанов....
Вообще, Алексей на него не злился. Может, только поначалу. Как и на Зою, и на ее отца. Но уже давно остыл. А теперь даже думал: ну и хорошо, что так вышло.
Но когда сегодня до начала церемонии к нему подошёл Кирсанов, руку протянул, еще и сказанул с чувством, этак по-отечески: «Молодец, сынок, горжусь тобой», накатило вдруг сильнейшее раздражение. Затем еще и позировать влез перед камерами рядом с ним. И журналистке, что пристала с интервью, похвастался: «Это мой солдат! Вот такие в нашей части герои!».
Очень хотелось послать его ко всем чертям. Поэтому и с фуршета он намеревался уйти, но его опять тормознула всё та же журналистка. Пришлось задержаться отвечать на ее вопросы. Зато хоть поел.
Заселили его в гостиницу «Тайга» в Химках, недалеко от мэрии. Тетка-администратор ему не понравилась сразу. Он в принципе не любил таких шишек на ровном месте. Вот и эта первый момент встретила его с такой миной, будто он тут за милостыней пришел. А узнав, кто он такой, почему-то резко переменилась, заворковала с елейной улыбочкой:
– Ой, так бы сразу и сказали, что вы от мэрии. Все уже оплачено. Номер двести седьмой. Вот ключи. Лестница на второй этаж вон там.
Она положила на стойку ключ с номерком, продолжая улыбаться ярко-накрашенными губами. Его едва не передернуло от отвращения. Хотя, может, всё с ней нормально, и это просто он был на взводе.
К тому же из ресторана, чьи двери выходили сюда же, в фойе гостиницы, гремела музыка – какой-то блатной шансон, вопили пьяные тетки, хохотали мужики, несло едой и алкоголем. Это тоже раздражало.
– Не хотите поужинать в ресторане? – предложила она.
– Нет, – отрезал Алексей, схватил ключи и пошел к лестнице.
Однако в номере оказалось вполне себе уютно, чисто и тихо. Посреди комнаты широкая кровать, над кроватью картина, натюрморт с яблоками, и пара симпатичных светильников, на тумбочке телевизор, на столе минералка, два стакана, открывашка. Сквозь желтые шторы просвечивали золотистые лучи заходящего солнца.
Алексей открыл окно, закурил. Потом плюхнулся поперек кровати. Мягкая, но упругая. Вот такую бы им с Зоей купить, подумалось. И тут же мысли перетекли к ней. Что она, интересно, сейчас делает? Захотелось ее вдруг увидеть, так резко и остро, будто не виделись уже год. И вообще нестерпимо захотелось назад, домой.
И зачем еще на день решил остаться? Лучше бы сегодня в Березники рванул, уже бы подъезжал. Хотя ясно зачем – хотел на наградные купить им подарки. Даже уже придумал что. Матери телевизор, большой, цветной, импортный. Колян сказал, что видел здесь такой в универмаге. Ну а Зое сережки золотые. Вместо прежних. Месяц назад она потеряла одну сережку, когда купались в реке. Он все дно обшарил, но не нашел. Зоя говорила, что ничего страшного, но он-то видел – расстроилась. Ещё тогда захотел купить ей другие. когда-нибудь. Когда будут деньги.
Спать он лег рано, за окном едва начало темнеть. Но уснуть еще не успел, как в дверь тихонько поскреблись. Сначала подумал – показалось. Но немного погодя, звук повторился. Он вылез из постели, натянул штаны, открыл дверь.
В коридоре стояла незнакомая девушка с пергидрольными пышными кудрями и маняще улыбалась. Алексей быстро оглядел жирные черные стрепки, ярко-алую помаду, леопардовую курточку нараспашку и топ, туго обтягивающий пышную грудь, коротенькую кожаную юбочку, колготки в сетку и туфли на высоченном каблуке.
В руке девушка держала непочатую бутылку Советского шампанского.
– Привет, красавчик, – еще шире улыбнулась она.
– Чего тебе? – буркнул он.
Она тряхнула бутылкой.
– Не поможешь открыть?
Не пропуская ее в номер, он взял бутылку, сдернул фольгу, скрутил проволоку. Затем выдернул пробку с коротким щелчком и вернул бутылку девушке.
– Спасибо, – промурлыкала она, но уходить явно не собиралась.
– Слушай, может, присоединишься к нам. Тут недалеко, в соседнем номере...
– Нет, – он хотел закрыть дверь, но девушка ловко выставила ножку. – Да погоди ты. Чего ты такой бука? Ну нет так нет. А ты тут один? Скучаешь? Можем приговорить шампусик на двоих. Хочешь? Или коньячок в номер закажем?
– Слушай... начал было он, но тут почувствовал, как девушка зацепила пальцами его ремень штанов и потянула на себя.
– Ну же... – Она выпустила ремень и скользнула ладошкой ниже, погладила пах и легонько сжала.
– Ты охренела? – опешив, оттолкнул он ее руку. – Тебе че надо?
– Блин, ты чего такой скучный? – капризно протянула она.
– Короче, шагай отсюда, веселая. Ты не по адресу.
Алексей, негодуя, захлопнул дверь перед носом у девушки. Но сон после ее визита как рукой сняло. Полночи ворочался, еле утра дождался.
На следующий день первым делом Алексей отправился за подарками. Сначала купил сережки. Точно такие же, как были у Зои, он не нашел. Взял те, что посоветовала продавщица.
Потом уже пошел в универмаг. Колян сказал правду: телевизоры стояли себе на полках свободно, выбирай любой Sony, Sharp, Panasonic. И никаких очередей. Ценник, конечно, космический, но еще два года назад такого изобилия в помине не было.
До гостиницы с коробкой потом еле дотащился. Взмок весь – под конец августа жара стояла немыслимая. Сходил в душ освежиться. Думал, пока есть время до электрички, прогуляется по городу, в какую-нибудь столовку забредет пообедать. Затем, может, до своей части доедет, с ротным повидается. Но тут в номер постучали, не как вчера, а громко и уверенно.
Алексей, на ходу обтираясь полотенцем, повернул замок. И в удивлении замер. За дверью стоял отец Зои...
50
Вот уж кого-кого, а Верника Алексей никак не ожидал увидеть. Но узнал моментально. Тот и не изменился с прошлого лета.
Встречал он Зоиного отца от силы раз пять, и то видел мельком, когда тот квасил с командиром части. Ну, не считая последнего раза, когда Верник накрыл их с Асей в бане Кирсанова.
Тот случай Алексей старался не вспоминать, а когда все-таки всплывало на ум, то казалось, что это было очень давно, в прошлой жизни, и вообще не с ним. Даже не верилось, что когда-то он был таким дурным, безголовым и самоуверенным.
Спасибо, Зоя никогда не упрекала его ни за ту чертову баню, ни за свою сестру. Впрочем, они оба, не сговариваясь, обходили эту тему стороной. Оба чувствовали друг перед другом стыд и вину за те события, и предпочитали не ворошить прошлое. И вот сейчас он словно лицом к лицу столкнулся с тем самым прошлым.
– Впустишь? – спросил Верник. – Разговор есть.
Внутри всё противилось. Хотелось сказать: «Не о чем нам говорить» и закрыть дверь. Но с ним он так не мог, это ведь отец Зои. Поэтому посторонился, давая гостю пройти в номер.
Тот огляделся, увидел коробку с телевизором и хмыкнул. Но, сев в кресло, заговорил уже серьезно.
– Ну, для начала хочу тебя поздравить с наградой.
– Спасибо, – хмуро отозвался Алексей. – Ну вы же не за этим сюда пришли.
– Не за этим, – согласился Верник. Он не выглядел ни злым, ни раздраженным, но напряжение внутри росло.
– Со здоровьем, гляжу, у тебя уже всё хорошо?
– Не жалуюсь.
– А как там Зоя?
– Нормально.
– Домой возвращаться не собирается?
Алексей, все больше мрачнея, промолчал. Не нравились ему эти блуждания вокруг да около. Сказал бы сразу, что ему надо, чем тянуть.
– Так понимаю, нет, – сам ответил на свой вопрос Верник. – Мне вот интересно, что она там делает? Чем занимается? И вообще, в качестве кого она там у вас? Приживалки? Бесплатной прислуги?
Кровь горячо ударила в лицо.
– Нет, почему сразу... – возразил он, но Верник его перебил.
– Да потому что так оно и есть. Что я, Зою свою не знаю. Вкалывает, поди, как проклятая с утра до вечера. Она же совестливая, работящая, всегда такой была. Еще и вину свою перед тобой чувствует. Почему бы не попользоваться этим, да?
– Вообще-то это вы ее из дома выгнали, – вспыхнул Алексей. – И никто ею не пользуется. Я... я ее люблю. И жениться на ней хочу. Всё честно.
– Так же честно, как на Асе? – хмыкнул Верник.
– Вот за Асю простите. Тогда и правда получилось стремно. Я очень виноват. И мне, честно, стыдно за тот... за то, что так вышло.
– Что толку-то от твоего стыдно? Ты осрамил, обесчестил мою дочь. За такое яйца тебе оторвать и то мало будет, – начал было заводиться Верник, но потом как будто спохватился и успокоился. – Ладно, что было, то было. Сейчас речь о Зое.
– Но с Зоей всё по-другому. Я правда ее люблю. По-настоящему. И очень хочу сделать ее счастливой. Я беречь ее буду, заботиться... Обещаю.
– Любит он... Когда мужик любит, он все делает для своей женщины. Чтобы она жила как королева, ни в чем нужды не знала. Он не превращает ее в бесплатную прачку, повариху, уборщицу, прислугу. Говоришь, любишь, а что ты ей можешь предложить? Гнить в нищете в дыре этой вашей по колено в навозе? Вот этот несчастный телевизор – это твой потолок.
Алексей придавил его тяжелым взглядом.
– Не надо так на меня смотреть, мальчик. Ты себе честно ответь, ты способен обеспечить мою дочь? Создать ей хотя бы мало-мальски нормальные условия для жизни? Ты и сам знаешь, что нет. Так ради чего она должна губить свою жизнь? Ради тебя, такого прекрасного? Это у тебя такая любовь? Запереть ее в глуши, задавить тяжелой работой, задушить нищетой? А ты хоть знаешь, какие у нее были перспективы? Она в Москве училась, в МГУ! Там конкурс был – тебе и не снилось. Она сама прошла! Своим умом. Она училась... ни единой четверки! Все экзамены на отлично. Она могла бы такого достичь! Блестящее будущее ее ждало. А что в итоге? Она просто наплевала на себя из чувства вины. Потому что совестливая очень. Человек долга. А ты сейчас этим пользуешься. Может, я чего-то не понимаю в вас, в молодежи, но разве настоящий мужик стал бы так поступать? Особенно с той, которую якобы любит...
Слова и доводы Верника били точно в цель, в самое больное. Он ведь и сам все время терзался тем, что не может ей ничего дать. Даже самую обычную работу найти не может. В душе кипело отчаяние, но возразить было нечем.
Выждав паузу, Верник почти по-доброму сказал:
– Если ты Зою и правда любишь, отпусти ее. Не дай ей угробить свою жизнь. Не будь эгоистом, подумай о ней, поступи действительно как мужик.
– Что значит отпусти? – произнес Алексей через силу. – Я в оковах ее не держу. Выгонять Зою из дома, как вы, я не стану. Быть со мной это ее выбор.
– Не ищи себе оправдания. Ты и сам прекрасно знаешь, что она там с тобой только из чувства вины. Простить себя, глупая, никак не может за то, что в Чечню тебя отправили. Хотя в чем тут ее вина ума не приложу. Но она втемяшила себе это в голову, взвалила на себя этот долг и тащит его безропотно. Освободи ее от этого чувства вины, от этого надуманного долга. Пусть живет своей нормальной, полноценной жизнью. Пусть продолжит учебу, пока еще можно что-то вернуть, наладить...
Алексей молчал.
– Я тебя по-человечески прошу. Как отец. Ты знаешь, я ведь мог бы просто заставить, вот и всё. Сломать человеку жизнь на самом деле очень легко. Загнать в такие обстоятельства, когда выбора просто не будет. А с моими возможностями это вообще проще простого. Поверь, я знаю, что говорю. Но я не хочу с тобой по-скотски.
Алексей поднял на него глаза.
– Шлюха вчера приходила. Не от вас случайно?
Верник неожиданно смутился, но ненадолго.
– Да, была шальная мысль, не стану врать, – помявшись, признал он. – Думал я, что ты все такой же, как год назад. Не сможешь удержать член в штанах с такой-то куколкой. Но ты не повелся, уважаю. Тем больше верю, что ты не захочешь губить Зоину жизнь. Освободишь ее.
Верник сунул руку во внутренний карман пиджака, достал оттуда почтовый конверт. Положил на столик.
– Вот, можешь почитать на досуге. Зоя писала Алисе. Не знала, видать, что она сейчас в Крыму. Каюсь, я прочел. Потому что переживаю за дочь. Боялся, вдруг что-то случилось... Почитай.
– Чужие письма не читаю, отрезал Алексей.
– Ну, тогда я зачитаю вслух.
– Не надо.
– И все-таки послушай. Буквально пару строк... Так, где это было... – Он шептал под нос отдельные слова, перебирая листы, бегая глазами по письму и ища нужный фрагмент. – Вот! Я тоже тебя очень люблю и скучаю... – Верник поднял глаза и пояснил: – Это она Алисе. Так-с, дальше... И мне тоже тебя не хватает. Но не всегда получается делать то, что хочешь. Иногда приходится делать то, что должен. Я очень виновата перед ними. И по-другому просто не могу. Ты же меня знаешь. К тому же не так тут и плохо, не переживай за меня. С Надеждой Ивановной мы чудесно ладим, она добрая и очень хорошая. Может, когда-нибудь я тебя с ней познакомлю... Ну, дальше уже лирика. Но основное ты понял, да?
Верник сложил письмо в конверт, убрал обратно в карман, но один листок оставил.
Поднялся с кресла, на прощанье протянул ему руку. Но Алексей сидел неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. В ушах оглушительно частил пульс.
Отец Зои ушел, сам захлопнул за собой дверь. Алексей несколько минут смотрел на листок, исписанный Зоиным почерком, и не шевелился, только желваки ходили.
Потом все же взял его, перечитал и, скомкав, отбросил.
51
Чего я только ни передумала за эту ночь. Ведь всё было хорошо, когда Леша уезжал. Как же он мог так сильно измениться всего за два дня? Он будто стал совсем чужим. Равнодушным. Словно между нами ничего и не было.
Если б я хотя бы понимала, что случилось, почему он так со мной... Нет, все равно было бы и больно, и горько, но вот так, как сейчас еще хуже. Терзаться в полном неведении просто пытка...
Что же там могло произойти, что его так отвернуло от меня?
Подозрения лезли в голову сами, как я ни гнала их от себя. Я не хотела думать об этом, но никакого другого объяснения не находила.
Господи, неужели он встретил в городе Асю? Увидел ее, и старые чувства всколыхнулись? Он же был влюблен в нее, даже замуж звал, говорила Аська.
Да, ее звал, а меня нет...
Неужели прошлую ночь он был с ней? Да наверняка! Иначе он не стал бы ложиться спать на пол, разве нет?
Нет, он не мог так со мной поступит! Или мог?
Меня буквально раздирало в клочья.
Конечно, Аська говорила, что разлюбила его, но это больной и незрячий он был ей не нужен. А здоровый и красивый.
Но неужели Леша мог забыть то, как она с ним обошлась? Мы хоть и не говорили о ней никогда, но мне казалось, что он из тех, кто такого не прощает. Не простил же он своей Любе ее выходку, которая выглядит просто невинной шалостью по сравнению с Асиным предательством. Впрочем, Ася могла с три короба нагородить, еще и жертвой остаться.
Но даже если она придумала для него самую убедительную ложь, неужели я для него совсем ничего не значила, если он так легко, так быстро от меня отказался? Забыл всё, что было, всё, что говорил мне?
Почти до рассвета я травила себя горькими мыслями, подозрениями, вопросами, на которые не было ответов. Измучилась вся. Больно было даже физически, как будто меня ножами изрезали, живого места не оставили. Подушку насквозь вымочила в слезах.
И проснулась такая же больная, просто истерзанная.
Надежда Ивановна уже давно встала и, сидя перед телевизором, что-то штопала.
– А где Леша? – спросила я.
Мне надо было с ним поговорить. Обязательно и как можно скорее! Хоть я и боялась услышать правду, но в то же время оставаться в таком подвешенном состоянии тоже не могла. Пусть уж лучше скажет всё, как есть. Правда, что я буду делать тогда, как буду дальше жить, я не знала...
– Лёша с утра уехал вместе с Колей. По поводу работы. Может, что и выгорит у них. Иди, Зоенька, позавтракай.
Какой уж тут завтрак, когда я дышала-то с трудом? Я что-то невнятное пробормотала ей в ответ и убрела на кухню. Тяжело опустилась на табурет. Сколько еще ждать? Сколько терпеть эту тяжесть? За что он меня так мучает?
К обеду я все-таки расходилась. Нет, мне по-прежнему было очень плохо. И тяжесть, сдавившую грудь, я еле терпела. Но я пыталась отвлечься на какие-то дела, на домашние хлопоты, иначе можно было просто свихнуться.
У Надежды Ивановны уже начался ее вечерний сериал, а Алексей всё еще не вернулся.
Я решила убрать в погреб все банки, которые заготовила накануне. Они стояли длинной батареей на полу вдоль стены, и мешали ходить. Коля и так вчера об одну запнулся.
В погреб спускаться я не любила. Там пахло сыростью и землей. А еще водились мыши и пауки, а я их побаиваюсь. Но сегодня мне было так тяжко на душе, что никакие мыши меня не напугали бы.
Я откинула крышку погреба, взяла одну банку с огурцами и, прижав к груди, спустилась по лестнице вниз. Поставив огурцы на полку, поднялась за следующей банкой. Вдвоем с Лешей дело спорилось бы, конечно, быстрее. Я бы подавала, он бы расставлял. Мы всегда всё так и делаем вдвоем… делали раньше.....
Я сморгнула набежавшие слезы. Взяла очередную банку, и тут случайно бросила взгляд в окно и увидела, что приехал Лёша. Он стоял во дворе, к дому спиной. Я отставила банку и поспешила к нему. Дома, при Надежде Ивановне, разговора все равно не получилось бы, а во дворе, с глазу на глаз, надеюсь, удастся поговорить.
Я подошла к нему со спины, потом встала сбоку. Он, оказывается, возился с какой-то запчастью. Меня, конечно же, видел, но никак не прореагировал. Словно и не заметил мое появление.
Я посмотрела на его руки, сильные и смуглые, на его профиль, сосредоточенный и серьезный. И сердце защемило. Он стал мне таким родным и близким за это лето, что даже не верилось, не хотелось верить, что всё вот так закончилось...
В порыве я взяла его за локоть. Он тотчас напрягся и замер.
– Лёша! Что случилось?
– Ничего, – ответил он сухо.
– Но я же вижу, что-то случилось! Ты приехал совсем другим. Ты как будто чужой. За что ты так со мной?
Он нахмурился, но отложил запчасть, которую чинил. Вытер руки о ветошь и развернулся ко мне лицом. Я ждала, что сейчас он обрушит на меня свою жестокую, горькую правду. Но он молчал. Впрочем, молчал с таким видом, будто хотел сказать что-то плохое, но не мог. Может, слов не находил. Может, меня жалел.
– Лёша, скажи мне честно, не мучай меня! Ты встретил Асю? Ты был с ней? Ты поэтому такой?
Он на миг вскинул брови в неподдельном удивлении.
– Какая, к черту, Ася?! Ты о чем вообще?
– Но ты сегодня спал отдельно... ты больше не хочешь быть со мной?
– Мне просто надо было кое о чем подумать. Рядом с тобой я бы не смог...
Он не договорил. Из дома донесся вскрик и грохот.
52
Леша рванул в дом. Я следом.
– Мама! – крикнул он с порога испуганно.
Надежда Ивановна не отзывалась.
– Мама! повторил громче.
И тут он увидел открытый погреб. Кинулся к нему.
Что за...?! – рявкнул он. – Какого черта он открыт? Мама, ты...
Он быстро сбежал вниз, повторяя в страхе:
– Мама, мамочка...
Я остановилась, леденея от страшного осознания. До меня дошло, что случилось. Видимо, Надежда Ивановна в рекламную паузу пошла на кухню или в туалет, завернула в коридор и, не ожидая, что крышки на месте нет, ступила прямо в яму и успела только вскрикнуть. Но как...?
Сердце ухнуло вниз. К горлу подступила дурнота, а ноги тотчас стали как ватные. Ослабели настолько, что я привалилась к стене как мешок. Господи, что я натворила!
Дура, безголовая дура! Как я могла забыть про этот погреб? Как я могла оставить его открытым и уйти? Ведь знала же, что так делать нельзя, да и Леша не раз повторял...
Почему она не отзывается? Почему молчит? Господи, пожалуйста, пусть она будет жива!
Но подойти посмотреть я не могла, у меня даже шагу сделать не получалось. Я оцепенела в ужасе.
Наконец показался Лёша. Поднимаясь осторожно, он вынес на руках Надежду Ивановну. Тонкая рука ее свисала плетью. Голова была откинута назад, глаза закрыты, а на затылке виднелась кровь.
Я сдавленно вскрикнула и зажала рот ладонью. Меня всю затрясло. Что я наделала! Я ее убила?
Я хотела спросить его, как мама, но горло сковало спазмом, и не удалось вымолвить ни звука.
Не глядя на меня, Лёша быстро прошел мимо. На него было страшно смотреть. Столько безмолвного ужаса и отчаяния я увидела в его лице.
С мамой на руках он выбежал во двор, а потом и за ограду. А я так и не могла сдвинуться с места, будто меня парализовало. Лишь несколько минут спустя я сползла по стене на корточки и завыла, проклиная себя.
Это были самые страшные, самые тяжелые несколько часов. Я не знала, где Леша, не знала, что с Надеждой Ивановной. Я не понимала, как мне быть, что делать. Металась в пустом доме, не находя себе места.
Перед рассветом услышала, как у ворот остановился Колин уазик. Через минуту он вбежал в дом.
– Зоя! – крикнул меня с порога. – Не спишь? Где-то в серванте должны быть ее документы, посмотри, пожалуйста. Ну и Лехины тоже, на всякий случай.
Я достала, принесла ему.
– Коля, – выдавила я, губы дрожали. – Как Надежда Ивановна? Лёша унес куда-то маму, а я даже не знаю...
Он посмотрел на меня с сожалением.
– Лёха сначала к фельдшеру ее, тот сказал срочно в город везти. Ну мы и погнали с ним в Адмир. А оттуда ее уже на скорой в Железногорск повезли.
– Так все плохо?
Он пожал плечами.
– Она без сознания. Больше ничего не знаю.
– Это я виновата, – у меня вырвался горестный всхлип. – Это я не закрыла погреб.
– Это несчастный случай, не вини себя.
Я помотала головой.
– Нет, она из-за меня... Как представлю, что он упала... такая худенькая, хрупкая... ей ведь даже ходить было больно... а тут такое... и всё из-за меня.
– Да ты уж не вешай на себя всех собак, Зой. Ну любой мог так оплошать. Не казни себя. Ты ж не специально. Уверен, и Лёха это понимает, – утешал меня Коля. – Смысл искать виноватых? Сейчас лучше собраться с силами и что-то делать полезное.
– Да-да, ты прав, – шмыгнув носом, сказала я пристыженно. И правда, нашла время устраивать истерики.
– Коля, а ты сейчас туда? В Железногорск?
– Да.
– Можно я с тобой?
– Поехали. Только возьми еще какие-нибудь Лехины чистые вещи. А то на него одна дура уже раскрыла варежку за то, что он в спецовке был.
Утром мы приехали в Железногорск. К сожалению, Надежду Ивановну положили не к дяде Володе, а в третью клиническую. А там нас с Колей не пустили дальше приемного покоя. Сообщили только, что она в реанимации и состояние тяжелое. И даже эти крупицы Коля выспросил с трудом у девушки в регистратуре. Но вещи и документы у нас взяли, сказали, передадут.
* * *
Спустя два дня
Я опять сидела на кухне у бабушки. То есть у дяди Володи. Он обедал, а я ждала, когда он уже всё доест и расскажет новости. У него непреложное правило: когда он ест, он глух и нем.
Бабушка и передо мной поставила тарелку с борщом, но мне кусок в горло не лез. Все эти два дня я ходила как сомнамбула. Ни живая, ни мертвая. Бабушка пыталась меня как-то расшевелить (я это время оставалась у них), норовила покормить меня, занять хоть чем-то, но я слонялась как тень и потихоньку загибалась.
– Ты должна взять себя в руки! – внушала она. – Живи и радуйся жизни. Все невзгоды пройдут, всё наладится.
– Бабушка, ничего уже не наладится. Ты не понимаешь, что я наделала. Я чуть не убила маму человека, которого люблю, – изнемогала я. – И это никак не исправить. Я даже ничем помочь не могу.
Лешу за эти два дня я видела всего раз. Он практически дежурил там, возле реанимации. Я бы с радостью тоже дежурила, что угодно делала бы: ухаживала бы за Надеждой Ивановной, мыла полы, меняла судно, всё, что нужно. Но посторонних туда не пускали. А я посторонняя. Такой я себя теперь и чувствовала. Чужой, лишней, виноватой. Преступницей.
Леша меня прямо ни в чем не обвинял, и слова не сказал. Но мне и не нужны были слова, его отчуждение ощущалось даже на расстоянии.
– Зоя, – наконец покончив с обедом, тяжело вздохнул дядя Володя. – Утешить мне тебя нечем. Состояние у нее крайне тяжелое. Можно сказать, критическое. Переломы ребер, шейки бедра и открытая черепно-мозговая травма, это самое плохое. К себе я ее забрать не могу, да и нет в этом никакого смысла. Ей нужна операция, но здесь у нас такие не делают. Надо везти хотя бы в Иркутск, в областную. Там и оснащение, и нейрохирурги есть квалифицированные. Правда сейчас ее везти нельзя. Надо, чтобы состояние стабилизировалось. Ну и это всё, конечно, стоит немалых денег.
– Сколько? – выпалила я.
Дядя Володя назвал примерную сумму, и я судорожно сглотнула.
– Сколько? – переспросила я глухо.
Он повторил.
– И это только сама операция. А ей уже сейчас нужны препараты для поддержания. Я достал, сколько смог, передал туда, но этого не хватит. Знаешь ведь, нас теперь снабжают очень плохо. А в третьей больнице дела, думаю, обстоят еще хуже.
Обреченно простонав, я закрыла лицо руками.
– Ну что ты так пугаешь бедную девочку? – шепотом заворчала бабушка. – Она и так ходит как в воду опущенная.
– Ну а что? Говорю, как есть. Зоя, ты же можешь у Паши попросить. Он наверняка даст. Я, к сожалению, не могу помочь, дачу вон по маминой просьбе купил, все наши сбережения спустили на нее, еще и в долги влез... Но для твоего отца это ведь не проблема.
