![](/files/books/160/oblozhka-knigi-aid-lyubimec-sudby.-kniga-2-sudba-na-plechah-si-283137.jpg)
Текст книги "Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах (СИ)"
Автор книги: Елена Кисель
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)
И снова вцепился в чашу, будто тонущий – в спасительный канат с борта корабля.
Не придется раздираться между искренней любовью к другу и такой же искренней – к отцу.
Дурак ты, кузнец, что мне еще тебе сказать. Послушал бы хоть Ананку, что ли – вот же она, мудрая:
«Горе богам, любящим искренне…»
Я подвинул блюдо обратно – на столе еще коростельки остались. Нежные, косточки на зубах хрустят. Выздоравливающему такая пища в самый раз.
– Рассказать о чем? В моей вотчине случаются непорядки. Бывает, Геката прольет что-нибудь в свою трясину – стигийские бесятся…
Гефест глазел, как тень, отправляемая в Элизиум.
То есть, если бы тени знали, что такое на самом деле – Элизиум.
– Зачем тебе…
– Я привык выносить приговоры, знаешь. И я считаю: за глупость нужно карать. Возвращайся в свои кузницы. Лобызайся с Афродитой в отсутствие Ареса, – кузнец вздрогнул, будто я плеснул ему в лицо еще бочку ахероновой водицы. – Куй оружие и игрушки, строй дворцы. Улыбайся Зевсу. Улыбайся ему пошире, а то он подумает, что пророчество о тебе.
А младший может, я знаю. Он теперь ко всем своим детишкам приглядываться станет.
– А как же… Прометей?
– А он за свою глупость будет платить по-своему.
Отодвинул блюдо, оглядел стол… подумал: может, еще фигами заесть?
И заел. Под бесмысленным взглядом Гефеста, который в жизни не видел меня в хорошем расположении духа.
Кузнец смотрел, как я отправляю в рот фиги. Так пристально, будто надеялся узреть в них истину.
– То, что я разрушил…–– наконец медленно выговорил он. – Восстановлю.
И похромал к дверям. Приземистый, ссутуленный, с безжизненно свисающими руками. Благодарить больше не стал – палачей благодарить не положено.
Я покивал ему вслед – ну-ну, восстанавливай, нам тут помощь не помешает.
Виски слабо давило – внутри них молоточками стучали вопли Прометея: «Я знаю, кто… я знаю!» Или, может, какие-то другие голоса, повторяющие мое имя – вслушиваться не хотелось. От сытости клонило в сон, хотя – какой тут сон…
– Входи, – сказал я, поднимаясь с пиршественного ложа.
Эвклей притопал тут же: дожидался за дверью. Отекший, припадающий на левую ногу и прижимающий к лысине пропитанную каким-то снадобьем тряпицу. Под тряпицей бугрилась изрядная шишка.
– Прибрали?
– А что тут приберешь? – каркнул распорядитель. Сразу кинулся к столу, запустил пятерню в жаркое. – Полмира разворотил, скотина! Два моста – вдребезги. Ворота. Поля асфоделя… как стадо кабанов прогулялось. Пещерным, которые на флегетонских берегах живут, дома порушил. Поля Мук…! – баранина приглушила грязное ругательство. – Я б его…
– На скалу. И орла – печень клевать, – предложил я.
– Я б этому недопырку сам печень клевал, – прошипел Эвклей, щедро заливая в глотку вино, а за ним кидая куски сыра.
Летело как в топку.
– Какому?
– Что – какому?! Олимпийскому этому… какому ж еще. Поля Мук, это ж подумать только! Чуть Менетия не освободил! Кинулся, голосит: друг мой, да я ж тебя в обиду не дам… грифов перебил! Кузнец…
– Какой?
Эвклей перестал двигать челюстями. Поправил тряпку на лысине. Посмотрел, как я расхаживаю по чертогу.
– Он тебя, случайно, не по голове треснул?
– Кто?
– Олимпиец.
– Здесь подземный мир. Сюда не наведываются олимпийцы. Если наведываются – неохотно. Забыл?
– А-а, – протянул Эвклей, щурясь. – Вот, значит… ага. И откуда ж у тебя метка на физиономии? Упал, ударился? О двузубец свой?
– В подземном мире чего не бывает. Обитель чудовищ. Непокорная. Непредсказуемая…
Непокорный и непредсказуемый мир сердито ворчал – пес, которому подбили лапу.
– Ага, ага… – Эвклей жует уже лихорадочно. Жует – как мыслит. – А что же это по миру пронеслось? Четыре ветра напились, побуянить внизу решили?
– Мало ли кто здесь может буянить. Стигийские взбесились. Кто-то из великанов не поладил с Лиссой …
Эвклей причмокнул. Побарабанил жирными пальцами по столу.
– Одних стигийских маловато: очень уж все порушено. Великаны это были. Или дракон. Там все в огне – так что можно дракона…
– К Ате сходишь сам?
Эвклей скривился. Совершил невиданное: положил обратно румяное яблоко, которое успел сгрести со стола.
– Не ладим мы с ней. Лучше – если ты.
А почему бы и нет – все равно ведь миром пора заняться.
Уходя восстанавливать разрушения, Эвклей задумчиво обронил:
– Хорошо еще – судов нету… не расхлебались бы.
Я был с ним согласен.
И без того с трудом расхлебались.
Завертелось Иксионовым колесом: вызвать с Олимпа Ату через Гипноса, поведать ей, что в вотчине новое чудовище объявилось: дракон из недобитых Ехидниных деток. Где скрывался до того – непонятно… вот, вылез, наделал дел, пока я его в Тартар не запихал.
Ата кивает одобрительно, трет пухлые ладошки, меняет цвет глаз. Потом, ласково:
– Не волнуйся, я придумаю, где он скрывался, этот дракон…
Вот и хорошо. Теперь собрать свиту. Тех, кто присутствовал сам, тех, кто видел. Угрожая всеми мыслимыми и немыслимыми карами… никакого Гефеста не было. Был дракон. Среди подземных дураков немного, все быстро мотают головами: да какой тут Гефест… да сплошные драконы вокруг!
И взгляды – тревога с восхищением напополам. И немым вопросом. Ладно, нет времени разбираться…
Поля Мук подрагивают под ногами, перепуганные яростью Гефеста. Палачей и Кер, которые сунулись мешать кузнецу, укладывают ровными пластами. Грузят на колесницы, отправляют к Гекате – пусть творит чудеса со своими снадобьями.
Данаиды уже получили по новому кувшину, пифос восстановлен – можно опять лить воду в треснутый. Тантал сидит на дне пересохшей речки и кроет Гефеста отборной бранью. Груши Танталу так и не досталось, зато ветка ткнула в глаз. Правда, он эту же ветку и сглодал. Ладно, восстановить силой воли, что можно.
Эвклей и его великаны прикатили назад колесо с Иксионом. Титан уже не орет – тихо стонет. Накатался.
Менетий возлежит весь в тушках убитых грифов, оковы наполовину сломаны. Титан ржет так, что пуганые данаиды бегут к колодцу вдвое быстрее. «Представляете, этот остолоп принял меня за Прометея!!! Ага-га-га-га…» Смеха в Менетии убавляется, когда к нему возвращаются грифы.
Дальше. Посмотреть мосты. Хотя там не на что смотреть – жалкие огрызки над Коцитом и Ахероном. Хоть ты на каждый бывший мост нового Харона сажай.
Интересно – сколько Гефест носился по миру и крушил? Судя по разрушениям – долго. Что ж меня не позвали? Найти не могли?
Или меня боятся больше, чем Гефеста?
Пещерным чудищам, лишившимся домов – пообещать новые. Рой даймонов тоже свое место потерял – пристроить неподалеку от дворца Кер… Раненых не меньше сотни – к Гекате и ее чаровницам. Пусть ставят на огонь котлы побольше.
Ворота, суета, разгоряченный и красный Эвклей, и спасибо, что судов нет, с ними бы не расхлебались…
Минта и без того меня сегодня не дождется. Ни раньше, ни вообще. Отосплюсь во дворце. Тем более – виски опять как клещами стиснули – надежными, кузнечными…
Все-таки, это был не самый худший день, – подумалось, пока я поднимался к спальне. Суматошный. Безумный, как Гефест в подпитии. Но ничего – интересный. К совершенному его сумасшествию не хватает только…
Задумавшись, я толкнул дверь в талам. Позабыв, что почти четыре месяца ее не открывал.
– Царь мой! Наконец-то…
Медное пламя в глаза – полосой. Волосы небрежно переплетены алыми лентами – огонь в огне. Хитон – домашний, тоненький, с обещанием приоткрывает белое плечико.
Шаг навстречу.
Я смотрел на жену, казалось, более красивую и более соблазнительную, чем обычно, с непониманием. Пламя Флегетона – ну, вот кто может сказать, что творится у женщин в головах?!
Разве что Зевс, но оно и понятно, он с мужчинами меньше общается, чем…
– Ты устал, царь мой, – легкая умиротворяющая улыбка, ладони скользят по ткани хитона под гиматием. – Я слышала, в мире объявилось какое-то детище Ехидны. Было много хлопот? Давай я помогу тебе.
Ресницы опущены, скрывая глаза. Игривый румянец на щеках.
Легкий хитон норовит уползти с плеч.
Выглядит многообещающе.
Вот только глаз не могу разглядеть… а, ладно, и не пытаюсь, потому что главное – не это. Главное – она с небывалой пылкостью отвечает на мои поцелуи.
Кровь нетерпеливо постукивает в висках – проснулся семейный темперамент…
– Сейчас… подожди… царь мой… вот, выпей отвар, он снимет усталость…
В тонких ладонях – ясеневая чаша с прозрачно-зеленым настоем. От жидкости странный аромат – и свежий, и сладкий, немного вяжет… Незнакомый мне, нет, как раз потаенно-знакомый, и кровь прилипает к щекам, когда я доношу чашу до губ.
«На тебя только раз взглянуть – и уже не до аполлонов. Ты будто из древних песен – черное пламя, которому сам отдаешься, чтобы – до костей…».
И непонятный, смешанный аромат от черных, с зеленым отливом волос…
Медленно я поднял глаза и встретился взглядом с Персефоной.
С двумя зелеными остриями, которые она прятала под ресницами. Лицо – застывшая маска белее крыльев Ники. И губы чуть шевелятся, храня на себе следы соблазнительной улыбки:
– Ты не пьешь, царь мой? Почему же?
Я отшвырнул чашу с такой силой, что она разлетелась в щепки. Душистый отвар окропил стену, аромат свежести и сладости повис в воздухе, наполнил грудь, и в какую-то секунду я увидел…услышал…
«А-а-а… Владычица… не на-а-а-адо…»
«Лежать, тварь! Это у тебя получается лучше всего. Сколько раз ты была с ним?!»
«А-а-а, я всё сделаю, только дай жить… дай мне жить…»
«Чтобы ты могла тащить на ложе чужих мужей?»
«И-и-и-и, нет, это все он… он! ты же знаешь, ты знаешь его, а я уйду, я скроюсь, меня Гелиос не увидит и Борей не отыщет, я скроюсь, только не надо… только дай мне жить…»
«Да. Я дам тебе жить. Вечно».
Я могу поклясться: сейчас у нее такой же взгляд и такая же улыбка, как когда она произносила это свое «Вечно».
– Она не сразу поняла, – шепот чуть слышный, такой же сладкий, как и аромат от отвара. – Она и превращаться стала не сразу. Сначала волосы. Потом ноги. Вот руки почему-то превращались медленно. Она еще кричала, когда из пальцев прорастали темно-зеленые листья. Растение назовут ее именем – Минта. Не знаю уж, какие в ней свойства, но может, лекари будут собирать как траву для мужчин…
Моя левая рука невольно дернулась – размахнуться, но за секунду до того острый кулачок с размаху впечатался в грудь.
Теперь ее глаза не были двумя остриями – горели как Флегетон. Только его воды не бывают зелеными.
– Тебе было мало? Мало меня?! Захотелось разнообразия, как Зевсу? Можешь пойти и полюбоваться на свою нимфочку – если, конечно, среди трав отыщешь. И со всеми остальными – слышишь, с каждой! – будет то же самое. С каждой, слышишь?! Можешь карать меня, но – с каждой! И если ты хотя бы попробуешь… посмеешь…
Слова тонули в моих поцелуях, отпадали ненужной шелухой, спадали, как одежда в ночи, оставляя обнаженные смыслы. Для слов больше не было места между нами, между нами ничему больше не было места… и упало только две фразы – много позже, вылепившиеся, словно статуэтки из глины, из рваного дыхания, шороха сминаемой ткани, звуков прикосновений губ – к губам.
– Скажи… скажи, что я лучше ее… скажи мне…
– Лучше всех.
Свежий аромат нового растения минта[2] обиженно впитался в стены, не желая присутствовать в спальне Владык этой ночью.
– Афродита красивее меня, – сказала Персефона наутро. Она рассматривала черепаховый гребень с отделкой черненым серебром – изящная вещица, явно подарок Афродиты.
– Она скучная, – отозвался я, потягиваясь.
– Афина умнее и лучше владеет оружием.
– И никто не понимает, почему она носит пеплос, а не мужской хитон.
– Артемида прекрасный стрелок.
– И даже ее брат признает, что она бешеная. Шутит, что ее даже в аид нельзя, только в лес. Иначе нигде не уживется.
– Откуда ты…
– Гермес.
– Геба прекрасная хозяйка…
– Сплетница, как все прекрасные хозяйки.
– Гера…– она немного подумала и вздохнула. – Ах, да.
Гребень погрузился в густые локоны, утонул в них целиком. Вынырнул, утонул, вынырнул…
– Скоро праздник по поводу победы в Титаномахии. Подготовка подходит к концу… ты будешь?
– Нет.
– Я останусь еще на день или два. Скоро начало весны – если мать заметит…
– Да.
– Ты стонал во сне.
– Что?
Приподнялся на локте, решив, что ослышался… какое там – подскочил.
С Минтой такого не было – или все-таки было? Теперь и спрашивать не у кого.
– Ты во сне стонал, – повторила жена, откладывая гребень. Коснулась ладошкой моего лба. – Неужели тебя так расстроила участь этой нимфы?
– Говорил что-нибудь?
Она не понимала, почему я так смотрю. Откуда ей знать, что со мной такого с рождения не было. Мы не так уж давно женаты.
– Нет. Просто стонал. Сквозь зубы. Тихо, но как от боли. Царь мой, что…
– Ничего.
Облекся в одежды по-божественному – рукой провел. Вышел из спальни.
Виски гудели и ныли по-прежнему, и в мозг по временам ввинчивалось мое же имя, только полным муки голосом: «Аид! Аид!» Хаос и первобоги, за своей игрой в забвение я совсем забыл об этих приступах, вернее сказать, я просто не обращал на них внимания, а теперь вот…
На пути к Тартару я обошелся без колесницы.
Железные врата были целехоньки. Устрашающие своим величием (с места не сдвинуть!), они покоились там же, где их оставляли, в и них даже ничего не ломилось. Я приложил к вратам Бездны левую обожженную ладонь, поймал сонное дыхание Гекатонхейров. Сторукие сторожа спали, но спали чутко, готовые в любой миг пробудиться и показать мятежным узникам, кто главный.
Пошевелил губами, усилием воли вытряхивая из головы назойливые стоны и вопли: «Входил кто-нибудь? Выходил?»
«Не-е-е… не…» – сонно откликнулось полуторастаглавое бытие. Наверное, теми головами, которые не спали – а у них там всегда кто-нибудь не спит.
Постоял, убрал ладонь. Первенцы Земли врать не умеют. Из Тартара ничего не вылезало, и новой Ехидны можно не опасаться.
Тогда что? Откуда?!
Ко дворцу Нюкты я добирался уже на колеснице. Нюкта, только-только сошедшая со своей квадриги, как раз прибирала покрывало, увидела меня – чуть его не выронила. Зашуршала темными, отдающими холодком одеждами: чем скромная богиня Ночи может услужить великому Владыке?!
– Проведи к своему мужу.
Ах, конечно, конечно, только ты ведь знаешь, Владыка, что он, как бы это сказать, спит? А после вашего прошлого разговора и совсем почти не просыпается…
И правда ведь – спит. Храпит так, что весь дворец содрогается, зараза. Тут и ладонь не надо никуда прикладывать: без того все слышно. А тут еще и Нюкта шелестит над ухом, поглядывает с тихим сочувствием:
– Может быть, Владыке последовать примеру моего мужа? Хоть ненадолго? Великим мира сего тоже требуется отдых…
Непременно отдохну, о премудрая. Вот только стонать во сне перестану. И как только меня перестанут преследовать истошные вопли, непонятно откуда берущиеся.
Лиссу-безумие я застал в гостях у подружки-Эриды. Эрида, увидев Владыку, про которого говорили, что к нему лучше на полет стрелы не подходить (или все-таки полет двузубца?), подскочила, развернула на себя болотный настой, которым подружки наслаждались вместо нектара. Охая, засуетилась: да как же… да что бы Владыке предложить, чем бы его…
– Оставь нас, – велел я, и счастливая Эрида выскочила то ли из покоя, то ли вообще из собственного дворца («Не ко мне! Не ко мне!! Что вы знаете о счастье, о глупые олимпийцы?!»)
Лисса светила желтыми глазами пугливо. При моем приближении она забилась в угол, видно, вспомнила наш предыдущий разговор.
Можно было бы поговорить в темноте, но я предпочел мановением руки выдернуть ее в круг света от факелов.
– Твоя работа, дочь Ночи?!
– Не моя! Не моя! – тут же заверещала сестра Таната, плюхаясь на живот. – Не знаю, ничего не знаю! Я чтобы – на Владыку… на хозяина! Нет-нет, не моя! Служу, как обещала – преданная, ваша, до последнего волоска – ваша…
Да уж. Хорошую служанку получила Гера, как говорил за кубком вина развеселый Дионис. Тот самый, за которым безумие идет по пятам и который его не стесняется.
– Чья тогда?
– А я не знаю, ничего не знаю, великий Владыка! Я про подземный мир ничего не знаю, откуда мне! Я сейчас – хи-хи! – там, наверху. Служу. Много работы, устала. Но служу. Вот, пришла подруге жаловаться, подруга понимает, подруга тоже много служит… а я своего мира не вижу, я теперь там, наверху, всегда наверху, служу…
Падаль. Молча оттолкнул ее в тот же угол, подавляя дрожь омерзения: от Лиссы тянуло Элизиумом. Ароматами вечно живых и вечно мертвых цветов, нагретой остановленным в небе солнцем травой.
Пора бы мне привыкнуть. Был ведь во дворце у Кер – черепа, безумные оскалы со всех сторон на фоне красной бесконечности: кровавые колонны, алая жидкость падает на пол с потолка, багрянец стен и солоновато-горький вкус смертности в воздухе. У Эриний бывал не раз – хлысты, бичи, кости; фрески, изображающие сцены невероятных пыток. Меня привечали даже в Стигийских болотах, я выслушивал жалобы чудовищ на то, какими невкусными стали нынче младенцы, и судил, сколько слизи можно выпустить за год в трясину, чтобы не отравить ядовитые стигийские кувшинки.
Из всех чудовищ моего мира я до сих пор питаю отвращение только к одному.
– Служи и дальше, – выплюнул через силу. Отвернулся, чтобы не видеть и не слышать ликования безумия: «Служить! Служить буду! Еще как буду!»
Крики и надрывный вой сжимали виски железным обручем пытки. В очередной раз я остановил колесницу у выступа, с которого привык смотреть миру в лицо. Поднялся, застыл – привычно. Частью мира, частью лысого, холодного, черного выступа…
Мир был спокоен. Не ложно, а действительно. Не тревожилось ничто в Стигийских болотах – вечном рассаднике чудовищ и неурядиц; грешники принимали свои кары с нужной обреченностью, ну, а тени… что на них смотреть. Это тени.
Это не груз на плечах, к которому я притерпелся. На сей раз – не отцовское «Рано или поздно». Это Эребское «бесконечность». Малые войны – отголоски большой. Битвы, которые никогда не закончатся. Только разобрался с женой, с Минтой, с забвением – получи в зубы еще одно…
И что делать – драться? Бить по-божественному?!
По-божественному не получалось.
Я закрывался в няньке-темноте, и погружался в себя, и уходил в мир – опасное путешествие – а голоса, полные муки и мольбы, вились вокруг назойливым комарьем, пихались и мучили близостью разгадки: вот, поймать! Это же что-то такое простое, что прямо рассмеяться можно, если б я только умел.
Ананка, и где тебя носит, когда так нужна…
Наверное, я простоял там слишком долго: колесница Нюкты опять покинула ее дворец. Потом вернулась. Потом я ощутил робкое прикосновение к локтю.
– Мать прислала за мной, – шепнул голос жены (я ждал из-за плеч другого голоса и только поморщился). – Там начинается праздник в честь великой победы, и нас уже ждут. Ты гневаешься?
– Нет.
Совсем забыл, что Кора здесь. Забыл, что идет время. Кажется, я нахлебался забвения Минты слишком сильно.
– А не пришел потому, что были дела?
– Да.
Под зелеными глазами у нее легла легкая синева – на слишком белой коже. И не было улыбки, будто она не поднималась из подземного мира, а спускалась в него.
Четвертая Эриния по имени Персефона умерла и страстную Владычицу забрала с собой. Осталась усталая девочка, снизу вверх глядящая на сурового мужа.
– Ты правда не хочешь пойти? Зевс… отец настаивал. Говорил, что победителей в Титаномахии было трое, и он желает, чтобы собрались все…
– Победителей на самом деле было больше. Кто-то висит на скале, и ему клюют печень. А кто-то скитается по асфоделевым полям. Все равно все не соберутся.
Но Зевс ведь имеет в виду тех, кто дрался с Кроном… И даже если бы у меня на пороге не стояла еще одна битва – мне не было бы смысла идти. Я не дрался, потому что хтоний – не оружие битвы.
Я воровал, потому что победу иногда приходится красть.
«Хоть это понял», – неодобрительно пробурчала Ананка и опять умолкла, как сгинула.
– Значит, ты не придешь?
– Передай матери, что она может праздновать, не опасаясь.
Она еще немного помедлила, будто сомневалась: сказать – не сказать?
– Я не буду отвлекать тебя, – выговорила медленно. – Я ухожу.
– Знаю.
– И ничего не скажешь напоследок?
Мое «до скорого свидания» она приняла как должное, и вскоре я перестал ощущать ее присутствие за спиной.
Обруч на висках стянулся туже. Вручную его не разомкнешь, мыслей нет, а бить по-божественному тоже не выйдет…
Ну, так можно поступить просто. По-владычески.
Гипнос собрал сыновей быстро: приказ был отдан в нужном тоне. Онир, Морфей, Фантаз и остальные, менее важные божки сновидений неловко перепархивали с места на место чуть позади озадаченного отца.
У Гекаты была еще более озадаченная мина – впрочем, ее растерянность мешалась с надменностью.
Голоса в голове сливались в жуткую какофонию мольбы. Не приветствуя собравшихся, я поднял палец к виску.
– Кто из вас к этому причастен?
Чтобы выглядеть разгневанным, усилий прилагать не пришлось.
Мне.
Им не пришлось прилагать усилий, чтобы выглядеть испуганными.
– Владыка обвиняет нас в злоумышлении против него? – с елейной улыбочкой осведомилась Геката.
– Трехтелая, – негромко сказал я. – Однажды я проявил милость. Но если это была ты…
– Разве я осмелилась бы, – подобострастье пополам с затаенной ненавистью во всех глазах. – Может быть, Владыке нездоровится? Может быть, мои чары…
Тифону под хвост твои чары, Хозяйка Перекрестков. Я смерил взглядом исподлобья остальных: дети Гипноса все как один пытались укрыться за крыльями отца.
– Владыка, это не я, – отмазался папаша. – То есть, и не мои тоже. Они у меня, конечно, не все нормальные, но настолько дураков не рожаю – проверял.
Я склонил голову набок, выбирая между Ониром и Морфеем. Несколько часов в водах Коцита заставляют посмотреть на дурные шутки с другой стороны…
Вот опять. Все чаще и громче: «Смилуйся!» – «За что караешь?!» – «Взываем к тебе, Запирающий Двери!»
Боги Хаоса, откуда голоса в моей голове взяли это дурацкое прозвище?!
– Владыка, – вкрадчиво вмешалась вдруг Геката, когда моя рука невольно дернулась, потереть висок. – Ты не сказал нам, что за видения тебя посещают. Может статься, это голоса? Крики, исполненные мольб и просьб? Будто кто-то взывает?
Она улыбалась сладчайшей и самой убийственной из своих улыбок. И явно наслаждалась происходящим.
– Щедрый Дарами Владыка Аид, Запирающий Двери, – заговорила нараспев, будто аэд у гостеприимного костра. – Слух преклони к недостойной и глупой богине. Может ли статься, что ты, искушенный и мудрый, мольбы людей посчитал чьим-то замыслом злобным…
– Довольно изображать Мома-насмешника, – оборвал я. – Ты знаешь, что мне не приносят жертв на земле. Смертные не молятся мне.
Смертные молятся тем, кто может дать им что-то нужное. Оградить от бед. Подарить богатство. Удачу в войне или на охоте. Любовь. Мудрость. Долголетие.
Меня они ненавидят – то есть, ненавидели бы, если бы так не боялись, и мои жертвы – только погребальные. Что могу дать я – кроме загробной участи?
«Аид Великий! Смилуйся с женою своею! Пошли нам…»
«…отвернулся от нас?»
«…на твой алтарь…»
Подавив желание стереть усмешку с лица Гекаты, я закрыл глаза и рванулся к Скорбной Пристани.
Еще ничего не успев осознать – только предчувствуя.
На пристани во всех смыслах не было ни души.
Поплевывал на гранит Харон, разгоняя веслом вокруг себя застоявшийся воздух. Вид у него был такой, словно ему давно уже не приходилось грести.
– Это по всей Элладе, – тихо проговорил за спиной чей-то голос. – А мы думали, ты знаешь.
Голос был не Ананки – мужской.
Гермес, вестник богов, Душеводитель, которому больше некого водить, смущенно развел руками.
Харон умудрился поскрести седалище об весло и еще раз сплюнул на камень пристани.
Я стоял, глядя из своего мира туда, где шатался в последние месяцы, ничего не видя и не замечая, – наверх.
Где полыхали костры вокруг моих алтарей. Где забивали гекатомбами жертв – произнося при этом мое имя.
Где молились мне – чтобы я послал им смерть.
[1] Эрос – Любовь
[2] Минта (греч.) – мята