Текст книги "Жанна Д'Арк, Орлеанская Дева (СИ)"

Автор книги: Елена Квашнина

Соавторы: Фредди Ромм,Вадим Тропейко,Ольга Велейко,Ольга Тогоева,Павел Крылов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Около 27 мая начались активные осадные работы – напротив предмостного «бульвара» были сооружены земляные укрепления. Кроме того, город постоянно подвергался массированному обстрелу не только из артиллерии, но и из требюше(Монстреле пишет о сооружении напротив дверей нескольких «больших машин» метавших крупные камни). Обстрелом были разрушены городские мельницы и значительно повреждены укрепления Ворот Моста, а также убит брат коменданта, Луи де Флави. Однако несмотря на это гарнизон и горожане держались достойно.

Осаждающие также несли потери – известно о неудачной попытке подкопа и подрыва Ворот Моста – «главные из умерших были, насколько известно мессир Жан де Белль, рыцарь; Ален д’ Эскассен, Тибо де Гартинье, и некоторые другие, как сторонники бургундской партии, так и англичане». Кроме того, осаду тормозили и прочие неприятности – в десятых числах июня (Монстреле указывает начало июля)Герцог получил известия, что ополченцы Льежа, объединмвшись со сторонниками Карла Седьмого разоряют земли близ Намюра. Как пишет Лефевр Сен-Реми: «Когда эти вещи дошли до сведения герцога, стоявшего перед Компьеном, после обсуждение на совете, было решено, что сеньор де Круа пойдет в Намюр дабы сопротивляться завоеваниям вышеупомянутых льежцев, в количестве от семи до восеми сотен; и пришел он в город Намюр в шестнадцатый день июня; и нашел те города и страны вокруг чрезвычайно разрушенными.» Однако вскоре прибыло значительное подкрепление – графы Ходингдон и Арунделл и около 2000 солдат (Монстреле пишет «графы Ходингдон и Роберсар, англичане, с тысячью английских лучников»). Как пишет тот же хронист, Монтгомери тогда же отбыл в Нормандию, оставив большую часть своих солдат. В то же время, узнав, что близ Лана действуют французы, Герцог послал туда Жана Люксембурга, который взял крепость Крепи-ен-Лануа, и на обратном пути вошел в Суассон, который комендант уступил за крупную сумму денег. Также, вероятно в конце июля, англо-бургундцами был наконец взят форт Ворот Моста уже значительно разрушенный. По сообщением Монстреле его взяли внезапным ночным штурмом, пленив 8 – 10 человек. Бургундцы восстановили и укрепили этот форт, поместив там крупный гарнизон. Также англичане, дабы отрезать Компьен от путей поставок продовольствия, провели рейд по окрестностям – атаковали Пьерфон, вероятно заняли Крепи-ен-Валуа и Сенен, и разбили крестьян в Вербери, которые оборонялись в церкви.

Далее сеньоры Кревекур и де Савез отбыли на границы Бовези – дошли вести, что французы, удерживающие Крей, готовят поход на помощь городу. В первых числах августа Герцог с графами Норфолком и Ходингдоном принял капитуляцию Гурне-сюр-Аронда; как указывает Монстреле, после этоко Норфолк отбыл в Париж. 15 августа (Лефевр Сен-Реми) Герцог получил известия о смерти герцога Брабантского, не имевшего прямых потомков, и вскоре отбыл туда, претендуя на эту рерриторию. Командомать осадой был назначен Жан Люксембург, срочно отозванный из Суассона. По данным Сен-Реми, осаждающие насчитывали от 3 до 4 тысяч человек. Люксембург, переправил основные силы по мосту напротив Ла Венетт, и разместился в аббатстве Руаюлье (Royaulieu), расположенном на дороге напротив Парижских ворот. Монстреле упоминает мессира Жак де Бриме, маршала армии, мессира Ю де Лануа, сеньора де Креки, сеньора де Савез, сеньора де Юмиэр, мессира Давиода де Пуа, Ферри де Мелли, мессира Флоримон де Бриме, и некоторых прочих. Английский лагерь остался в Ла Венет. Продолжая сжимать кольцо осады, была выстроена мощная бастилия напротив Пьерфонских ворот и маленькая бастилия выше Компьена на берегу реки, напротив Кларуа. В форт Пьерфонских Ворот было помещено около 300 солдат под командованием де Креки и Флоримона де Бриме. Осажденные пытались помешать строительству, совершая вылазки «пешие и конные», однако безуспешно. Из-за возведения этого укрепления появились затруднения с подвозом продовольствия, тем более что дороги через лес были специально завалены осаждающими. Возникла реальная угроза голода (начало сентября).

Осажденные продолжали слать гонцов за помощью; тем временем, действия вокруг области Компьена продолжались. Норфолк занял некоторые крепости на границах Иль-де-Франса, Стаффорд в Бри. Солдаты маршала де Буссак, Потона де Ксентрайль и Теодоро Вальперга взяли и разрушили крепость Прузи-сюр-Уаз, однако сразу к Компьену не пошли, стягивая силы и провизию. Согласно Шартье сначала в город сумел войти отряд некоего Жамме де Теиллэ числом в 80-100 человек. Это подкрепление подняло боевой дух горожан. Вскоре по правому берегу Уазы на помощь городу двинулось и основное войско французов. Монстреле оценивает его в 4000 человек, упоменая маршала де Буссак, графа Вандома, мессира Жака де Шабанне, Потон де Ксентрайля, мессира Рено де Фонтена, сеньора Лонгвиль, мессира Луи де Вокура, Аллена Гирона, и «некоторых других… с обилием продовольствия и большим числом крестьян, у коих были некоторые инструменты: топоры, пилы, лопаты, ножи, и другие подобные инструменты, дабы снова делать и исправлять дороги среди лесов и других мест, которые осаждающие испортили.» Во «вторник перед Днем Всех Святых»(23 октября?), французы достигли Вербери, где совершили привал. Англичане и бургундцы узнали об этом, и срочно созвали совет. Некоторые предлагали атаковать французов первыми, однако в конце концов было решено ждать их у Роаюлье, между рекой и лесом.

Рано утром на следующий день бургундцы выстроились близ аббатства, упершись одним флангом в лес. К ним присоединились лучники Хадингдона (600–700 чел.); Все спешились, фронт был по обычаю укреплен. Небольшое количество солдат осталось охранять Ла-Венетт и мост около него. Лошади, продовольствие и ценности были помещены в само аббатство, которое защищал мессир Филипп де Фоссе, и сеньор де Кохан. В форте Пьерфонских ворот было оставлено 300 – 400 бойцов под командой Жака де Бримо, в прочих бастилиях также были сохранены гарнизоны.

Французы, построенные в боевой порядок подошли на полтора полета стрелы и стали; как сообщают хронисты, почти все они были конными. Тем временем, пока бургундцы ожидали атаки, французский обоз с конвоем в 100 человек совершал большой обход, чтобы войти в Компьен со стороны Шуази, в ворота Шапель, напротив которой не было бастилии осаждающих. Отряд Потона де Ксентрайля числом в 200–300 бойцов стал в лесу, напротив бастилии Пьерфонских ворот, и должен был атакой прикрыть доставку провизии. Расположенные же друг против друга войска ограничивались небольшими стычками, не перерастающими в сражение. Вскоре горожане, узнав, что к ним идет обоз с продовольствием «немедленно, в пылу смелости и большой радости, желая сполна отомстить своим врагам, которые заставляли их терпеть столько горя и неприятностей, выступили в очень большом количестве из их города, с, лестницами и оружием, и с великим мужеством, шли атаковать большую Бастилию(Пьерфонских Ворот).» Первый штурм был отбит, однако к ним присоединялись все новые горожане, «мужчины и женщины», гарнизон, и наконец форт атаковали бойцы Ксентрайля.

После долгого и упорного сопротивления форт был взят, и убито более 160 человек, в их числе «сеньор Линиэр, рыцарь, Аршамбо де Бриме, Гилльом де Пуалли, Дрюо дю Сони, Лионнэль де Тутевиль, и некоторые другие благородные господа; и другие все были взяты и доставлены в Компьен, это насколько известно вышеупомянутый мессир Жак де Бриме, маршал отеля, сеньор Креки, мессир Флорантен де Бриме, мессир Варан де Боваль, Арнуаль де Креки, Голлар де Бертанкур, сеньор де Релепо; Реньян де Сенц, Тьерри де Мазинжиан, де Ретеслэ, бастард де Реми, и некоторые другие благородные люди, которые потом, уплачивая большой выкуп, были освобождены.»

Как сообщается, Жан Люксембург, узнав, что форт атакуют, хотел послать на помощь солдат, но не решился – перед ним стояла превосходящая армия, готовая к нападению. Когда форт Пьерфонских Ворот пал, Буссак отвел армию и ввел ее в город. Люксембург, сидевший на своих укрепленных позициях, был взбешен, но не решился атаковать пехотой тяжелую кавалерию на открытом месте. Тем временем французы атаковали также небольшое укрепление напротив Кларуа имевшее 40–50 бойцов, «генуэзских арбалетчиков, португальцев, и других наемников, из Булоннуа и других мест. Какая Бастилия довольно быстро была взята и завоевана, и все те внутри, убиты, сохранен только один рутьер из Булоннуа, по имени Канар, бывший у них капитаном; он был взят и заключен в Компьене, с другими. " Поздно вечером французы атаковали также форт Ворот Моста, однако неудачно. Англичане вернулись в Ла-Венетт, обещая охранять мост, бургундцы должны были ночевать у аббатства. Однако ночью, тайно, часть солдат дезертировала. Люксембург решил переправиться к англичанам, и на той стороне дать сражение; также он опасался за судьбу форта Ворот Моста. Однако на вызов французы не ответили; вместо этого они отправились в аббатство, где нашли большие запасы продовольствия и разграбили его. После, к мосту у Ла Венет был послан отряд «наиболее благородных и лучших " рыцарей, которые «разбили вышеупомянутый мост, и скинули его в реку, на виду у англичан и бургундцев, и называя тех разными оскорблениями и гадкими словами.» После этого они возобновили обстрел бастилии Ворот Моста, который и длился весь день.

Посовещавшись, английские и бургундские командиры решили, что далее оставаться тут бесполезно – боевой дух солдат падал, ширилось дезертирство. Наконец они подожгли Бастилию Ворот Моста и «… отправились оттуда ночью в очень злом настроении и плохом порядке, в сторону Понт-Л’Евека, постыдно бросая в своих лагерях и в крупной бастилии очень большое количество крупных бомбард, орудий, серпентин, кулеврин, и другой артиллерии, с некоторыми механизмами и оружием, каковые вещи попали в руки французов, их противников и врагов;»

Французы же, развивая преимущество, без большого сопротивления овладели рядом крепостей и мостов в окрестностях: Рессон-сюр-ле-Ма, Гурне-сюр-Аронд, мост Реми, мостСен-Максенс, Лонгейль, Сент-Мари, Бертейль, замок Гермежиль, ла Бессьер, замок д’Ирелиньи-ле-Шатенье, башня Вердейль, и некоторые другие. Роль этой победы чрезвычайно высока – несмотря на значительные отвоевания англичан и бургундцев в 1430-31 году, сторонникам Карла Седьмого удалось прочно закрепиться к северу от Парижа.

Впредь столица ужа никогда не находилась в безопасности.

Вадим Тропейко

Бой при Бове «Бой Пастуха» (12 августа 1431 г.)

В начале августа в Бове собралось до 2000 французских солдат, вероятно около 600 латников, остальные пехотинцы. Хронисты упоминают маршала де Буссака, Потона де Ксентрайля, Луи де Вокура, Ла Ира, и некоторых других капитанов.

Также среди них был некий Гильом Манд из Жеводана, по прозванию Маленький Пастух. Этот молодой безумный пастушок, должен был по мнению Реньо де Шартра, архиепископа Реймсского, заменить Жанну Дарк.

В «Журнале Парижского Буржуа»: говорится, что «…он ездил верхом рядом, и показывал время от времени свои руки и свои ноги и свое тело, коие были испачканы кровью, как у святого Франциска.» (имеются в виду стигмы.)

Англичане узнали о приготовлениях противника, и опасаясь за Руан (основные силы находились у стен Лувье), немедленно стянули войска из окрестных гарнизонов и двинулись к Бове. Хронисты оценивают их силы в 2000 человек, и упоминают графов Варвика, Арундела, Суффолка, а также Томаса Кириэла.

11 августа они пришли со стороны Гурнея и остановились около Милли, недалеко от Савиньи в окрестностях Бове. На рассвете 12 августа французы, не подозревая о присутствии врага, вышли из Бове и направились к Гурнею. Впереди шла конница, за ней пехота. Когда французы подошли к Савиньи, один отряд англичан внезапно атаковали авангард Ксентрайля и Вокура (около 100 чел., включая Пастуха), а второй фланговым ударом отрезал конницу от основных сил.

Ксентрайль, сохраняя выдержку, успел перестроить своих солдат и оказал яростное сопротивление, однако маршал Буссак, посчитав, что бой проигран, дал сигнал к отступлению. Пехота с небольшими потерями укрылась в Бове, а Ксентрайль и Вокур были пленены, как и еще примерно 60 бойцов, от 10 до 80 было убито.

Также в плен попал и Пастух, участь которого была незавидна: его отдали небезызвестному Пьеру Кошону, епископу Бовесскому, и по некоторым данным позже утопили в Сене.

Шартье приводит несколько другую версию боя: – по его сведениям французов выманил из города английский авангард. Преследуя его, конница оторвалась от своих, была атакована и разбита основными силами англичан.

Ольга Тогоева

Карл VII и Жанна д’Арк: утрата девственности как утрата власти

Ранней весной 1429 г. в Шиноне, где находился тогда французский королевский двор, появилась Жанна д’Арк. Она желала встретиться с дофином, дабы сообщить ему, что только ее участие в военных действиях сможет спасти Францию от английского завоевания. Встреча состоялась, и Жанне каким-то образом удалось убедить Карла в своей миссии [1]. Возможно, впрочем, что за нее это сделали его собственные советники, использовавшие в пропагандистских целях давно известные пророчества о пришествии некой девы, которая спасет страну.

Об этих пророчествах вспоминали впоследствии многие свидетели на процессе по реабилитации Жанны д’Арк в 1456 г. Например, Пьер Миге ссылался на т. н. «пророчество Мерлина», которое он якобы вычитал в одной старой книге и которое говорило о деве, придущей из Дубового Леса, из Лотарингии [2]. Граф Дюнуа также знал это пророчество и уточнял в своих показаниях, что дева эта должна была явиться «на спинах лучников и [пойти] против них», т. е. против английских солдат [3]. Жан Барбен передавал слова некоего Жана Эро, профессора теологии, лично слышавшего пророчество Марии Авиньонской о пришествии девы в доспехах [4]. Как полагают некоторые современные исследователи, Жанна д’Арк могла и сама знать об этих пророчествах и использовать их для достижения своих целей [5].

Так или иначе, но после допросов в Пуатье, где Жанне пришлось доказывать искренность и чистоту своих намерений перед членами парламента и представителями церкви, никто из окружения дофина не сомневался в ее избранности. Жанна получила статус военачальника [6], обрела все соответствующие ему атрибуты (прежде всего, оружие и доспехи) и во главе армии двинулась к осажденному англичанами Орлеану, чтобы уже в мае 1429 г. освободить его. Так началась ее блестящая, хотя и недолгая военная карьера.

Однако современники Жанны никогда не воспринимали ее только как одного из военачальников французской армии. Ее роль была для них несравнимо больше. По мнению многих, Жанна не просто руководила военными кампаниями, она выступала от имени дофина, являлась его «управляющей» во всех делах, связанных с войной, практически правила вместо него [7]. Без Жанны Карл не принимал ни одного сколько-нибудь важного решения, он подчинил ей всех прочих своих военачальников [8]. Именно она «создавала» французскую армию, своим авторитетом обеспечивая приток в нее новых сил [9]. Противники Жанны считали ее даже важнее самого дофина (например, в качестве военнопленной) [10]. Неслучайно Ги Пап (известный юрист родом из Дофине, президент парламента в Гренобле) писал в 70-х гг. XV в., что «… эта дева правила в течение трех или четырех лет» [11]. Жанна действительно воспринималась как правитель – как военный правитель, в котором так нуждалась Франция в столь тяжелый для нее период.

Такое «присвоение» Жанной д’Арк функций правителя не должно нас удивлять – как не удивляло оно современников событий. Эти последние воспринимали нашу героиню прежде всего как антитезу Изабеллы Баварской. Это сравнение было вполне естественно, учитывая бытовавшие в то время и известные многим предсказания, по которым Францию, погубленную женщиной, должна была спасти дева [12].

* * *

Изабелла, супруга Карла VI, возможно, и не являлась в действительности злым гением французского королевства. Но в том, что именно она погубила их страну, французы не сомневались. Как отмечает Бернар Гене, обстоятельства складывались против королевы [13]. Она была иностранкой, слишком привязанной к своей баварской родне и окружившей себя немецкими слугами. Она плохо говорила по-французски. Наконец, она любила роскошь, и ее запросы считались неуместными в столь тяжелое военное время.

Но самое главное, безусловно, заключалось в том, что политическое влияние Изабеллы, власть, сосредоточенная в ее руках, постоянно увеличивались – по мере того, как приступы безумия Карла VI становились все продолжительнее. С 1401 г. королева являлась соправительницей своего супруга и замещала его в моменты его помешательства [14]. На ней лежала опека наследника престола, а также разрешение конфликтных ситуаций между ближайшими родственниками короля, герцогом Бургундским и герцогом Орлеанским, каждый из которых пытался усилить собственное влияние на больного монарха. Изабелла находилась в довольно сложном положении, лавируя между двумя политическими партиями. В тот момент, когда ее симпатии склонились в сторону Людовика Орлеанского, герцог Бургундский начал кампанию по ее дискредитации. В 1405 г. на праздник Успения в присутствии короля и королевы был прочитан молебен, в котором Жак Легранд, монах-августинец, яростно критиковал нравы, царящие при дворе [15]. По его мнению, там процветал разврат, которому потворствовала сама Изабелла. В это же время по стране поползли слухи о любовной связи королевы с герцогом Орлеанским. Эту ситуацию (реальную или вымышленную) современники характеризовали как «скандал» для французов. Когда в 1417 г. Карл VI отправил жену в Тур и распустил ее двор, это воспринималось как следствие ее развратного поведения. Точно так же был понят и договор в Труа 1420 г., хотя к этому времени король и королева успели помириться. Однако единственным объяснением того, что дофин Карл был лишен права претендовать на престол, стал для современников событий адюльтер, якобы совершенный Изабеллой. «Скандал», учиненный ею, дискредитировал власть короля, вел к его гибели и, как следствие, к гибели всего королевства [16].

* * *

Тема «развратной правительницы», своими интригами погубившей страну, в рамках которой рассматривалось аморальное поведение Изабеллы Баварской, была известна средневековой политической мысли задолго до XV в. и восходила еще к Августину [17]. В IX в. она использовалась для обвинений в адрес Юдифи, второй жены Людовика Благочестивого, и Рихарды, супруги Карла III Толстого [18]. В X в. Лиудпранд Кремонский в своем «Антападосисе» противопоставлял похотливых итальянских принцесс «святым» представительницам германских королевских домов, дабы подчеркнуть законность притязаний Оттона I на итальянские владения [19]. Идею Августина о том, что неурядицы в королевской семье напрямую затрагивают всех подданных и всю страну, развивал в своем сочинении «О разводе Лотаря» Хинкмар Реймсский: «Это дело касается всех христиан. Оно связано с королем и королевой, т. е. с христианином и христианкой, и, по брачному праву, данному Господом в Раю нашим прародителям, укрепляется церковью и подтверждается Богом через человеческие и божественные установления…» [20].

Для средневековых мыслителей королевский двор воплощал в себе все королевство. И именно королева несла моральную ответственность за порядок и спокойствие, царящие там. Следовательно, она сама обязана была быть безупречной. Если же ее подозревали или прямо обвиняли в сексуальной распущенности и прегрешениях, она дискредитировала короля, саму идею королевской власти [21].

Это было особенно важно в тех случаях, когда королева являлась соправительницей своего супруга (consors regni) и разделяла с ним власть и ответственность за страну. Насколько можно судить, термин «consortium» использовался применительно к королеве уже в коронационных чинах, датируемых 800–900 гг.: «… и как Ты позволил царице Эсфири приблизиться… к брачному ложу царя Артаксеркса и к управлению его царством, точно так же позволь милосердно своей служанке Н., присутствующей здесь, … стать достойной супругой нашего величественного короля и участвовать [в управлении] его королевством» [22]. Как отмечает Женевьева Бюрер-Тьерри, библейская Эсфирь воспринималась в средние века не просто как образец добропорядочности. В ней еще со времен св. Иеронима видели персонификацию церкви, что сближало ее с фигурой Богородицы, культ которой был необыкновенно популярен на средневековом Западе [23]. Таким образом, королева, совершавшая адюльтер, противопоставлялась самой Деве Марии.

Несколько иную интерпретацию темы «развратной правительницы» приводит в своем недавнем исследовании Филипп Бюк. Он отмечает, что в качестве соправительницы королева уподоблялась Еве – главной и единственной, по замыслу Господа, помощнице Адама в Раю. Вместе с тем именно поведение Евы привело к изгнанию из Рая, а потому она также противопоставлялась Богоматери, спасшей человечество после грехопадения [24].

Так или иначе, но королевы, известные своим аморальным поведением, у многих средневековых авторов воспринимались как антитеза Богородицы. В деле Лотаря II это противопоставление было последовательно использовано сначала для Теутберги, а затем и для Вальдрады. Так, пытаясь объяснить, каким образом Теутберга сохранила девственность после якобы имевшей место связи со своим братом и после аборта, сделанного от него, сторонники Лотаря приходили к выводу, что их сношения происходили через задний проход, как у скотоложцев и гомосексуалистов. Такое поведение будущей королевы позорило образ Богородицы, на который должна была равняться Теутберга [25]. Что касается Вальдрады, то здесь противопоставление с Девой Марией выглядело не так явно. Однако, в булле Николая I, потребовавшего возвращения Лотаря к его законной жене, говорилось, что он должен оставить Вальдраду накануне праздника Сретения, т. е того дня, в который, согласно христианской традиции, Дева Мария очистилась после родов. Это очищение означало очищение всей церкви от оскорбления, нанесенного ей Лотарем и его сожительницей. Королю также надлежало очиститься, в ином случае его ждало бы то же самое отлучение от церкви, которому ранее подверглась Вальдрада [26].

Противопоставление неверной королевы и Богородицы мы наблюдаем и в случае с Изабеллой Баварской [27]. Так, например, в письме Псевдо-Барбаро, датируемом июлем-сентябрем 1429 г. и являющемся одним из самых ранних откликов на появление Жанны д’Арк на политической арене, содержалась настоящая апология французскому королю и королевству: «Французская столица, и это факт совершенно удивительный, как будто населена не одним народом, но многими. Здесь собрались все короли и герцоги. Без сомнения, здесь – последнее пристанище знати. А о многочисленных представителях королевского дома, восходящих к Карлу, говорят, что в их жилах течет кровь Богородицы» [28]. Именно поэтому, по мнению автора письма, весь мир жаждал завязать отношения с французским королевским двором и обращал свои взоры в сторону Парижа, где уже находилось огромное количество европейских принцев со своими свитами [29]. Однако, эта благословенная земля оказалась под угрозой, и причиной тому стало недостойное поведение принцев крови, но прежде всего – самой королевы, признавшейся в совершении адюльтера, который опозорил всю династию [30]. Изабелла таким образом прямо противопоставлялась Деве Марии, и именно на этой антитезе было построено упоминавшееся выше пророчество о пришествии некоей девы, которая, подобно Богородице, спасет Францию.

* * *

Не удивительно, что многие авторы – современники Жанны д’Арк или ее ближайшие потомки – постоянно сравнивали ее с Девой Марией. Прямое уподобление мы встречаем, к примеру, в письме Панкрацио Джустиниани, включенном в хронику Антонио Морозини: «Как Он спас человечество с помощью женщины, т. е Пресвятой Девы Марии, точно так же он спас лучшую часть христианского мира с помощью этой юной девушки, что является прекрасным подтверждением [силы] нашей веры» [31]. Более сложным и более образным выглядело сравнение, использованное Кристиной Пизанской. Она писала о Жанне как о «… той Кто даст Франции [напиться] из груди Мира и сладкого питья» [32]. Как отмечает Кристин МакВебб, девой, выступающей одновременно в роли матери, в средние века считалась только Богородица [33]. То же сравнение в конце XV в. было повторено у Матье Томассена, который, ссылаясь «на трактат этой Кристины», писал: «…чтобы навечно восславить женский род, от которого все христиане видели столько добра: от Девы Марии – восстановление и спасение всего человечества, а от этой Девы Жанны – восстановление и спасение французского королевства, которое пало столько низко и почти закончило свое существование, если бы она не появилась» [34].

В последние годы в историографии стали также высказываться осторожные предположения о том, что широко распространенный в средние века культ Богородицы не мог не быть известен самой Жанне и что, возможно, назвав себя Девой, она сознательно использовала возникающие у окружающих ассоциации с Девой Марией [35]. О ее особом внимании к образу Богоматери вспоминали многие из свидетелей на процессе по реабилитации 1456 г. Еще в детстве, по словам Перрина Драпье и Жана Моро, Жанна часто посещала часовню Богородицы в Бремоне, расположенном рядом с Домреми, и украшала ее статую цветочными гирляндами [36]. Перед каждым сражением она возносила ей особо жаркие молитвы и просила об этом всех окружавших ее солдат [37]. Перед смертью именно Деве Марии, по воспоминаниям Гийома Маншона, Жанна вверила свою душу [38].

* * *

Однако, изменение имени могло свидетельствовать не только о желании нашей героини уподобиться Богородице. Вспомним, что произошло это в тот момент, когда Жанна готовилась принять на себя совершенно особые функции – функции военачальника, военного правителя. Таким образом смена имени лишний раз подтверждала новый статус Жанны [39]. Она становилась «соправителем» Карла не только на словах, но и на деле. Помимо имени, у нее появлялись соответствующие этому статусу атрибуты власти – в частности, инсигнии, обязанные быть у любого правителя. Экипировка Жанны в Шиноне свидетельствовала о получении не просто военной, но королевской власти: она отражала военные функции правителя – по защите своей страны и подданных [40].

К этим атрибутам прежде всего относился меч, полученный Жанной. Как отмечают специалисты по истории королевских инсигний, меч всегда символизировал именно военную власть вождей, был знаком их превосходства и избранности [41]. По мечам различали и признавали многих героев средневековой литературы. Обретение меча являлось одной из самых популярных тем рыцарских романов: романов артуровского цикла, «Песни о Роланде», «Песни о Сиде» [42]. Меч правителя часто имел легендарное происхождение. Таков был меч Давида, доставшийся Галахаду и указавший на его избранность в качестве короля Сарра [43]. Таков был меч Олава Святого, который он сам вручал Сверриру Магнусу, подчеркивая тем самым его новый – королевский – статус [44]. Таков был меч Артура Эскалибур, принадлежавший ирландским племенам богини Дану [45].

Безусловно, обретение меча являлось рыцарской темой. Но не только. Вспомним, что свой второй меч, помогший ему утвердить владычество над Британией, Артур взял с алтаря, сумев вытащить его из-под лежащего на нем камня [46]. Как отмечает Янош Бак, меч, взятый с алтаря, представлял собой символ коронации [47]. Именно такой меч и стал главным оружием Жанны д’Арк. На протяжении всей ее недолгой политической карьеры у нее (как у Артура или Сида) было несколько мечей. Один из них подарили жители Вокулера [48], другой – Робер де Бодрикур [49], третий Жанна добыла в сражении у какого-то бургундца [50]. Но главным – как для нее, так и для ее современников – всегда оставался меч, найденный за алтарем в аббатстве Сент-Катерин-де-Фьербуа.

Этот меч также имел легендарное происхождение. Считалось, что им владел Карл Мартелл, лично оставивший его в аббатстве после победы над сарацинами осенью 732 г. [51] Для нас особенно важным представляется то обстоятельство, что меч Мартелла не был собственно королевским. Ведь его владелец не являлся франкским королем, но был всесильным майордомом, королевским военачальником, в руках которого и находилась реальная власть [52]. Таким образом, обладание мечом Карла Мартелла лишний раз подчеркивало ту особую роль, которую играла Жанна при дофине Карле [53].

В откликах современников и ближайших потомков Жанны д’Арк, а также в сочинениях XVI–XVII вв. меч из Сент-Катерин занимал важное место. Дело в том, что именно с ним – вернее, с его поломкой – многие авторы связывали окончание миссии французской героини. Интересно, что на обвинительном процессе 1431 г. о судьбе этого меча не сообщалось ничего: Жанна якобы отказалась назвать своим судьям его местонахождение [54]. Впервые о легендарном мече вспомнили в 1456 г. на процессе по реабилитации. Многие свидетели рассказывали тогда, что Жанна использовала этот меч, гоняясь по всему лагерю за проститутками, с чьим присутствием во французской армии она всячески боролась [55]. Наиболее завершенный вид эта история обрела в показаниях герцога д’Алансона, настаивавшего на том, что Жанна в конце концов сломала меч о спины распутных девиц [56].

Такая версия событий получила развитие в хронике Жана Шартье, законченной около 1460 г. и завершившей «Большие французские хроники». Если учесть, что данное сочинение принадлежало перу официального историографа королевства, не приходится удивляться, что поломка меча в «сражении» с проститутками приобрела у Шартье весьма специфическую трактовку. Король, как сообщал хронист, был крайне огорчен и раздосадован происшедшим. Он заявил Жанне, что для подобных потасовок лучше подошла бы обычная палка, а не меч, который полагалось беречь как зеницу ока, учитывая его происхождение [57]. Объясняя причины поражения Жанны и ее смерти, Шартье прямо указывал на то, что поломка меча явилась знаком Свыше для окончания военной миссии девушки. Но та не смогла правильно истолковать его, продолжила сражаться, а потому проиграла, попала в плен и погибла [58].

Такое объяснение поражения Жанны д’Арк стало одним из доминирующих в XV в. и далее, вплоть до XIX в. Однако, как отмечает Герд Крюмейх, в то же время параллельно ему существовала еще одна версия событий, не менее популярная и конкурирующая с версией о сломанном мече [59]. Эта вторая версия делала упор на утрате Жанной девственности, что неминуемо вело ее к поражению и гибели. Насколько можно судить, эта тема вообще никогда не рассматривалась в специальной литературе, посвященной Жанне д’Арк, хотя документы, в которых она упоминается, давно и хорошо известны историкам [60].