355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Езерская » Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя » Текст книги (страница 4)
Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя
  • Текст добавлен: 16 октября 2016, 22:59

Текст книги "Бедная Настя. Книга 5. Любовь моя, печаль моя"


Автор книги: Елена Езерская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 3
Маятник судьбы

– Что вы делаете?! – воскликнула Анна.

Очнувшись, она почувствовала на лице чье-то не очень здоровое дыхание и попыталась вырваться из неожиданных объятий.

– Стараюсь помочь вам, госпожа баронесса, – мерзким, слащавым тоном ответил Писарев. Это он прижимал Анну к себе и плотоядно касался губами ее шеи и подбородка. – У ваших духов восхитительный аромат, вы так и благоухаете фиалками.

– Немедленно оставьте меня в покое! – Анна уперлась кулаками в его грудь и с силой оттолкнула Писарева.

– Вы и в самом деле пытаетесь привлечь внимание к этой сцене тех, кто ожидает вас за дверью? – грязно усмехнулся тот.

Писарев покачнулся, но удержался на ногах и вынужден был отпустить Анну.

– А почему я должна бояться позвать на помощь? – Анна торопливо достала из маленького ридикюля батистовый с кружевами платочек и с брезгливостью провела им по лицу.

– Во-первых, ваш спаситель уже здесь, – шутовски раскланялся Писарев, – а во-вторых, вам не стоит подвергать свою репутацию излишнему риску. Имя Корфов и так уже достаточно запятнано.

– Негодяй! – Анна замахнулась ударить Писарева, но тот перехватил ее руку и, с силой стиснув, поднес к губам и жадно поцеловал. Анна тихо застонала и потянула руку к себе, но Писарев не ослаблял хватки, и тогда она сделала вид, что уступает. – Что, что вы хотите от меня?

– Помилуй Бог! – воскликнул Писарев, попавшись на уловку и упуская момент: Анна тотчас воспользовалась всплеском его самодовольства и отняла руку. Писарев вздохнул и промолвил с нескрываемой иронией: – Помилуй Бог, Анна Платонова… или, как вас там, то бишь, Анастасия Петровна! Ведь это не я, это вы явились ко мне, вы чего-то хотели. Впрочем, я догадываюсь, чего именно. Вы мечтаете узнать правду? Так, прошу вас, не стесняйтесь, берите ее: ваш муж – вор и предатель, и ему самое место на виселице. И куда бы он ни спрятался, ему не удастся скрыться от возмездия – он будет обнаружен и примерно наказан.

– Я полагала, вы – филер, а не прокурор, – стараясь держаться уверенно, бросила ему Анна, хотя чувствовала себя отвратительно, в то время как Писарев стоял перед нею с видом мученика. Он был одет в светское, но простое платье и все прикладывал руку к забинтованной голове, давая таким образом ей понять, что он серьезно пострадал и испытывает сильнейшие боли.

– Вы напрасно сердитесь на меня, госпожа баронесса, – хмыкнул Писарев, – и вам совсем не стоит торопиться, дабы разругаться со мной.

– О чем это вы, сударь? – вздрогнула Анна.

– Я ведь числюсь пострадавшим от беспамятства, – Писарев по-кошачьи сделал шаг ей навстречу, – я ведь еще что-нибудь вспомнить могу. Например, что барон был похищен неизвестными и увезен ими в неизвестном направлении…

– Так это правда? – с надеждой воскликнула Анна.

– Правда – это то, что вы желаете услышать, – кивнул Писарев. – А вот то, что услышат господа, стоящие за дверью этой комнаты, зависит от вас.

– Вы шантажируете меня? – на мгновенье растерялась Анна.

– Ни в коем случае! – всплеснул руками Писарев. – Я всего лишь напоминаю вам, что в отсутствие мужа вы – женщина беззащитная, к тому же – под подозрением. В соучастии. А я – тот, кто готов прийти вам на помощь. По первому же вашему зову, ну и по согласию, конечно.

– Подлец! – процедила сквозь зубы Анна. – Вас ничто не изменит.

– Зато вы способны изменить мою жизнь, – прошептал Писарев. – Скажите «да», и я расскажу то, что вы мне порекомендуете. А деньги… Надеюсь, потом вы поделитесь ими со мной?

– Вы сумасшедший. – Анна в ужасе покачала головой. – Что же, вижу, говорить правду вы не собираетесь.

– Я сказал вам достаточно, теперь слово за вами. – Писарев снова поклонился ей.

– Вы предлагаете мне сделку? – обомлела Анна.

– Нет, это вы предлагаете, а я обещаю подумать… – Писарев сделал паузу и, вдоволь насладившись ее изумлением, пояснил: – Так я и напишу в своем отчете, ежели вам придет в вашу очаровательную, но вздорную головку передать господину графу Киселеву что-либо из нашего разговора. Имейте в виду: поверят мне, а не вам, тем более что ваш благоверный супруг уже дал для этого повод, а яблоко от яблони, как известно…

– Вы хотели сказать – муж и жена одна сатана? – гневно спросила Анна. – В таком случае, вы правы. Мы действительно одно целое с Владимиром Ивановичем, и я не позволю вам пятнать его славное имя и его честь!

– И что вы сделаете, сударыня? – надменно рассмеялся Писарев.

– То, что должна: узнаю, что случилось на самом деле! – Анна повернулась уйти.

– Бог в помощь, – бросил ей в спину Писарев и добавил: – Но помните, мое предложение в силе. Если передумаете капризничать – милости просим! Я буду вас ждать.

Анна не стала ему отвечать, какое-то время она еще стояла спиной к Писареву, выпрямленная, гордая, а потом решительно открыла дверь и вышла в коридор. Толстов, как показалось, подслушивавший у двери, пристально взглянул на нее, и по его любопытному взгляду Анна догадалась, что он немного расслышал из их с Писаревым разговора, и с облегчением вздохнула. Толстов всегда казался ей глубоко несчастным человеком.

Он был немолод, когда-то он служил адъютантом Главного штаба, но был уволен со службы по делу декабристов, долгие годы жил в эмиграции и настрадался вдали от родины, зарабатывая на жизнь литературным трудом – писал статьи для научных изданий и одно время для «Московского телеграфа». Но потом сломался и стал проситься домой, однако в Россию его обратно не пустили, а реабилитироваться ему пришлось, угождая III Отделению пропагандистскими статьями в зарубежной прессе – «защищая Россию в журналах», как было им однажды сказано барону Корфу.

– Простите, Анастасия Петровна, что заставил вас волноваться минувшей ночью, – смущенно говорил Толстов, сопровождая ее обратно в кабинет Киселева. – Поверьте, мне еще не приходилось опускаться до подобного унижения, и в моем возрасте это вообще неприлично, но, честно говоря, я надеялся даже чем-то помочь Владимиру Ивановичу, чтобы хоть как-то пролить свет на это странное дело.

– Не стоит извинений, Яков Николаевич, – тихо сказала Анна, отпуская его у дверей в кабинет. – Но дело это скорее не странное, а неприглядное. И я его так просто не оставлю…

– Вижу по вашему лицу, что предприятие не удалось? – Киселев встал из-за стола и подошел к Анне.

Он хотел предложить ей присесть, но она покачала головой.

– Мне более нет нужды здесь задерживаться. История для меня очевидна, и я должна подумать, как мне дальше поступить.

– Рассказ нашего человека вас убедил? – Киселев непонимающе взглянул на нее.

– Никто, никто никогда не убедит меня в том, что муж мой предал свое Отечество и своих близких! – пылко воскликнула Анна. – И человек, которого вы слушаете, лжет! Я еще докажу вам это.

– Анастасия Петровна, дорогая, – Киселев убеждающее приложил руку к груди, – умоляю вас: не предпринимайте ничего из того, что вы не умеете делать. Не пытайтесь проникнуть туда, где для вас уготованы лишь опасности. Наберитесь терпения и мужества, а мы… мы будем искать вашего супруга.

Анна не ответила ему, но про себя прошептала, убежденно и твердо: «И я буду!»

Она любезно, насколько хватило сил, распрощалась с графом, и он, выходя ее проводить, вдруг предложил:

– Может быть, вам стоит немедленно собраться и вернуться с детьми в Петербург?

– Вы все еще надеетесь, что Владимир где-то прячется и, увидев, что мы уезжаем, решит, что его семья арестована и покинет свое убежище? – Анна своенравно вскинула голову, и перед ее возмущенным взором граф отвел взгляд.

– Я действительно не знаю, что думать, Анастасия Петровна, – Киселев, кажется, говорил вполне искренне. – Все это так неожиданно и не поддается объяснению. По крайней мере, сейчас. И я просто хотел уберечь нас от дальнейших неприятностей.

– И поэтому предложили вернуться домой? – Анна вздохнула. – Уехать без него и там жить под давлением неразгаданной тайны и бесчестия? Нет, я желаю, чтобы и я, и мои дети могли смело смотреть в глаза каждому. И не верю в виновность моего мужа! И не уеду отсюда до тех пор, пока все не откроется, и вы не скажете мне, что Владимир Иванович оправдан, и имя его спасено.

– Вы – мужественная женщина, баронесса. – Киселев кивнул слуге, и тот бросился с зонтом провожать Анну до коляски. Она, по счастью, была с откидным верхом.

Анна печально улыбнулась графу и вышла на улицу. Дождь был какой-то ненастоящий – в России такой называют грибным, или солнечным. Он легко стучал по ракушке колясочной крыши и рассыпался в унисон со стуком копыт бодро бежавшей по булыжной мостовой лошади. И Анна вдруг почувствовала, что и сама раздождливилась, – слезы потекли из глаз, и она не могла, была не в силах их остановить.

Все так нелепо, так больно!.. Но самым невозможным – с чем она не могла смириться – оказалось то, что Анна оказалась к такому повороту событий совершенно не готова. Счастливая семейная жизнь с Владимиром, благополучное детство Ванечки и Катеньки, давно позабытые горести прошлых лет и вернувшаяся мечта о сцене – все это со временем убаюкало ее, увело в мир, далекий от столь часто подстерегавших ее когда-то тревог. Анна даже на минуту – минуту длиною в несколько лет – забыла, что на свете существуют подлость и жестокость и что люди не всегда желают друг другу только хорошего.

По верху коляски вдруг что-то ударило – тяжело бухнуло, продавив натянутый тент, и грузно скатилось на мостовую со звуком, подобным выстрелу. Анна вздрогнула, а возчик, на мгновенье пригнувшись, резко выпрямился на сиденье и погнал лошадь вперед. «Булыжник!» – догадалась Анна. Такое теперь стало в Париже не редкостью – «чрево Парижа» расползлось по всему городу, заполнив богатые кварталы своими обитателями, которые в каждом прилично одетом человеке видели заклятого врага и мечтали избавить от него тот мир, где еще совсем недавно занимали самое дно.

Жизнь несправедлива и непредсказуема. И она похожа на гигантские качели или величественный маятник, который то возносит, то ниспровергает вас, не предупреждая и не обнадеживая, просто двигается вверх-вниз, вверх-вниз, и все. Но если и есть что-либо постоянное в этой жизни, так это любовь и верность. Чувства, которые в столкновении с преградами лишь набирают силу, и сами со временем становятся силой, способной преодолеть все трудности и выдержать любые испытания. И одно не может быть без другого: тот, кто любит, всегда предан своей любви, а верный человек не поступится своею любовью. И тогда молот маятника уже не опасен, потому что рядом с тобою всегда есть тот, кто успеет вовремя протянуть руку, и поддержит, и спасет.

Анна поняла, что коляска остановилась. Дождь уже закончился, и можно было без опасения выходить на улицу. Анна вышла из коляски и рассчиталась за поездку. Потом по привычке взглянула на окна их дома с улицы, и вдруг ей показалось, что она смотрит на них не одна. Анна проводила взглядом уезжавшую коляску и осторожно оглянулась – быть может, это все-таки Владимир? Прячется где-то, опасаясь быть схваченным по ложному доносу? А что, если Писарев между делом сказал правду – на них напали и Владимира похитили, а Писарев, который не смог защитить ни его, ни деньги, сочинил всю эту историю, чтобы оправдать свое бездействие или, точнее, свою трусость? И тут Анна поняла, что даже не сказала Киселеву спасибо, а он, между прочим, предупредил ее о том, что за домом следят. Так что же это: теперь вся ее жизнь – под надзором?! Или у нее разыгралось воображение?

Она вздохнула и вошла в дом. Боннэ, услужливо открывший ей дверь, бросился взять ее плащ, а мадам Боннэ протянула руку за шляпкой, но Анна рассеянно прошла мимо, не заметив их. Супруги Боннэ переглянулись – похоже, что-то случилось. Баронесса отличалась нравом ровным и не спесивым, она была гаже слишком проста для своего звания. От нее они никогда не слышали окриков или чрезмерных нареканий и говорили всем знакомым, что им невероятно повезло. Капризы богатых дам были Боннэ хорошо известны. Дочка соседа-булочника какое-то время служила у одной такой особы: натерпелась, наплакалась и ушла не по своей воле. А мадам баронесса всегда доброжелательна и отзывчива, и ни разу они не видели ее в дурном настроении, и даже если что-то между нею и бароном происходило, то никто никогда не знал и не видел этих размолвок.

Переодевшись для дома, Анна спустилась в кабинет мужа и, попросив Боннэ, чтобы ей никто не мешал, заперла дверь изнутри. На какое-то время она замерла на пороге и огляделась – у Анны было странное чувство, будто она совершает нечто безнравственное. Никогда прежде Анна не входила в кабинет мужа без его разрешения, да и особой необходимости туда входить в отсутствие Владимира и припомнить не могла. Их отношения были построены на доверии. И Анна имела в каждом доме, где они жили, свой уголок, свой будуар, куда муж входил, всегда предусмотрительно постучав в дверь или предупредив о своем визите через мадам Боннэ или Варвару. Точно так же кабинет Владимира считался его священной территорией, на которой его никому нельзя было беспокоить.

Исключения делались лишь для детей. Если они прорывались к отцу, когда он работал в кабинете, Корф никогда их не прогонял: играл с ними, шутил, но только до того момента, когда развлечение начинало перерастать в шумную и неорганизованную возню. Тогда Владимир становился суровым, и ребятишки, чутко откликавшиеся на любую перемену в его настроении, убегали к себе наверх, а барон тут же призывал к себе Варвару и негромко, но жестко отчитывал ее за нерасторопность. Дети должны понимать: отец работает – значит, он занят, и его нельзя беспокоить. Варвара согласно кивала, не меняя выражения своего добродушного широкого лица, и обещала, что будет воспитывать детей строже. Не строже, поправлял ее Владимир, а в понимании порядка. К порядку нельзя приучать наказанием или приказом – порядок должен войти в сознание, как умение дышать. Варвара опять кивала, обещала, а потом – через какое-то время, особенно после долгого отсутствия отца – все повторялось сначала.

Владимир обожал детей, но проявлял это так же своеобразно, как и свою любовь к жене. Его нежные чувства всегда таились где-то в глубине или прятались под внешней сдержанностью, как прежде – под мундиром. Такими, как правило, бывают очень тонкие и мнимые натуры, умеющие чувствовать на пределе человеческих сил. Однажды разглядев это, Анна перестала обращать внимание на некоторую скованность Владимира в обществе, на вдруг возникавшую в разговоре заносчивость. Она не сердилась на него, потому что понимала: это все от чрезмерной сентиментальности и наивности его неисправимо юношеской натуры.

Анне нравилось, что Корф с годами так и не повзрослел. Он и выглядел таким же молодым и сохранил ту же порывистость и внутреннюю страстность. И во многом благодаря этим его качествам их брак продолжал оставаться желанным для них обоих. Именно Владимир поддерживал неугасимым любовный тонус их отношений, на которые неизбежно влияли и заботы о детях, и новая служба Владимира.

Поэтому Анна, так сама ценившая независимость, уважала и оберегала уединение Корфа в своем кабинете. За годы, прожитые в семье, Владимир не просто стал ей ближе и понятнее. Когда улеглась эйфория свадебного кружения, когда время, проводимое вместе, стало повседневностью, Анна постепенно осознала, что и Владимир умеет бороться за свою любовь. И то, что она прежде считала импульсивностью, в действительности оказалось результатом длительной и напряженной внутренней работы по воспитанию чувств, которая всегда шла в нем незаметно для постороннего взгляда, а порой и для самых близких ему людей. Узнав это, Анна уже не боялась видимого отчуждения Корфа за закрытой дверью кабинета, потому что понимала: там он думал и там оставлял все тягостное, одаряя близких только любовью и лаской.

Между ними было заведено ни о чем друг друга без надобности не спрашивать. Поэтому Анна лишь смутно догадывалась о служебных тревогах мужа. Корф вообще никогда не умел жаловаться, но Анна и без слов понимала, что и когда с ним происходит. Разумеется, ей неведомы были подробности и обстоятельства его забот, но присутствие их Анна ощущала безошибочно. Как уловила во время поездки в Баден на воды почти несуществующий запах свежей печатной краски (так пахнет недавно взломанная колода новеньких карт) на его руках. Тогда, вернувшись однажды под утро, Владимир со вздохом ее поцеловал, полагая, что она спит и ничего не слышит, и нежно провел ладонью по завиткам волос на виске – ему так нравились ее золотистые локоны.

В какой-то момент Анна испугалась. Ей показалось, что опять начинается то, чем так грустно были памятны ей прошлые времена. Сколько раз она тайком наблюдала за Иваном Ивановичем, который, прочитав очередное письмо сына из полка, долго сидел в тишине кабинета, а потом открывал сейф в стене за креслом и доставал шкатулку, где хранились векселя и ассигнации! Но старая болезнь не дала рецидива. Прибавление в их семействе, кажется, отвлекло Владимира от его невеселых дум, и забота о ребенке и воспитание Ванечки целиком поглотило Корфа. Такова жизнь: сын для мужчины – повторение самого себя, и кто же упустит данную Богом возможность пройти этот путь еще раз, но уже без прежних ошибок и оберегая свое воплощение от любых напастей и бед?

И все же: что искал Толстов в кабинете Владимира? Честно говоря, Анна не знала, был ли у мужа скрытый от любопытных глаз сейф. Неужели агенты полагали, что Корф тайно, не объявившись жене и детям, вернулся в дом и спрятал здесь пропавшие деньги? Или все же господа из Охранного отделения решили, что это был заговор, и надеялись найти доказательства этой нелепой выдумке и злостному навету Писарева? А быть может, в кабинете где-то среди вещей скрывается ответ на этот мучительный вопрос – где сейчас Владимир и почему он исчез?

Анна не без трепета села за рабочий стол мужа и стала поочередно выдвигать ящики, вскрытые прошлой ночью Толстовым. Она искала и вместе с тем не хотела найти ответ на вопрос – он ведь мог оказаться и неожиданным, и неприятным. Не потому, что Анна сомневалась в порядочности мужа, а потому, что он легко мог стать жертвой обмана, как уже случалось не раз в их общем прошлом. Увы, Владимир не умел хитрить или ловчить, был по-хорошему наивен и в запальчивости мог принять желаемое за действительное. Но в любом случае он находился сейчас в смертельной опасности, его честь подвергалась сомнению, и только от нее, Анны, Анастасии, баронессы Корф, зависели судьба и жизнь ее мужа. Ей следовало успокоиться и тщательнейшим образом осмотреть в кабинете все, что могло подсказать отгадку или хотя бы намекнуть на причину исчезновения Владимира.

Заранее мысленно попросив у Владимира прощения за то, что вторгается в его святая святых, Анна принялась перебирать папки – с толстой кожаной коркой для доклада, с шелковыми завязочками для черновиков и такие же – для чистой бумаги. В подобных Анна хранила тетрадки с ученическими работами сына (задачами по математике, упражнениями по родному чистописанию и французскому языку), но все папки мужа оказались пусты. И непохоже было на то, что документы исчезли во время визита господина Толстова, скорее всего, ему тоже не удалось разыскать ничего существенного.

Удивительное дело – в отличие от Ивана Ивановича, обожавшего разные мелкие безделушки и ценившего изящные, особенно эксклюзивные вещицы, Владимир был начисто лишен склонности к сувенирам. Единственными сокровищами стали любимые шахматы отца, купленные у известного антиквара и привезенные кем-то из первых русских путешественников из Индии, с фигурами в виде миниатюрных животных – боевых слонов, пантер, изготовившихся к прыжку, солдат-обезьян, и коллекция трубок, собранная самим Владимиром еще в бытность своей полковой службы. Но даже их он хранил в недоступных уголках и пользовался ими нечасто. А из каждодневных спутников была у Владимира лишь ладанка в форме сердечка с небольшим изумрудом по центру, подаренная ему при рождении матерью, в которой он хранил теперь локоны своих детей – темно-русый, в отца, Ванечкин и пшеничный, как у Анны, Катеньки.

Анна вздохнула, и слезы опять навернулись ей на глаза. У сдержанности Владимира оказалась донельзя обидная сейчас сторона: его вещи были такими же скрытными, как и их хозяин. И теперь у нее в руках нет ни малейшей зацепки, ни единой подсказки, в каком направлении искать и что думать. Конечно, граф Киселев обрисовал ей обстоятельства дела, но в общих чертах, не называя имен и не указывая направления поиска. Анна, словно слепая, блуждала в темноте безвестности и корила себя за то, что, став матерью, не претендовала больше на роль поверенной в делах мужа.

Приняв, наконец, бесплодность своих розысков как данность, Анна покинула кабинет Владимира и решила подняться к детям, мысли о которых отошли для нее сегодня на второй план.

Сначала она навестила Катеньку, увлеченно игравшую в обществе Варвары. И Анна с удовольствием присоединилась к ним. Они играли то в ладошки, то в шар или шнур – обычные игры придворных детей, которым Катеньку обучили братья Репнины, юные наследники Михаила и Лизы Долгорукой. Поскольку отец мальчиков состоял при наследнике, им дозволялось играть с детьми цесаревича Александра и его супруги Марии – Сашенькой и Николенькой.

Вдоволь натешившись играми и успокоив сердце, Анна велела Варваре укладывать девочку – пришло время дневного сна. И, слушая, как Варвара вполголоса напевает знакомую с детства колыбельную, Анна посветлела душой и на короткое время забыла о тягостях и тревогах. Песня словно вернула ее в те безмятежные годы, когда они с Владимиром были маленькими, и жизнь казалась им полной радости и счастья.

Варвара, увидев, что Катенька начала засыпать, осторожно помахала Анне: иди, дескать, матушка, здесь все в порядке. Успокоенная Анна потихоньку вышла из комнаты дочери и направилась в гостиную, чтобы посмотреть, чем занят Ванечка. Ему тоже уже пришло время отдыхать, но до этого у него должно было окончиться занятие с учителем, занимавшимся с мальчиком математикой, литературой, историей, родной речью и иностранным языком.

Павел Васильевич Санников был одного возраста с Владимиром и происходил из семьи богатого симбирского помещика. И хотя начальное образование он получил в Горном корпусе, позже увлекся гуманитарными науками и слушал в Петербурге лекции на философском (историко-филологическом) факультете. В Европе Санников жил уже почти десять лет, но связи с родиной не прерывал. Он много писал, и его письма печатались как статьи сначала в «Общественных записках», а потом в ставшем весьма популярным в России «Современнике». Санников пару лет назад взял на себя заботу о главном редакторе этого журнала господине Белинском, коего почитал за личность выдающуюся и имеющую большое значение для отечественной литературы, и теперь возил его на курорты для лечения.

Павел Васильевич был человеком добрым и всегда благожелательным, его отличали терпение и хорошая настойчивость, выделяющая подлинного педагога. В искусстве он всегда демонстрировал весьма изысканный вкус и глубокое понимание, которые, будучи помноженными на его наблюдательность и талант рассказчика, превращали его в идеального наставника для молодого человека, вынужденного по обстоятельствам семьи проводить время вдали от родины.

– Маменька, маменька! – с радостным криком бросился к Анне Ванечка. – А я о тебе и папе стихи написал!

– Мы сегодня пытались заниматься поэзией, – пояснил его учитель.

Стихосложение было его слабостью: Санников прекрасно разбирался в поэзии и особую тонкость проявлял в оценке пушкинской. Но сам он, как поэт, писал вещи дилетантские, трогательные, но домашние, для альбома, что заставляло его переживать и иногда расстраивало. Однако Анне эта его «беда» казалась удачной именно в обучении Ванечки – Санников мог привить мальчику любовь и понимание поэзии, но она вряд ли стала бы смыслом его жизни. И Владимир поддерживал эти ее настроения. Он искренне полагал, что прививать подрастающему мужчине навыки стихосложения достаточно только в той мере, насколько это соответствовало бы его статусу галантного кавалера и образованного человека.

– Любопытно, очень любопытно, – ласково сказала Анна, принимая от сына листок бумаги и с удивлением вглядываясь в скачущие вкривь и вкось строчки. – Но что-то я никак не пойму…

– Извините, Анастасия Петровна, – смущенно откликнулся Санников, – позвольте Ивану Владимировичу прочитать вам стихи, а я ему помогу. Мы еще не успели переписать их набело.

– Да-да, разумеется, окажите любезность, прочтите вслух. Так даже лучше будет, – кивнула Анна и подала руку сыну, который уже тянул ее к креслу.

Анна села, а Ванечка встал посередине комнаты с торжественно развернутым листом бумаги. Его учитель застыл слева от мальчика и, заглядывая через его плечо в текст, подсказывал Ване ясным шепотом строчки и отдельные слова.

 
– Благословляю Небеса
И Господа за это счастье —
Быть сыном своего отца
И матери моей прекрасной.
За детство средь родных пенат,
За нежность сердца и вниманье,
Какими в доме окружат
Меня родительские длани.
Моя душа полна любви,
А сердце – пылкого признанья:
Я вас благодарю за жизнь,
Что вместе с Богом вы мне дали,
 

– вдохновенно читал Ванечка, эффектно вскидывая голову и в упоении блестя глазами.

– Умница ты моя! – нежно промолвила Анна, обнимая сына, когда, завершив чтение, он подбежал к ней и подал ей листок со стихами, предварительно поцеловав его. – Спасибо, спасибо, родной ты мой, это так замечательно…

– Вам понравилось? – улыбнулся Санников, подходя к ним. Анна подняла на него сияющие гордостью глаза и кивнула. Конечно, она прекрасно понимала, чья рука если и не водила пером по бумаге, то уж точно подсказывала речевые обороты и рифмы.

– Иван Владимирович хотел сделать вам приятное. И Владимиру Ивановичу тоже.

– Мама, а папа скоро приедет? – принялся тормошить ее Ванечка. – Я хочу и ему стихи почитать.

– Приедет, милый, обязательно приедет. – Анна едва удержалась от слез. – Ты позволишь мне сохранить это стихотворение?

Анна прижала листок к груди и погладила сына по голове. Все-таки хорошо, что он еще маленький и не сравнялся пока с Владимиром в строгости и независимости, иначе ей стало бы сейчас совсем невмоготу без нежности и тепла.

– Я позову Варвару, – Анна поднялась, – она уложит Ванечку. Было очень любезно с вашей стороны, Павел Васильевич, вдохновить его на эти строки. Я искренне тронута, спасибо.

– Что вы, Анастасия Петровна, – растерялся Санников. – Ваш сын – очень способный мальчик, и мне не стоит труда преподавать ему азы, а остальное – дело вдохновения. А оно ему, поверьте, дано, равно как и его прекрасной матери.

Сказав это, он вдруг еще больше смутился, сообразив, что невольно выдал себя, а Анна печально, но подбадривающе посмотрела на него. В глубине души она понимала, что вырвались эти слова не случайно. Анна уже давно замечала, что учитель питает к ней особую привязанность совсем не педагогического свойства, но никогда не поощряла его. Ее сердце уже много лет было несвободно, но чувствовало себя при этом не в рабстве страсти, а в благодати подлинного чувства, основанного на любви и уважении. И она видела, что Санников ценил это и оттого восхищался еще больше и все сильнее привязывался к ней и ее семье.

– Что слышно о Владимире Ивановиче? – тихо спросил он, когда они вышли из комнаты Ванечки. – Он скоро возвращается? Мальчик сильно тоскует, ему не хватает отца. Что с вами? Я вас обидел? Что-то не так сказал? Боже, простите, простите меня!

– Нет-нет, не беспокойтесь, все в порядке. – Анна остановила бросившегося поддержать ее Санникова. У нее вдруг закружилась голова, и перехватило дыхание. – Это… это мигрень, знаете, обычные дамские штучки.

– Вы особенный человек, Анастасия Петровна, – пристально глядя ей в глаза, сказал учитель. – Вы редкая женщина, умная, сильная. И если вы взволнованы, значит, случилось что-то нехорошее, и это выбило вас из нормы. Скажите, я могу вам чем-нибудь помочь?

– Когда-нибудь, наверное, сумеете, но сейчас… – Анна взяла себя в руки и улыбнулась. – Сейчас я просто хотела бы остаться одна. Не обижайтесь, вы правы, у меня появился повод подумать над некоторыми обстоятельствами, вторгшимися в мою жизнь. Но пока это – моя жизнь, и я должна сама разобраться во всем.

– Надеюсь, Владимир Иванович не обидел вас? – голос Санникова дрогнул.

– Вы полагаете, муж изменяет мне? – Анна вздохнула, светло и с облегчением. – Хорошо же вы думаете о нас! Не смущайтесь, полагаю, это единственное разумное объяснение, которое только и может прийти на ум нормальному человеку – честному и отзывчивому. Именно таким я вас считаю и верю, что вы никогда не дадите мне повода изменить свое мнение о вас.

– Но я… – хотел объясниться учитель.

Санников чувствовал себя отвратительно – не хватало еще, чтобы баронесса заподозрила его в ревности.

– Не волнуйтесь, – успокоила его Анна, – вы все сделали правильно: увидели, что мне плохо, и предложили руку друга. Надеюсь, вы и впредь сделаете это, если ваша помощь понадобится.

– Всегда, – прошептал смущенный Санников. – Для вас и вашей семьи – в любое время, днем, ночью, когда прикажете.

– Я могу только просить, – поблагодарила его Анна, – и надеяться, что вы в том не откажете.

Санников кивнул и вышел вслед за Боннэ, вернувшимся с улицы. Всегда к тому часу, когда учитель завершал занятия с Ванечкой, он отправлялся за фиакром, чтобы тот отвез учителя домой. Анна с теплотой посмотрела вслед Санникову и тут вспомнила, что все еще сжимает в руке листок со стихотворением. Она аккуратно сложила его вчетверо и решила, что будет всегда носить стихи с собою в ридикюле, как вдруг заметила на оборотной стороне листка какие-то записи, сделанные рукой Владимира.

– Господи! – воскликнула Анна. Это был черновик письма к графу де Морни – барон вызывал его на дуэль. Анна вздрогнула и бросилась догонять Санникова. – Павел Васильевич, Павел Васильевич! Остановитесь, не уезжайте!

Она выбежала на улицу и принялась кричать вслед фиакру, а потом кинулась за ним, подхватив подол платья и размахивая листком со стихами как флагом. Напротив соседней булочной фиакр, наконец, остановился, и Санников, немедленно спрыгнув, поспешил ей навстречу.

– Что случилось, Анастасия Петровна? – испуганно спросил он, удерживая ее за руки.

– Откуда у вас эта бумага? – задыхаясь от бега, спросила Анна, показывая Санникову оборотную сторону листка со стихотворением. – Это Володя, это его почерк!

– Извините, – развел руками Санников, – но так получилось. Ванечка израсходовал очень много бумаги, и даже ту, что я принес с собой. Он все время писал, а потом мял листы и выбрасывал в корзину для мусора. А когда бумага закончилась, я не знал, что делать, но он сказал, что бумагу можно где-то взять, и убежал. Я догадался, конечно, что Ваня направится прямиком в кабинет к Владимиру Ивановичу, но полагал, что у них так заведено с отцом, и не стал возражать, когда он принес целую пачку. Я даже не видел, что листки исписаны, Ваня держал их передо мной чистой стороной. Простите, Бога ради, что так вышло!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю