355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Езерская » Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя » Текст книги (страница 5)
Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 22:59

Текст книги "Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя"


Автор книги: Елена Езерская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Что вы, Павел Васильевич! – расплакалась Анна, сердечно обнимая его. – Это замечательно вышло! Вы даже не представляете, как это мне помогло! Скажите, а где остальные листы?

– Подозреваю, все там же, в мусорной корзине. Я сознательно не велел их выбрасывать и просил мадам Боннэ не трогать корзину. Вы знаете, у поэтов так бывает: вдруг кажется, что лучшие строчки ты уже написал и не заметил, и поэтому опять начинаешь копаться в том, что еще недавно считал бесполезным хламом.

– Родной вы мой! – воскликнула Анна, отпуская Санникова. – Вы даже не понимаете, как помогли мне!

– Так, значит, вы не сердитесь? – учитель казался смущенным и счастливым одновременно.

– Ни в коем случае! Я благодарна вам. – Анна вдруг порывисто приблизилась к Санникову и поцеловала его в щеку. – Вы спасли меня! Вы вернули мне надежду. Спасибо вам, мой друг. Езжайте спокойно и с Богом! А мне надо спешить.

Обомлевший от неожиданности Санников еще долго стоял на дороге, глядя, как Анна убегает, возвращаясь в дом. Он был взволнован и растерян – баронесса поцеловала его, но так, как матери целуют своих детей, а сестры – братьев. Если бы это значило что-то еще…

– Ну, и долго господин намерен так стоять? – подал голос возчик. – Или мне приплатят на простой?

Санников вздрогнул, вернулся к фиакру, и они отправились в Пасси, что на правом берегу Сены, где обитало немало русских эмигрантов.

Дома Анна тотчас вынула все бумаги из корзины для мусора, стоявшей в гостиной во время занятий. Потом она тщательно разгладила их рукой и разложила на столе в кабинете Владимира. Но лишь несколько листов оказались исписанными мужем, и все там касалось одного и того же человека – графа де Морни. Этот человек был известен как покровитель искусства, точнее красивых и талантливых актрис, и поэтому его внимание к Анне ее не удивляло, но граф никогда не был с нею настолько близок, чтобы давать Владимиру повод для вызова на дуэль. Что же тогда означало это письмо?

Анна вспомнила, что однажды де Морни присылал ей приглашение на банкет, который он устраивал для богемы у себя в доме. Значит, там должен быть указан его адрес. Анна решила, не тратя ни минуты, отправиться к графу и попытаться выяснить происхождение письма. Она попросила мадам Боннэ помочь ей переодеться и велела передать Варваре, что вернется, возможно, не скоро, но ее поездка очень важна, и поэтому не стоит волноваться и поднимать лишний шум. С Варварой француженка уже научилась объясняться при помощи мимики и весьма выразительных жестов. Няня, конечно, отдельные хранцузские, как она выражалась, слова все-таки понимала, но упорно отстаивала независимость родного языка от этой варварской картавости.

Пока Анна давала поручение мадам Боннэ, ее встревоженный такой поспешностью супруг, тяжело дыша, вернулся с улицы, доложив, что ему ужалось найти еще один фиакр, и госпожа баронесса может ехать. Анна сердечно поблагодарила их обоих за службу и отправилась на поиски истины.

Увы, де Морни ей не удалось застать дома, а дворецкий посоветовал мадам заглянуть в бонапартистский клуб на улице Риволи. Когда Анна оказалась там, она вдруг поняла, что вела себя неосмотрительно. Если за ней следили, то своим приездом в клуб она могла еще более усилить подозрения в измене Владимира. Но поделать уже ничего нельзя – Анне оставалось просто идти до конца. Вперед, только вперед!

Де Морни в тот момент обедал в ресторане, одно из помещений которого было превращено в политический клуб, где собирались сторонники нового Бонапарта – Шарля-Луи Наполеона, его брата. Место для клуба выбрали не случайно – в эпоху революции в моду вошли банкеты, устраиваемые на манер сельской свадьбы: с большими столами и тостами, напоминавшими скорее политические лозунги, чем обычные здравицы. А проводились банкеты соответственно статусу их устроителей: рабочие социалисты по большей части – на площадях под открытым небом или в трактирах, люди побогаче – в ресторанах и театрах, которые с легкостью превратились в политический подиум.

Анну провел к де Морни его секретарь – худенький молодой человек с гладко зачесанными на затылок волосами. Он предупредительно открывал перед Анной двери и все всматривался в ее лицо. Это Анну немного удивило: она была уверена, что никогда прежде не истрепалась с этим молодым человеком, но ее имя ему явно оказалось знакомо. Невероятно! Как будто ее здесь знали. Или… Разумеется! Здесь знали имя барона Корфа! Так, значит, она на верном пути.

Де Морни вежливо пригласил ее за свой стол. Граф встал, приветствуя Анну, и, галантно склонившись, поцеловал ей руку. Его голова (а де Морни был намного старше Владимира) уже давно округлилась заметной лысиной, и Анна едва удержалась от улыбки. В салонах дамы часто шептали, указывая на де Морни, что количество волос на его голове обратно пропорционально количеству его побед над женщинами и что каждая новая любовница графа уносила с собой не только подарки и приятные воспоминания о днях близости, но и часть его шевелюры.

К двадцати годам де Морни уже был известный в обществе светский «лев» с солидным списком любовных побед. Но главное – он тоже был Бонапарте, правда, по матери, урожденной Гортензии Богарнэ, дочери любимой жены императора Наполеона Жозефины. Об этом свидетельствовали легкая смуглость его кожи (императрица Жозефина была креолкой с Антильских островов) и небывалый темперамент, заслуживший ему славу прожженного сердцееда, которого за глаза еще называли жуиром, убийцей и преступником. Но Анна знала де Морни только как завзятого театрала и покровителя хорошеньких актрис.

По лицу графа Анна поняла, что он несколько удивлен ее появлением, хотя не собирается избежать ее общества. Она понимала, что нравится графу, и хотела этим воспользоваться – разумеется, с известной долей осторожности.

– Искренне рад видеть вас, мадемуазель Жерар, – улыбнулся де Морни. – Или вам больше нравится обращение «госпожа баронесса»?

– Это зависит от того, где мы находимся, – тоже улыбнувшись, в тон ему ответила Анна. – А так как мы сейчас не на сцене, то буду признательна, если вы станете обращаться ко мне с последним. И простите, что я невольно потревожила вас за столь приятным занятием.

– Полагаю, у вас были на это веские основания, – кивнул граф, – а потому прощаю вас за опоздание.

– Опоздание? – не поняла Анна. – Разве вы посылали мне приглашение на обед?

– Нет, но я посылал вам приглашение на прием, который устраивал неделю назад, – напомнил де Морни. – Однако вы почему-то не ответили мне и не почтили своим присутствием.

– Увы, – стараясь казаться искренней, отозвалась Анна, – я была нездорова и не в голосе, а потому вынуждена остаться дома. Но мой муж обещал уладить это и объясниться с вами.

– Что он и сделал, – усмехнулся де Морни, подавая знак официанту, чтобы наливали шампанское. – Для вас «Клико». Прошу… Что же касается вашего мужа, то свои извинения он принес мне в довольно оригинальной форме, попытавшись выдать мое приглашение за попытку добиться от вас взаимности.

– В таком случае, теперь я понимаю, откуда взялось это письмо. – Анна, поставив на стол бокал, из которого вежливо отпила прохладный, с мелкими пузырьками напиток, достала из ридикюля и подала графу листок бумаги с автографом Владимира.

– Забавно! – Де Морни приподнял одну бровь, и Анна вдруг поняла, что он удивлен не меньше ее. – Судя по всему, ваш муж серьезно подготовился, но, поверьте, у меня и в мыслях не было ничего подобного… Ну, не смотрите на меня такими глазами! Вы мне нравитесь, но я не нападаю на женщин. И потом, я предпочитаю в любви согласие, даже если она краткая. А ваш супруг, видимо, хотел разыграть меня. Хотя, если честно, он совсем не похож на шантажиста. Барон производит впечатление человека слишком прямолинейного, и ему совершенно чужда театральность, в то время как вы – совсем другое дело.

– Речь сейчас не обо мне, – прервала Анна его попытку сделать комплимент. – И, если я вас правильно поняла, ваш разговор завершился…

– Ничем! – воскликнул де Морни, возвращая ей письмо Владимира. – Я нашел способ объяснить барону, что он, по-видимому, ошибся, приняв обычную любезность за нечто неприличное, и ему больше ничего не оставалось, как уйти. И, как мне показалось, с миром.

– Тогда почему же после этой встречи он пропал? И никто не знает, где его найти? – с вызовом спросила Анна.

– То есть вы желаете сказать, что обвиняете меня в исчезновении вашего мужа? – Де Морни воззрился на нее с таким неподдельным изумлением, что она окончательно убедилась в том, что письмо и отсутствие Владимира не связаны между собой. – Помилуйте, баронесса! Я деловой человек. Меня, конечно, может обрадовать исчезновение барона, но лишь потому, что отныне это развязывает мне руки, если вы вдруг надумаете ответить взаимностью на мою симпатию к вам. Но похищение или, того хуже, убийство!.. Нет-нет, увольте, у меня слишком много забот, чтобы я связывал себя местью барону за то, что у него слишком богатое воображение.

Анна почему-то поверила ему. Она почувствовала, что слезы опять подступают к горлу, и заторопилась уходить.

– Баронесса. – Де Морни, казалось, был растроган ее впечатлительностью. – Я искренне сочувствую вашему горю, но, надеюсь, что для объяснения отсутствия вашего супруга найдется куда более тривиальная или даже банальная и совсем простая причина.

– Сейчас я этому была бы даже рада, – прошептала Анна, вставая из-за стола.

Граф поднялся вслед за нею, снова галантно приложился к ее руке и кивнул ненавязчиво маячившему в отдалении молодому человеку, который встречал Анну, приказывая проводить ее до фиакра. Потом он еще раз поклонился ей на прощанье и вернулся к обеду, пребывая в недоумении, постепенно переходившем в озабоченность.

На самом деле вся эта история казалась, по меньшей мере, странной. Де Морни сразу почувствовал в появлении русского барона Корфа, одно время приписанного к посольской миссии, некие далеко идущие цели, которые он вполне счел бы за попытку покушения, если бы они не отдавали чересчур большой наивностью и дилетантством. Сам де Морни был искушен в политических делах настолько, что всегда с легкостью мог отличить в человеке достойного противника. В его жилах, крови Богарнэ, текла и кровь Талейрана – самого великого из известных министров эпохи Наполеона.

Мать, королева Гортензия, дав ему таинственную фамилию Деморни, которую он впоследствии превратил в де Морни, на шестнадцать лет бросила его сразу после родов на руки бабушке – матери его отца, и воспитателя Габриэля Делессера, сына знаменитого банкира и брата не менее знаменитого сахарозаводчика. К двадцати годам де Морни уже закончил престижную Эколь Политекник, школу Генштаба в Сансе, некоторое время служил в армии и натерпелся трудностей в полку в Алжире. И вся эта суетная, словно на бегу, жизнь постепенно сделала его ловким политиком и неплохим дипломатом, человеком энергичным и беспринципным одновременно, принадлежавшим к тому типу людей, которые превосходно приспособлены к важным делам и соединяют в себе силу обольщения с могуществом и кипучей энергией.

Он обладал холодным и расчетливым умом, но вместе с тем его речь и литературные вкусы выдавали в нем величайшую склонность к художественному. А за светским лоском и изящной самоуверенностью аристократа крови скрывались сила, инициатива, верность взгляда и хладнокровие, достойные авантюриста. По необходимости он бывал груб, но умел быть и обаятельным, даже очаровывающим. Именно он двигал сейчас к победе своего брата-принца, а заодно себя и свой процветающий бизнес, отлично зная, что на этом пути вполне возможны подводные камни и течения. Но чтобы в подобной роли «барьера» оказался симпатичный и не особенно умный русский барон, заметный только тем, что у него весьма привлекательная жена? «Нет, это вряд ли», – сказал себе де Морни и принялся за омара.

Анна между тем села в фиакр, разочарованная и уставшая. Все опять и окончательно запуталось, и она уже не понимала, что и зачем делает и куда ей идти, чего ждать. На перекрестке фиакр остановился, пропуская другой экипаж, выезжавший с бульвара, и здесь на подножку ее фиакра вскочил мальчишка – из тех, что разносят газеты. Он быстро бросил Анне на колени конверт и мгновенно скрылся в переулке. Анна с удивлением и тревогой распечатала письмо и лишилась чувств – записка была написана по-французски, но она сразу узнала почерк Владимира.

Глава 4
Во имя справедливости

Дома Анна еще раз внимательно перечитала записку: Владимир просил ее прийти вуказанный час в маленький трактир на улице Каменщиков, где еще недорого сдавалимеблированные комнаты, и подняться в одну из них. Небольшой плоский ключ лежал там же, в конверте.

От счастья и волнения Анна хотела бежать туда немедленно, но потом вспомнила, что она, скорее всего, находится под надзором, и ей следует быть предельно осторожной. Если Владимир подал ей весточку, не показавшись, значит, он еще недостаточно уверен в том, что его появление будет воспринято, как стремление прояснить истину, а, скорее всего, станет поводом для ареста и обвинения. И она, успокоившись, стала продумывать, как, не вызывая подозрения и усыпив бдительность следивших за нею, выполнить данное мужем поручение.

У нее заметно улучшилось настроение, и, когда Варвара за обедом не преминула это отметить, Анна спохватилась – ей следовало вести себя более осмотрительно. Но что-либо скрывать от старухи всегда было бессмысленно. Анна выросла у нее на руках, и поэтому душа ее, как и ее жизнь, давно стали для Варвары открытыми книгами.

– В общем, так, девонька, – заявила Варвара, бесцеремонно воцаряясь в будуаре, где Анна торопливо разбирала свои платья в поисках подходящего. Не появляться же ей в бедном квартале в шелке и муаре! – Давай-ка, милая, начистоту.

– О чем ты? – смутилась Анна, пытаясь быстро закрыть створки шкафа, но одно вешало никак не хотело становиться на свое место.

– Какая же ты все-таки барышня! – укорила Варвара и, отодвинув Анну плечом, единственным решительным жестом вправила вешало в ряд и захлопнула шкаф. – И куда же это вознамерилась на ночь глядя, да еще в таких нарядах, без мужа и на чужбине, где все время стреляют?

– Тебе что-то почудилось, Варя, – попыталась улыбнуться Анна, но обман у нее явно не получился, потому что няня снова посмотрела на нее, но теперь уже без иронии и очень строго.

– Думаешь, старая я, неповоротливая да подслеповатая стала, так можно меня и всерьез не принимать? Но сердце не обманешь! Чую, что беда какая-то рядом ходит, ты и мечешься, и душой надрываешься. Нельзя так, Аннушка! Невозможно одному тяжесть на плечах таскать, так что лучше открой мне все. Глядишь, вместе легче будет груз этот поднимать.

– Да сейчас, кажется, все переменилось? – растерянно прошептала Анна, все еще не решаясь открыться.

– А вот ты мне расскажи обо всем, а я ответ дам: переменилось или только видимость тому, – настаивала Варвара.

Анна вздохнула, потом отошла к окну, и какое-то время стояла, думая, правильно ли она поступает и имеет ли основания поверять свою тайну немолодой и уставшей женщине. Но Варвара ведь не чужая ни ей, ни Владимиру, она человек мудрый и глубоко преданный. На нее всегда можно было положиться, стоит рискнуть и на этот раз. От своей откровенности Анна ничего не теряет, но, возможно, приобретает союзника, который и добрым словом поддержит, и надоумит, подскажет что полезное, если понадобится.

Наконец Анна повернулась к терпеливо ожидавшей ее решения Варваре и, подойдя к ней, обняла старуху, как в детстве, когда искала у нее понимания и защиты. А когда та, расчувствовавшись от ее нежности, поцеловала Анну в лоб и ободряюще погладила по голове, Анна взяла няню за руку, усадила на диванчик и присела рядом.

– Прости, что держала тебя в неведении, но я прежде хотела разобраться во всем сама, – тихо произнесла Анна и рассказала все, что знала – про таинственное исчезновение Владимира, про навет и свои розыски. И о письме, только что полученном ею.

– Бедная моя, – растрогалась Варвара, – как же ты одна все это переживала? А я и впрямь поверила, что к нам ночью кто-то из этих бунтовщиков в окно вломился. Только, вишь, что оно на самом деле выходило…

– Я уж и не знаю, что здесь, Варя, на самом деле, а что – чей-то подлый умысел, чтобы ввести меня в заблуждение, – вздохнула Анна. – Но одно точно: на эту встречу мне надо идти.

– И что же, так просто и отправишься? – покачала головой Варвара. – Нельзя тебе к себе внимание привлекать. Здесь хитрость нужна военная. Дай-ка мне подумать чуть-чуть…

Через час от дома, где жили Корфы, отъехал фиакр, в который села баронесса и громко велела по-французски кучеру вести ее на бульвар Распай, где снимала квартиру ее приятельница певица Жозефина. А вскоре после этого из дома вышли служанка русской баронессы мадам Боннэ и старая толстая нянька, привезенная из России. Обе женщины несли в руках корзинки для продуктов, и толстуха едва поспевала за худенькой и легкой мадам Боннэ, которая всегда отличалась шустростью, и что-то все время ворчала. Мадам Боннэ ей не отвечала – все соседи знали, что она ревновала русскую к кухне, и очень обижалась на своих хозяев, поскольку те предпочитали приготовленную ею еду стряпне этой неповоротливой старухи, вовсю ругавшей французский стол, парижские вкусы и революцию. Даже без знания русского догадаться о том, что Варвара сердится, было нетрудно – уж очень в гневе бывала она выразительна.

Вот так, под аккомпанемент Варвариного бурчания, женщины поспешно дошли до рынка и там растворились в толпе. А баронесса, совсем недолго пробыв в доме своей приятельницы, тотчас вернулась домой и больше уже не выходила, а так как окна спальни открывались во двор, то понять, легла она отдыхать или играет с детьми, было невозможно. Но главное – баронесса вернулась, и это однозначно.

На самом деле в дом Корфов вернулась не Анна, а мадам Боннэ, с которой они оказались примерно одного сложения, с той только разницей, что служанка была кряжистей и ходила, как гусыня. Однако именно ей по составленному вместе с Варварой плану пришлось изображать из себя Анну на случай, если кто-то все-таки следил за домом. И, стараясь походить на изящную баронессу, мадам Боннэ шла от двери к фиакру степенно, поддерживаемая под локоть мужем, который, пряча руки в складках широкого плаща, с силой подсадил ее, чтобы со стороны все выглядело так, словно он помогает взойти в фиакр стройной и еще молодой светской даме.

Потом мадам Боннэ направилась к Жозефине, которая встретила ее с удивлением, – служанка была одета в плащ и шляпку своей госпожи. Но та немедленно передала Жозефине записку. Анна просила подругу ничему не удивляться и сообщала, что позднее все объяснит сама, а пока умоляла об одолжении: мадам Боннэ должна была по ее расчетам провести у Жозефины около часа и потом вернуться домой. Жозефина кивнула и велела служанке провести гостью на кухню, где две женщины довольно сносно скоротали время за разговорами – у них нашлось много общих интересов и тем. Когда часы пробили четыре пополудни, мадам Боннэ поднялась, любезно распростилась со служанкой за теплый прием и поехала обратно.

Анна же с удовольствием окунулась в столь любимую ею стихию театра. С энтузиазмом, давно не испытываемым ею, она вместе с Варварой выбирала из вещей мадам Боннэ те, что собиралась надеть. Анна перемерила все принесенные служанкой платья и шляпки с таким расчетом, чтобы как можно достовернее походить на мадам Боннэ. Но потом все втроем сошлись на том, что лучше надеть блузу и юбку. Под них легче поддеть еще пару вещиц для того, чтобы придать фигуре новоиспеченной «мадам Боннэ» ее привычную плотность и небольшую сутулость. Потом Анна несколько раз прошла по комнате вместе со служанкой, шаг в шаг, чтобы освоить ее походку. Но лишь после того, как сделала это одна под придирчивым взглядом обеих женщин, нашедших ее игру замечательной, Анна решила, что готова.

Разумеется, ей пришлось взять с мадам Боннэ клятву, что та будет молчать об увиденном, но служанка к таким вещам оказалась привычной. Ей уже не первый раз приходилось содействовать хозяйкам в подобных делах, правда, прежде это были не столь знатные дамы. Но разве у богатых жен меньше поводов для поиска связи на стороне? Наверное, даже больше, потому как их мужья – и господин барон Корф не был, по наблюдению супругов Боннэ, исключением – грешат слишком частыми отлучками из дому, оставляя своих красавиц-жен с детьми и с подругой-скукой, от которой развивается мигрень и в мыслях поселяется озабоченность.

В любом случае служанка справилась со своей частью задачи. А Анна, между тем, была уверена, что и им с Варварой вполне удался этот нехитрый карнавал. Они несколько раз после того, как им удалось смешаться с толпой на рынке, останавливались в переулках и выжидали, не идет ли кто за ними, но все выглядело спокойно, и женщины смогли без приключений добраться до трактира «Жареный петух» на улице Каменщиков.

Это был старый дом, обветшавший и по углам пахнувший плесенью, снаружи темный и невеселый. Однако внутри он оказался довольно приличным и теплым. В трактирной зале ярко горел камин, за простыми деревянными столами сидели люди, явно рабочие из предместий, и что-то горячо обсуждали. Две вошедшие пожилые женщины, по-видимому, служанки, одетые чисто и просто, не обратили на себя их внимания. Анна даже незаметно улыбнулась: ей пошла на пользу гримировальная учеба в театре Ивана Ивановича. Стараясь как можно больше походить на мадам Боннэ, она сильно стянула волосы лентой (служанка носила гладкую прическу), а потом натерла их сажей и подседила местами белой пудрой. В результате вышло очень натурально – издалека и не отличишь от естественной седины.

Но все же сразу подняться в номер Анна не решилась. Какое-то время они с Варварой сидели за одним из столов в дальнем углу зала, исподволь осторожно наблюдая за посетителями трактира. Анна надеялась, что Владимир где-то здесь и подаст ей знак, но так и не смогла распознать его приметы ни в ком из споривших за сдвинутыми в ряд столами рабочих и не почувствовала его за личинами мирно попивавших вино мастеровых за соседними столами.

Наконец она решилась. Анна заговорщически кивнула Варваре и, наклонившись к самому ее уху, велела шепотом, чтобы та сидела тихо и ела свой суп, который Анна для отвода глаз заказала для них обеих, и в случае чего прикидывалась глухонемой. Потом Анна медленно встала из-за стола и направилась к лестнице на второй этаж, где находились комнаты, сдаваемые внаем. Поднявшись наверх, она прошла по слабо освещенному коридору, с трудом разбирая на дверях цифры, вкось и вкривь написанные мелом от руки. Найдя нужную, она отперла ее имевшимся у нее ключом и вошла.

Увы, там никого не оказалось. Анна с трудом сдержала вздох разочарования и огляделась – комната как комната, убогая и полупустая. Из мебели в ней находились только кровать да стул. Свечная лампа стояла на окне, тоже пыльном и маленьком. Поначалу Анна растерялась, но потом подумала и решила, что Владимир где-то задержался. Быть может, так же, как и она, проверяет, не следит ли кто за ним. «Мне надо набраться терпения», – сказала сама себе Анна, села на стул и замерла в ожидании.

Сколько времени она провела в комнате, Анна не знала. В какой-то момент время ускользнуло от нее, и Анна погрузилась в тревожную дремоту, подобную той, в какой пребывала, когда сидела у изголовья заболевшего Ванечки и молилась о его выздоровлении. В такие минуты она как будто раздваивалась – ее тело, уставшее от напряжения, куда-то уплывало, убаюканное усталостью, а душа бодрствовала и откликалась на все вздохи и стоны ослабевшего от болезни мальчика.

Вдруг Анна очнулась, словно почувствовала чье-то присутствие.

– Кто здесь? – тревожно спросила она, но ей никто не ответил.

«Наверное, пригрезилось», – подумала Анна, стремительно встала и поняла, что уже довольно темно. Она подошла к окну, нашла на подоконнике коробку со спичками, сняла узкую стеклянную колбу с железной подставки и собралась зажечь свечу, как вдруг услышала чей-то голос у себя за спиной, «Пожалуйста, не зажигайте», – и от неожиданности выронила колбу. Грубое стекло с глухим стуком ударилось об пол и покатилось в угол.

– Кто вы? – воскликнула Анна – голос явно не принадлежал Владимиру, но, тем не менее, показался Анне знакомым. Вот только где она его слышала?

– Умоляю вас: не шумите и не проявляйте излишнего беспокойства, – сказал незнакомец. – Нас не должны здесь видеть и о нашей встрече никто не должен знать.

– Нашей? – искренне удивилась Анна.

Она немного успокоилась: судя по тону, мужчина в комнате был сильно встревожен и не меньше ее опасался огласки.

– Знаю, вы ожидали найти здесь совершенно другого человека, – незнакомец как будто извинялся перед нею. – Простите, что был вынужден прибегнуть к обману, но вы напрасно надеетесь увидеть здесь своего мужа. Он не придет.

– Но как же… – прошептала Анна, чувствуя, что сердце лихорадочно забилось в груди. – Это был его почерк, я не могла спутать его ни с чьим чужим.

– Эту записку написал и послал вам я, – вздохнул мужчина. – Я каллиграф, и для меня не представляет большого труда имитировать любую руку. Мне достаточно видеть текст, написанный другим человеком, а у меня был образец почерка барона Корфа.

– Так вы все-таки пришли от моего мужа! – обрадовалась Анна.

– И да, и нет, – мужчина подошел к ней, и Анна стала различать его силуэт.

Мужчина был среднего роста, худощавого телосложения и, если судить по голосу, еще довольно молод.

– Объяснитесь, – попросила Анна.

Она уже не боялась неизвестного, но тревога все равно не отпускала ее.

– Видите ли, – тихо начал рассказывать он после некоторой паузы, – мы познакомились с вашим супругом не так давно, но я, уважаю его как порядочного и верного человека, на чье слово можно положиться без опасения. Барон не обманет и не предаст. Некоторое время назад я попал в весьма затруднительное положение, проиграв в карты огромную сумму. Настолько большую, что она превышала мои возможности и состояние моей семьи во много раз. Я дворянин, но наш род никогда не был зажиточным, да и в финансовых делах мы тоже не преуспели. А я как-то однажды, сопровождая человека, на которого работаю, увидел, как легко люди обращаются с деньгами. Новместе с тем они не только расстаются с ними за карточным столом, но и преумножают их. И тогда я увлекся игрой. Я совершенно обезумел. Мне захотелось так жебыстро приобрести состояние, как это делали другие люди у меня на глазах. Но почему-то им везло больше, чем мне. И в один прекрасный – ужасный, отвратительный! – день я проиграл столько, сколько раньше и представить себе не мог…

– Да, но при чем здесь мой муж? – удивилась Анна, воспользовавшись передышкой, сделанной незнакомцем.

Видимо, он очень нервничал, и у него пересыхало горло.

– Простите, – молодой человек прокашлялся в сторону и продолжил свой рассказ: – Так вот, я проиграл, я растратил деньги, которые взял в кассе своего хозяина. И оказался невероятно должен. Еще больше усугубляла мое положение необходимость срочно вернуть взятую для игры сумму в кассу, ибо деньги эти предназначались для очень крупной ставки. Мой работодатель вкладывал их в предвыборную кампанию. И поэтому моя жизнь повисла на волоске. И я даже собирался покончить с собой – это избавило бы мою семью от обязательств по долгу, а меня от кары за растрату.

– Но вы могли бежать! – воскликнула Анна.

– Для бегства тоже нужны деньги, а я был нищим игроком, преступно спустившим на ветер казенные деньги, – молодой человек снова вздохнул. – И когда я уже собирался броситься с моста в Сену, меня стащил с парапета какой-то человек. Это и был ваш муж, я потом узнал его – мне частенько доводилось видеть барона в игорном доме в Бадене.

– Мой муж не игрок! – возмутилась Анна.

– Возможно, вы не все знаете о нем, – пожал плечами незнакомец. – Но барон с сердечностью откликнулся на мою беду и предложил свою помощь. Разумеется, не бескорыстно – я сделал для него копию одного важного документа, который недавно был составлен в канцелярии моего работодателя.

– Кажется, я начинаю понимать, в чем тут дело, – прошептала Анна.

– Вряд ли вы знаете все обстоятельства, – покачал головой незнакомец. – Мы вели все переговоры в строжайшей тайне. И все продумали до мелочей. Мы меняли место встречи всякий раз и обменивались записками, позже уничтожавшимися. Все шло хорошо, пока…

– Что случилось? – Анна поняла, что сейчас услышит самое главное, и, вероятно, это не принесет ей радости.

– Мы должны были встретиться здесь неделю назад, – сказал незнакомец. – Я, по обыкновению, приехал чуть раньше, чтобы проверить, все ли спокойно. Я стоял в этой комнате, вот так же, как и сегодня, у окна, и видел, как на другой стороне улицы появились два человека. Один из них был барон Корф, другого я прежде не знал, но он нес саквояж, в котором, как я полагаю, были те самые деньги, которые по договоренности должен был передать мне ваш муж.

– И?.. – замерла Анна.

– И вот тут случилось то, чего я меньше всего был готов ожидать, – у незнакомца опять на мгновенье перехватило дыхание, но он взял себя в руки и продолжил:.– В тот момент, когда барон и его спутник стали переходить улицу, направляясь к трактиру, из переулков хлынула толпа рабочих, которые с оружием в руках отбивались от солдат национальной гвардии. Еще по дороге на встречу я слышал отдаленные выстрелы, но и предполагать не мог, что эта война местного значения переместится в облюбованный мною квартал…

– Господи! – нетерпеливо вскричала Анна, прерывая его. – Не тяните же, говорите, что с ним?!

– Простите меня, мадам, за дурную весть, но я полагаю, что ваш муж стал жертвой этой неожиданной бойни, – незнакомец склонил сочувствующе перед нею голову.

– Ах! – Анна покачнулась, и молодой человек бросился к ней. На какую-то минуту его лицо оказалось в свете окна, под которым находился большой уличный фонарь, и Анна узнала в нем секретаря де Морни, который встречал ее сегодня днем в бонапартистском клубе. Кажется, он представился ей под именем Анри Шерваль. – Это вы?

– Вы все-таки меня узнали, – Шерваль смутился, но не отпрянул, а продолжал поддерживать Анну, пока она не пришла в себя. – Конечно, наверное, вообще было глупо сохранять инкогнито, тем более таиться от вас. Но я не знал, как пойдет наш разговор и смогу ли я доверять вам так же, как барону, и поэтому предпринял все эти меры предосторожности.

– Я понимаю вас, – сухо кивнула Анна, высвобождаясь из его объятий. – Быть предателем – нелегкое и весьма опасное занятие.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю