Текст книги "Служебный роман, или История Милы Кулагиной, родившейся под знаком Овена"

Автор книги: Елена Ларина

Не думала, что Лисянский со своими признаниями так основательно выбьет меня из колеи. Если он добивался именно этого – надо признать, у него получилось.

Да гори оно все вообще синим пламенем!

Легко сказать «гори» – но в конце недели проклятый отчет должен быть отправлен, хоть ты разбейся.

Весь день работа шла через пень-колоду. Отчет продвинулся едва на четверть. По-хорошему, следовало бы остаться и поработать еще, но когда Снегов, заглянув в кабинет, спросил: «Идешь?» – я не могла ответить «Нет». Показалось вдруг, что если мы сейчас разойдемся – может случиться непоправимое. Впервые с неприглядной очевидностью замаячила возможность окончания всего – и я не могла понять причин.

Вечер прошел спокойно и мирно, даже по-домашнему. Мы поужинали, потом, как в старые времена (разве что более старательно), обсудили несколько отвлеченных тем и незаметно перебрались в спальню.

Все было чудесно – но в тихой страстности Рюрика, в исступленной нежности, с которой он покрывал поцелуями мое лицо и тело, сквозило что-то надрывное, словно он навсегда прощался со мной. И, замирая от страха, я тесней вплеталась в его объятья, крепче целовала, смелей отвечала на ласки. Каждое прикосновение шептало: «Я люблю тебя!..» Слова перекатывались на языке – но язык костенел и произнести их я не могла.

Глубокой ночью мы лежали, обнявшись. Только дыхание и тиканье часов нарушало тишину. Окна остались незанавешенными; завтра солнце разбудит нас спозаранку. Но сейчас небо темно и беззвездно.

«Неужели новолуние?» – рассеянно подумала я. Может быть… А ведь когда-то я сверяла по звездам каждый прожитый день. Господи, как это было давно! «Новолуние – период уменьшения жизненной активности и спада биоритмов». Интересно, какой сегодня день по лунному календарю? «Последний», – шепнула темнота.

«Двадцать девятый день – самый опасный и страшный день лунного месяца. – Память услужливо подсунула всплывшую невесть откуда цитату. – Это время черных безлунных ночей Гекаты, когда сгущается астральный туман, вершат свои темные дела ведьмы и колдуны. Необходимо позаботиться о надежной защите, избавляться от мрачных мыслей и беспросветной тоски».

Я всхлипнула. Вот она спит рядом, моя надежная защита – так откуда у меня ощущение, будто мы оба попали в чудовищную воронку, которая все глубже затягивает нас, неся навстречу неизбежности?

Повернувшись – осторожно, чтобы не разбудить Рюрика, – я спрятала лицо в подушку и тихо заплакала.

Проснулась я от того, что меня целовали. Почти сразу же зазвонил будильник. Какая жалость: надо идти на работу. Рюрик отключил вредную дребезжалку и шутливо чмокнул меня в нос.

– Тикки, пора вставать.

Я зажмурилась, потом медленно открыла глаза, разглядывая склоненное надо мной лицо, любимое до последней черточки. Я боялась шевельнуться. Каждая клеточка замирала от нежности. Наверное, я никогда не привыкну просыпаться рядом с ним.

– Вставай, соня, день на дворе.

– Ну, во-первых, еще утро. – Я скосила глаза. – А сегодня точно не суббота?

Еще минут пять мы все-таки провалялись, но и опаздывать в наши планы не входило.

К моменту выхода из дома мое летящее настроение несколько померкло. В подробностях вспоминался вчерашний вечер, очарование которого слишком напоминало последнее прощание.

За завтраком Рюрик задумчиво разглядывал кусок омлета, колышущийся на вилке. И могу поручиться, что не видел его. Физически ощутив, как мы сейчас далеки, я тоскливо поняла: не показалось. Вот оно – начало конца. Этого следовало ожидать – только что же в этот раз все заканчивается так рано?

Рюрик поднял голову.

– Ну что, поедем?

– Поедем.

Я заторопилась, стараясь скрыть, как мне невесело – если все пытается закончиться, пусть делает это как можно медленнее. Кого я пыталась обмануть?

У входной двери Рюрик подал мне плащ, надевая его на меня, обнял. Держа за плечи, развернул к себе. Позвал:

– Тикки?

Я молчала. Он не спрашивал ни о чем. Просто смотрел, будто никогда не видел меня, а теперь пытался запомнить. Я забыла обо всем. Работа, Лисянский – все отступило. Если бы он сказал сейчас: «Давай останемся», – я бы осталась. Я бы все ему рассказала.

Но он промолчал. Отпустил меня и выключил свет в прихожей.

Мы молчали и по дороге. В метро я старалась незаметно прислониться к нему. Он замечал, улыбался одними глазами и ближе привлекал к себе. Я немного смущалась, но заставить себя отстраниться не могла.

В офисе мы разошлись по кабинетам. Отчет надо сдавать завтра, самое позднее в пятницу – но ненавистный документ будто сглазили. Около часа, едва я разобралась с текущими делами и развернула файл на весь экран, как за спиной хлопнула дверь снеговского кабинета. Не очень сильно – но я насторожилась. Раздались голоса. Я прислушалась. Голосов было два. В одном, более низком, звучала сдерживаемая ярость. Это Снегов. Ему отвечал возмущенно-встревоженный. Лисянский.

Почему я испугалась так, словно у Лисянского есть на меня компромат? Видимо, то было чувство вины – как будто выслушав гадости о Снегове, я оказалась к ним причастна.

Голоса сделались громче, но слов было не разобрать. Раз в жизни я бы не отказалась от преимуществ моего обостренного слуха – так ведь нет! Ох, не нравятся мне интонации Рюрика. Голос Лисянского вдруг взвился почти до визга, одновременно раздался звук удара и чего-то падающего россыпью.

Господи, что у них там происходит? Я вскочила, чуть не запнувшись, и, миновав растерянного Мишеньку, распахнула дверь снеговского кабинета. Представшая взору картина была совершенно непредставимой здесь, в атмосфере образцового порядка. Я увидела ее не целиком, но как бы одномоментно совмещенными фрагментами. Горящие холодным бешенством глаза Снегова, перекошенное лицо Лисянского, притиснутого к стеллажу, рассыпавшиеся по полу папки.

– Рюрик!.. Вениаминович! Что здесь происходит? – опомнившись, вопросила я.

Обернувшись ко мне, Снегов пригасил взгляд и выпустил плечо Лисянского. Не глядя бросил ему:

– Свободен.

Лисянский, изящно поправляя пиджак (кстати, чуть разошедшийся у рукава), с достоинством отступил к выходу и отвесил иронический поклон в мою сторону.

– Мои извинения, Людмила Прокофьевна, за эту безобразную…

– Вон! – тихо сказал Рюрик.

Лисянский исчез, захлопнув многострадальную дверь.

– В следующий раз… – начала я и остановилась, поняв, что по привычке переключилась на «директорские» интонации. Максимально смягчив тон, я договорила: – Пожалуйста, не нужно устраивать на рабочем месте скандалов.

– Это все, что тебя волнует? – спросил Рюрик.

– Нет. – Я сдержалась. – Но об этом давай поговорим, когда ты придешь в себя.

– Я спокоен как удав.

– О да! Настолько, что переполошил полконторы, устроил погром в собственном кабинете, зачем-то Лисянскому пиджак порвал.

– Зашьет, – мрачно усмехнулся Рюрик.

– А глядя на тебя, я вообще удивляюсь, что он жив остался.

– Это поправимо.

– Рюрик, – устало сказала я. – Если ты не забыл, я все еще отвечаю за эту лавочку.

– Не беспокойся. – Он нахмурился. – Ничего я ему не сделал. Так… Поговорили слегка.

Преувеличенно спокойно подняв с пола папку, он оглядел ее и вдруг швырнул на стол.

– А что мне оставалось? Ты же не оставила мне выбора!

Чувствуя пробежавший между лопатками холодок, я тихо сказала:

– А вот кричать на меня не надо…

И почти выбежала из кабинета. Бросила растерянному, ничего не понимающему Мише: «Ко мне никого не пускать!» Собираясь закрыть дверь, я увидела, как бедный Мишенька, поднявшийся из-за стола выполнить мой приказ, был буквально сметен взглядом следующего за мной Снегова. Я благоразумно предпочла закрыть дверь не перед Рюриком, а за ним – сейчас его не остановил бы и замок.

– Что еще?

Усталость вдруг охватила меня, так что я вынуждена была опуститься на край диванчика. Еще немного – и меня просто не останется.

– Извини. Но пойми: неизвестность невыносима. Ты на себя не похожа, вздрагиваешь от каждого шороха и ничего не рассказываешь. Тут еще этот… Анатолий Эдуардович… строит многозначительные мины. Я рискнул предположить, что он знает больше, чем я.

Я слушала, но слова едва касались сознания. Снова все происходило помимо меня, только на этот раз в обратную сторону.

Рюрик опустился передо мной на корточки, взял мои руки в свои.

– Тикки, пожалуйста. Может, ты все-таки объяснишь? Что с тобой происходит, почему ты так закрылась, при чем тут наконец Лисянский? Неужели ты совсем мне не доверяешь?

Собрав остатки сил, я заговорила:

– Лисянский и правда приходил ко мне. Много всего говорил. В основном ерунду, словами непередаваемую. Поминал вашу общую молодость, сложные отношения и тому подобное. Общий смысл сводился к тому, что тебе, в отличие от него, я не нужна, и вскоре меня непременно постигнет участь твоей бывшей жены.

Рюрик растерялся, но как будто и обрадовался:

– Ты ему поверила?

– Я? Нет. Это было глупо, но очень неприятно.

– Видишь ли… Не знаю, что Анатоль имел в виду, – начал Рюрик, но я прервала его.

– Не надо. Хотя бы не сейчас.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Тикки, я пытаюсь лишь объяснить…

– Не надо ничего объяснять. Пожалуйста.

– Почему?

– Я устала. Я не могу.

Выпустив мои руки, он поднялся, подошел к столу. Взял карандаш, рассеянно повертел в пальцах. Отрывисто спросил:

– Значит, все?

– Нет! – Отчаяние на миг прорвало бесцветную пелену и снова угасло. – Рюрик, о чем ты говоришь?

– О чем? Посмотри на меня! Ты же наглухо от меня отгородилась, мне к тебе не пробиться!..

Помолчав, добавил:

– Что ж тут сделаешь, если ты мне не веришь… Извини. Я тоже так не могу.

Я слушала – и понимала, нужно срочно что-то сделать. Нужно сказать что-то очень важное. Понимала – но ничего не могла придумать. В голове – ни мысли…

– Я говорю о нас, Тикки. Только нас, похоже, уже нет.

Я оцепенела. Все…

До дома я добралась в состоянии плачевном. Хотелось лечь и тихо умереть. Днем, после того, как Рюрик вышел из моего кабинета, я сидела, тупо глядя перед собой, пока не услышала за стеной его решительные шаги. Стало вдруг так больно, что подхватив сумочку, я бросилась из офиса, сказав Мишеньке: «Я наверх». Бессовестная ложь, между прочим. Словечком «наверх» у нас обозначалась ходьба по особо важным инстанциям – кстати, это мне еще предстояло. Вместо этого я поймала такси и поехала к себе.

Свернувшись на кровати калачиком, по уши натянув одеяло, я пропускала сквозь себя медленные болезненные мысли. Они тянулись, тянулись…

Вот и все. Он ушел… Почему? Я не слишком искала ответ на этот вопрос. В конце концов, что-то во мне всегда знало, что это должно случиться рано или поздно. Так не все ли равно – почему?

Проснулась я около четырех утра. Голова была ясная. Умылась и вышла на кухню поставить чайник. Рядом с раковиной сиротливо стояли две тарелочки. И с беспощадной ясностью увидела я весь ужас произошедшего.

Как такое могло случиться? Где все пошло наперекосяк, с чего началось? Неужели с Лисянского?

Но это нелепо! Его обвинения выглядели то ли слишком неубедительно, то ли, напротив, слишком уж убедительно. Но, быть может, я просто была невнимательна? Говорил ведь Рюрик, что Лисянский отчасти подтолкнул его: «Если бы не он, я бы может, еще долго не понимал, что происходит…»

Но это доказывает лишь, что в словах Анатоля есть доля истины.

Дело в чем-то другом. А может, я чересчур быстро поверила, что все слишком хорошо, чтоб быть на самом деле? Это уже больше похоже на правду. И все-таки – из-за чего, собственно, мы поссорились?

Почему-то на работе, попадая в стрессовые ситуации, я умею моментально взять себя в руки – но как только дело касается лично меня, в какой-то момент впадаю в ступор, выйти из которого долго еще не могу. Боюсь, что и вчера я была в состоянии крайней неадекватности.

В мельчайших подробностях припомнила я вчерашний разговор с Рюриком – и ужаснулась. Как я могла быть так глупа! Рюрик прав: я не оставила ему выбора.

«Неизвестность невыносима», – сказал он. Я начинала понимать, как выглядело со стороны мое молчание. С его стороны.

«Неужели ты совсем мне не доверяешь?» Вопрос был задан последним. О нет! Я даже не ответила на него – сразу начала о Лисянском! Получается, Рюрик решил, что я ухожу от ответа?

И самое, самое главное! Последние слова прозвучали отчетливо:

– Тикки, я пытаюсь лишь объяснить…

– Не надо ничего объяснять. Пожалуйста.

– Почему?

– Я устала. Я не могу.

И после этого он спросил: «Значит, все?»

Я схватилась за голову: он что же, решил, что я о нем – о нас – сказала «устала»?

Вчера у меня совсем не было сил, и я плохо понимала, что происходит – но как это могло выглядеть? Воображение живо нарисовало: вот я сижу с бесстрастным и безучастным выражением на словно окаменевшем лице. «Ты наглухо от меня отгородилась…» Я застонала.

Что я получила в итоге? Рюрик либо решил, что я поверила клевете и отказываюсь от него… либо что я готова закрыть на нее глаза. Да, еще неизвестно, что должно было больше его обидеть.

Безнадежность нахлынула душной волной.

Подожди, одернула я себя. Да что ж это происходит? Что я делаю? То есть наоборот – почему я ничего не делаю? Почему я позволила пустым давним страхам управлять своей жизнью? Даже самый негативный гороскоп можно преодолеть!

Надо сегодня же, сейчас найти его и все, все объяснить! Я глянула на часы, нет, прямо сейчас не получится. Ничего, до утра я подожду.

Сегодня предстояло множество дел вне офиса, поэтому я приехала пораньше в надежде застать Снегова. Но его не было. Не появился он и к полудню, когда я специально заехала еще раз проверить. Перед самым концом рабочего дня, возвращаясь с бесконечно длинных и пустых переговоров, я успела напоследок забежать в офис. Он был уже пуст и закрыт. Неизвестно на что надеясь, я открыла свой кабинет, посидела, зашла на форумы. Снегов там не появлялся – ни в каком качестве.

В десятом часу я погасила свет и заперла двери. Дальше ждать бессмысленно. Если Рюрик не вышел на работу, это может означать только одно: он принял решение, и оно неизменно. Все потеряно. Я опоздала.

Вздрагивая от холода, я шла по темной промозглой улице.

Теперь моя жизнь будет выглядеть так же – длинная и непроглядная, прошитая ледяными сквозняками.

Луна светила оплывшим огарком. Я горько усмехнулась: выходит, день-то позавчера, был вовсе не двадцать девятый, «опасный и ужасный». Судя по луне, где-то двадцать первый. Напротив, очень чистый и светлый день. Ну и чем это мне помогло?

«ПРОСТИ, Я ВСЕ ВЕРНУ»

На работу я пришла с опозданием. Контора оживленно гудела. Была чудесная солнечная пятница, и работать никто не хотел. На угловом диванчике расположилась скульптурная группа «Козлов пропагандирует саженцы». За столом Мишенька с Мари и Ясеневым разгадывали кроссворд.

При моем появлении все подняли головы, поздоровались и, убедившись, что немедленных репрессий не последует, вернулись к своим занятиям.

Кивнув, я прошла в кабинет. Жить не хотелось. Впереди был пустой, бессмысленный день. «Привыкай, лапочка! – пропел внутренний голос. – Теперь все дни будут такими». Я почувствовала, как слезы подступают к горлу, и поспешно включила компьютер. Разумеется, не ради работы.

Интернет пуст – Снегова нет и там. А если бы и был – что тогда? Я отключилась от сети. Перелистала ежедневник. О, черт! Мало того, что все из рук валится (как он говорил: «небо рухнет на землю»?), так сегодня еще и последний день подачи квартального отчета. Совсем о нем забыла.

Хорошо. Сейчас приму чаю («от всех недугов лечит») – и за работу. Мишеньку беспокоить не хотелось. Вернувшись с чашкой, я долго-долго размешивала сахар, вслушивалась в глухое позвякивание ложечки о стенки.

За перегородкой заливисто хохотал Мишенька:

– Представляете, читаю сейчас. «Транспортное средство Санчо Пансы». Четыре буквы, первая «о», последняя – «л». И тут меня заклинило… «Мул» не подходит, ишак – тоже. Я уж было решил, что этого доходягу звали Орел!..

Ответ Ясенева потонул в разноголосом смехе.

Я мученически возвела глаза и отхлебнула.

Какая гадость! Чай был несладкий.

Оставаться на месте стало выше моих сил. Я вернулась на кухню и вылила чай в раковину. Села.

– Людмила Прокофьевна! – обрадовался заглянувший Козлов. – Я же еще вам саженцев не предложил! Может, возьмете?

Вот только саженцев мне сейчас и не хватало.

– Какие саженцы, Родион Иванович? У меня и дачи-то нет.

– Не беда! Их и на балконе держать можно. Они знаете какие неприхотливые! Главное – им очень наш климат подходит. Где-нибудь, скажем, в Подмосковье они бы и не прижились, а у нас же как в Прибалтике – Гольфстрим недалеко…

Козлов разливался соловьем. Неужели это никогда не кончится?..

– Хорошо, Родион Иванович.

Он просиял:

– А может, вы тогда уж отпустите Глеба Евсеевича? Мы бы съездили сразу и развезли их по сотрудникам. А то завтра заморозки обещают.

– Конечно, Родион Иванович.

Козлов рассыпался в благодарностях и исчез. Господи… Спасибо и на том.

Спустя несколько минут меня по дороге в кабинет перехватил Мишенька. Сообщил, что положил на мой стол конверт, оставленный Снеговым. Я ускорила шаг.

Конверт был из серой плотной почтовой бумаги. Почему-то стало страшно. Подержав его в руках, я решительно извлекла на свет сложенный вдвое лист и развернула его.

Заявление об уходе. Сверху канцелярской скрепкой пришпилен зеленоватый бланк, долговое обязательство, выданное агентством «Шанс» Снегову Р. В.

Вернув бумаги в конверт, я ринулась к Мишеньке.

– Когда? – Я взмахнула конвертом.

– Ч-что «когда»? – ошалело переспросил Мишенька.

– Когда он это оставил?

– Да еще вчера вечером зашел.

– Ключи!

Он, не глядя, нашарил в ящике связку и протянул мне.

Открыв дверь, я ворвалась в кабинет. Он оставался вроде бы прежним, но при этом казался пустоватым. Исчезли мелочи, придающие помещению индивидуальность, делающие его «норой» Снегова. Со стены исчез небольшой зимний пейзаж – я так и не разглядела его как следует. Опустела книжная полка – раньше там стояли личные справочники. Не было ни его темной глиняной кружки, ни обуви на подставке.

На краю стола примостилась невысокая стопочка – должно быть, последние личные вещи Рюрика в конторе. Я растерянно постояла, потом торопливо перерыла ящики стола. Там лежало несколько рабочих папок.

Сев за его стол, я оживила селектор:

– Мишенька, вы не в курсе, Снегов никому дела не передавал?

– Н-не знаю… Вроде они с Козловым на днях сидели над документацией… – припомнил Мишенька.

– Козлов там далеко? Отправьте его ко мне, я у Снегова в кабинете.

– Да, я знаю, сейчас.

Родион Иванович подтвердил худшие мои опасения: в среду Снегов, ничего мне не объясняя, сдал ему дела.

– Так он же вроде уехать хотел, разве он вам не сказал?

– И надолго?

– Ну… – протянул Козлов. – Не знаю… Но мне показалось, что да.

Снова оставшись одна, я села в кресло. Его кресло.

Все…

В голове было пусто. Перебрала стопку: папки, книги… В самом низу – тетрадь в зеленых корочках. Машинально начала листать перекидные страницы. Я не вникала в смысл, просто всматривалась в строки, написанные его рукой. Не знала, что для меня настолько важно ощущать себя сопричастной ему – хотя бы так.

А ведь все было в моих руках! Господи, что я натворила!

Вспомнилось, что первые полгода, а то и больше, Снегов был, образно говоря, главным гвоздем в моем ботинке. Весь его облик выражал уверенность, компетентность и спокойствие, которых так не хватало мне. Как и остальные, Снегов прекрасно понимал всю иронию ситуации: директором конторы оказался человек, абсолютно не разбирающийся в специфике ее работы – единственный из сотрудников! Правда, продолжалось это недолго – но ведь было же, было…

Внезапно я отчетливо осознала: Снегов с самого начала нравился мне. Не образующие его характер отдельные черты (какими я их себе видела), а сам он, в целом. Что-то подсказывало мне: за внешними проявлениями было другое, составляющее его истинную сущность. Вот только я не слышала подсказок.

Слишком сильно меня уязвляло его невнимание. Да! Похоже, казенная вежливость Снегова и была тем, что настроило меня против него.

Что же это за сволочная особенность у нас Овнов!.. Среди множества бедолаг, предпочитающих на нас плевать, все-то мы норовим выбрать того, кто предпочитает на нас вместо этого не плевать и глаз отвести не можем! Вот только я нетипичный Овен, оказывается. Вместо того, чтобы кинуться завоевывать объект внимания, я предпочла выстроить защитную стеночку.

Перевернув очередную страницу, я ощутила смутное беспокойство: что-то там, две-три страницы назад, зацепило мое внимание. Я отлистала и увидела текст, разбитый на строфы.

 
Ты права. Безымянный и чуждый
(Неужели уже пора?),
Я помедлю.
Сквозь шелест вьюжный
Вдруг пробьется еще трава?
Вдруг пройдет стороной ненастье,
Снега черного полотно…
Вдруг разрушено, в одночасье,
Все, что выстрадано давно.
 
 
Тикки, милая! Вышли сроки,
Поздно, пройдены рубежи.
Отмирают последние строки.
Не прошу тебя: «удержи»…
Улыбнусь, уходя чужими
Бездорожьями стороной:
Мне отныне не нужно имя —
Я твое уношу с собой.
 
 
Бейся, память, умри, воскресни
Никому о ней не скажу,
Но шагаю, слагая песни
По предложному падежу;
По живому, по свежим ранам,
Череде беспросветных лет…
Назову ли самообманом
Затяжной многолетний бред?
 
 
Натяженность дорог осенних,
Жизни, связок голосовых,
Слов, запрятавшихся под сень их —
Все сведется в единый штрих…
И повиснет в ночи, качаясь,
Пустота, где больней всего
                          эхо носится, отзываясь
Звуком имени твоего.
 
 
Ухожу. Я тебе не нужен.
Оправдания ни к чему.
А следы твои
   по одному
Тростником
     прорастают
              сквозь душу.
 

Сердце превратилось в горячий комок и, подпрыгнув, застряло в горле. Я задохнулась.

«Профессор, мне плохо». Однажды я позвала – и он пришел. Сейчас плохо ему. Он – не позовет.

Я пошла к себе, намотала шарф, накинула плащ, вернулась к столу, негнущимися пальцами затолкала конверт в тесноватую для него сумочку. Спохватившись, вернулась, попыталась разомкнуть на тетради тугие кольца. Они не поддавались. Черт с ними! Выдрала испещренный строфами лист, спрятала в тот же конверт.

Бросив на бегу: «Миша, меня нет!», покинула контору.

До угла проспекта Ветеранов и партизана Германа я добралась на одном дыхании. Взбежала на второй этаж, позвонила. Кнопка звонка показалась мне раскаленной – все чувства были перепутаны.

С каждой секундой становилось все очевиднее, что дома его нет. Когда его матушка наконец открыла, я уже знала, что она скажет. Плохо было другое: я не сразу сообразила, что и она захочет узнать, что скажу я.

– Людочка! – заулыбалась было Кассандра Антониновна, но осеклась. – Что-то случилось?

– Здравствуйте. Мне срочно нужен ваш сын.

– Рюшик? А его нет дома. Я думала, он на работе.

Кассандра Антониновна требовательно и выжидательно уставилась на меня, но я решительно выпалила:

– Как только появится – пусть немедленно позвонит мне. Очень вас прошу, проследите за этим. Извините, мне пора.

На лице моей собеседницы медленно проступало подозрение. Но я, не отвечая на него, кивнула, развернулась и кинулась вниз по лестнице.

Выбежав из дома, я остановилась. Достала мобильник, выбрала номер Снегова. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Идти было некуда и незачем. «А отчет?» напомнил внутренний голос. «Отчет? – тупо переспросила я. – Ах да». И поплелась на работу.

Когда проклятый отчет был наконец закончен и отправлен, часы показывали без двенадцати шесть. Я выключила компьютер, погасила настольную лампу и, сняв очки, потерла уставшие глаза. Сотрудники уже разбежались, в запертом офисе я была одна. Самое время подумать о том, что делать дальше.

И тут щелкнул замок входной двери. Я оцепенела. Спутать было невозможно – эти шаги два года раздавались у меня за спиной.

Почему я не вышла сразу? Не знаю. Двинуться не могла.

Пока я приходила в себя, пытаясь продышаться, вновь раздались шаги – тоже знакомые. И голоса.

– Ты? За вещичками, что ли, пришел?

И впрямь Лисянский.

– За ними. – Все во мне устремилось навстречу этому голосу! – Ожидал найти кого-то другого?

– Тебе ответить или сам догадаешься? – Вопрос источал злорадное торжество. – Должен же кто-то утешать оставленных тобой женщин!

Послышался резкий звук – должно быть, Лисянский отпрыгнул.

– Ты ручки-то при себе держи!

– А ты думай, что говоришь.

– Что, не понравилось? Ничего, переживешь как-нибудь. Не все же тебе у меня перехватывать!

– Не помню, чтобы я у тебя когда-нибудь что-нибудь перехватывал, – холодно отозвался Снегов.

– Конечно! – Анатоль издал придушенный смешок. – Зачем тебе помнить! У тебя вообще короткая память.

– Не жалуюсь. Если тебе есть что сказать – говори. В загадки я играть не намерен.

Шагов давно не было слышно. Я представила, как они стоят сейчас друг против друга. Стало не по себе.

– Да, мне есть что сказать. Давно есть. Только все случая не было. Взгляни на себя, Юрик, и взгляни на меня. Кто из нас заслуживает большего? Так почему же все всегда доставалось тебе? Вспомни университет, с первого курса ты держался особняком. Не участвовал в самодеятельности, не был общественником – но почему-то тебя все знали! Тебя! Невзрачного заумного молчуна! Даже те, кто тебя не любил, принимали тебя во внимание. У меня всегда язык был лучше подвешен – так почему, стоило тебе заговорить, меня переставали слушать?

– Да потому что ты чушь нес! И сейчас…

– Нет уж, дослушай! – неожиданно взвизгнул Лисянский. – Я долго молчал. Ты же ничем, ничем не лучше меня! Но тебе постоянно везло. Просто везло! И ты это знал. И всегда мне завидовал.

– Выводы твои абсурдны, но дело не в них, – перебил Снегов. – Другого не пойму, ты нарисовал себя никому не нужным, несчастным и одиноким. А насколько я помню, все было по-другому. Ты от чего угодно мог страдать, только не от одиночества – ты вообще никогда один не появлялся. Да и девушки тебя вниманием не обходили.

– Да, вниманием не обходили, но и всерьез не принимали.

– И в этом, конечно, виноват тоже я?

– Ты!.. – заорал Лисянский. – Хватит!

Некоторое время было слышно только тяжелое дыхание. Потом он выдавил:

– Да у меня всерьез только и было, что Ленка.

Снегов недоверчиво пробормотал:

– Вот оно что!..

– А то ты не знал! Да ты бы на нее и внимания не обратил, если бы не увидел, что она мне нужна.

– Нелепость какая!

– Да? Почему ж ты ее тогда так быстро бросил?

– Не твое дело!

– Мое.

Повисло молчание. Потом Снегов сказал:

– Не думал, что ты настолько несчастный человек.

– Вы посмотрите, бедный Йорик меня еще и жалеет! – нехорошо засмеялся Лисянский.

После очередной паузы Снегов тяжело проговорил:

– Значит, вот ты мне за что отомстить попытался!..

– Почему попытался? – Лисянский сразу успокоился. – Я и отомстил. А что мне оставалось? Смотреть, как ты займешь директорское кресло? Тебе-то ведь оно не нужно. Оно мне нужно. Но ты же не мог допустить, чтобы и мне что-то досталось!

– И ты меня подставил.

– Подставил, – легко согласился Анатоль. – Практически само получилось, говоря откровенно. Если бы этот наркоман не помер, я подставил бы сам себя. А так – мне осталось только вовремя перевести стрелки – на тебя. Но ты и здесь ухитрился мне подгадить. Все было так хорошо задумано: просто и ясно. Ты вылетаешь из агентства, а я остаюсь. Так ведь нет. Я Людмилу Прокофьевну полгода окучивал. А ты пришел и только пальчиками пошевелил. Зачем? Просто назло! Мне была так нужна ее должность! Я, может, даже жениться был готов на этой мымре!

Раздался короткий звук удара, затем треск и грохот. Я сжалась.

– Вставай. – В голосе Снегова звучало недовольство.

– Что, так добавить не можешь, чистоплюй?

– Руку давай, трепло.

Послышалась возня, видимо, Лисянского поднимали и отряхивали.

– Не сдержался, – ровным голосом констатировал Снегов. – Погорячился. За языком следи, а то опять не сдержусь.

Лисянский молчал.

– Ты забыл добавить, что я еще и дерусь лучше, – снова заговорил Снегов. – А теперь сядь и послушай. Весь ядовитый бред, который ты тут нес, порожден исключительно твоим же больным самолюбием. Я тебе никогда не завидовал и намеренно дороги не перебегал. Кто из нас чего достоин – не мне судить, но своей жизни я бы ни кому не пожелал.

Я задохнулась от жалости. За его безразличным тоном угадывалась такая горечь…

– Теперь относительно Лены. Что у тебя к ней что-то было, я сегодня впервые услышал. Я ее у тебя не уводил и тем более не бросал. Почему мы расстались – тебя не касается.

Лисянский издал невнятный звук.

– Что, нехорошо? – рассеянно спросил Снегов. – Я почти закончил. Ты тут говорил про Людмилу Прокофьевну. Видишь ли, Лисянский, ты все это время демонстрировал заинтересованность, за которой ничего не стояло. А я… ничего не демонстрировал. Что я к ней могу хоть что-то испытывать, никому, по-моему, и в голову бы не пришло. А я ее люблю. И уже давно.

Повисло молчание.

– Предпочитаю думать, что ты не знал, что ломаешь, – безжизненно добавил Снегов. – А теперь подымайся, пойдем.

Шорохи, шаги, щелчок запираемой двери.

Тишина.

Я долго сидела без единой мысли в голове. Потом они навалились все разом.

Услышанное ошеломило меня. Во время разговора я вся закостенела от напряжения, разрываясь между желанием отпереть дверь и броситься к нему – и пониманием, что делать этого нельзя. Я изгрызла костяшки пальцев, умирая от желания немедленно обнять, защитить, утешить.

Такая бездна усталости и застарелой боли открылась в его словах! «Своей жизни я бы никому не пожелал».

Чуть ли не так же сильно поразил меня и Лисянский. Я так и не смогла объяснить себе его недавние откровения, предпочитая забыть о них вовсе, но такого не ожидала. Нет, конечно, какая сволочь – но в какой портативный ад он загнал себя собственноручно!

Не могла я не признаться себе и в том, как передернуло меня при упоминании о его бывшей жене. Хотя с чего, казалось бы? Это было тысячу лет назад. Задолго до меня. В прошлой жизни. Никогда бы не подумала, что я настолько ревнива!..

Но главное не это. Куда большим потрясением стало для меня его нечаянное признание. «А я ее люблю. И уже давно».

Мы ни разу не называли словами то удивительное, что с нами случилось. Мне казалось, что произнесенное вслух, оно в тот же миг исчезнет, как пугливый утренний сон. Не к месту вспомнилось:

 
«…И значит, слова затаенные
Останутся в горле непроизнесенные…»
 

Я подавила подступающие рыдания, плакать будем потом. Сейчас я должна понять.

Да! Все это время меня не оставляло ощущение почти случайности происходящего и полной его нереальности. Я словно боялась, что однажды, придя на работу, скажу ему: «Доброе утро, Профессор!» – и увижу в ответ вежливый недоумевающий взгляд: «Простите, Людмила Прокофьевна?! Как вы меня назвали?»

Когда все распалось, я поняла: вот оно. Случилось то, чего я так боялась – но чего в глубине души ждала. Потому что не могло все это быть на самом деле. Просто не могло со мной происходить ничего настолько прекрасного – тем более так долго.