Текст книги "Великие тайны золота, денег и драгоценностей. 100 историй о секретах мира богатства"

Автор книги: Елена Коровина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Увидев хозяина, Иван Ильич оторвался от записей.

«Что пишешь? – поинтересовался Козьма. – Отчет по Кренгольмской мануфактуре или новый роман? Я первые главы твоего «Мануфактур-советника» прочел. Забавно наша жизнь купеческая описана. И рассказ твой новый прочел. Хорошо, что ты с Антоном Чеховым дружишь, он хоть и молод совсем, но уже свой слог имеет. И ты старайся, но об отчетах не забывай. Романы – не хлеб, ты ж не Тургенев».

«Не жалуете вы Ивана Сергеевича», – прогудел Барышев. Солдатёнков прокашлялся: «А я жаловал. В доме привечал, на дачу в Кунцево возил, долги платил не единожды. И знаешь, как великий писатель русскому купцу отплатил? Персонажем своего романа «Новь» меня вывел – Капитоном Голушкиным. Портрет написал: «рябой, со свиными глазками, дурковатый, избалованный». И еще не постеснялся припечатать: мол, Голушкин (читай Солдатёнков) «никакой в торговых делах сообразительности не имел», а «популярность была его главной страстью: греми, мол, Голушкин, по всему свету». Вот как выставил меня друг Иван Сергеевич! Впору в суд идти было на защиту честного имени!»

Барышев присвистнул: «Повезло Тургеневу, а мне – нет! Меня вот в суд вызывают. А претензия – самая смехотворная: будто я в своих фельетонах русских купцов оскорбляю. А я в «Московском листке» чистую правду написал о том, что откупщик-миллионщик, купец Бенар-даки, пристроивший дочь за французского посла, а сына в высшее общество, начинал куда как скромнее – переносил по грязи на своей спине офицеров в каком-то захолустном городишке западного края. А приятель его, тоже, видно, из греков, купец Алфераки, мыл прежде офицерских лошадей. И вот теперь купцы эти на меня жалобу настрочили!»

Солдатёнков усмехнулся в усы: хороши русские купцы Бенардаки-Алфераки… Но все же от знакомства с судейскими Барышеву поостеречься следует. Может, зря он подарил ему в прошлом году газету¹ «Московский листок»? Но ведь у парня явный литературный талант, уж как приложит в своих фельетонах – берегись. Псевдоним взял «Мясницкий», потому как на Мясницкой улице живет. А романы, пьесы и повести подписывает «Николай Ильич Пастухов». Разные издательства его на части рвут, так почему бы ему собственную газету не заиметь? Солдатёнков может себе позволить даже газеты дарить. К тому же Барышев ему не чужой человек. Козьма Терентьевич вздохнул: ох, кажется, пришло время – надо сказать…

«Ты, Ванюша, взрослый уже… Свою газету имеешь… Свои дела делаешь… Я тебе во всем и завсегда помощником буду. Ты ведь мне не чужой, ты мне – сын… Настоящий, родной…»

Солдатёнков вдруг всхлипнул. Иван подскочил и робко погладил ему руку: «Не убивайтесь, Козьма Терентьевич! Тятенька то есть… Я давно все знаю. И вашу особую доброту каждый день ощущаю. Мне еще в детстве нянька Никитишна про то сказала, но молчать велела. Неужто я не понимаю: я – ваш позор!»

«Что ты говоришь?! – ахнул Солдатёнков. – Не смей! Я каждую твою статью читаю как Библию. Ты – моя гордость! А матушка твоя моей любовью была. Купеческая невеста-раскрасавица. Да только не моя, а другого. Так ее упрямый родитель решил. Но она, душенька моя, по-другому перерешила – меня выбрала. А как узнала, что в тягости, сказалась родителю, что поедет, мол, по монастырям помолиться перед свадьбой. Я за ней отправился. Ты, Ваня, на постоялом дворе и родился. Я тебя забрал, а красавица моя в ближайшем монастыре больной сказалась и отлежалась там. В Москву вернулась, а родитель уж под венец тащит. Погубил ее старый упрямец, и года она с постылым мужем не прожила, умерла с тоски. Один ты у меня и остался. Как умел я тебя растил, но открыться не мог. Пришлось бы честное имя моей душеньки опозорить. А я на то пойти не могу. И запомни, Ваня: ты – г сын моего друга-пайщика Ильи Петровича Барышева и жены его Софьи. Так тебя и по церковным книгам записали. На том, ежели что, и в суде и в полиции стой. Ни к чему им знать нашу семейную подноготную!»

Домой на Мясницкую Солдатёнков отправился умиротворенный. Всю жизнь он ломал голову, как Ивану правду открыть, а оказалось легко и просто. Пусть будет пухом земля покойной няньке Никитишне, надо бы за упокой ее души в Рогожскую церковь вклад внести. А уж за свою бывшую любовь-то Козьма каждые три месяца по монастырям подводы посылает…

Вернувшись домой, купец только шапку снял, перекреститься даже не успел, как подбежал Большаков: «Козьма Терентьич, тебя уж скоро час жандармский полковник дожидается!»

Солдатёнков фыркнул: началось! Но форс держать следует, и потому подмигнул родичу: «Коньячку бы!»

Большаков достал заветный графинчик. Хозяин опрокинул рюмочку, вытер усы и степенно пошел в гостиную. Там на антикварном, обитой синим бархатом диване времен Марии-Антуанетты сидел, раскинувшись как у себя дома, высокий жандармский чин. «Видно, разговор особый будет, раз не местного городового прислали!» – пронеслось в голове у Солдатёнкова. Пришлось поклониться пониже: «Простите, что заставил ждать, ваше высокоблагородие!» Благородие только недовольно очи поднял: «Прохлаждаетесь, ваше степенство!» – «Еще раз прошенья просим! – елейно прожурчал Солдатёнков. – Дела, дела…»

«О них и поговорить хочу! – Жандарм великодушно указал хозяину на кресло. – Да вы садитесь, почтеннейший!» Солдатёнков выдавил улыбочку: «Мы и постоять можем, не больших чинов!»]

«То и верно – не больших! – улыбаясь, согласился гость и вдруг, выпучив глаза, заорал на купца. – А что себе позволяете?! Думаете, мы не помним, как вы с изгнанником Герценом дружбу водили, неразрешенные статьи чахоточного Белинского печатали? Преступнику Чернышевскому деньгами помогали? А на «Русскую мысль» кто средства переводит? Это же злостно либеральный журнал! Сам обер-прокурор синода Победоносцев называет его тяжелой артиллерией, расшатывающей устои общества. Это же – крамола, а вы неблагонадежным становитесь!»

Солдатёнков поскреб в бороде: «Многие на ту «Мысль» деньги дают, выгодное издание. А я ведь издательским делом балуюсь. Мы, купцы, ваше высокородие, о выгоде радеем. Только о ней! Ни о каких неблагонадежных мыслях и знать не знаем. Я книги издаю классические: «Истории» университетских профессоров Грановского и Ключевского, труды зарубежных философов и экономистов Юма и Смита. Я перевод сочинений Шекспира и «Илиады» Гомера субсидировал. За то меня в 1867 году почетным членом Общества любителей русской словесности избрали, а потом и в попечительский совет Московского университета. Да разве я только на «Русскую мысль» деньги даю? На мои пожертвования выходили самые что ни на есть благонадежные издания: журнал «Вестник промышленности», газета «Москва», в которой редактором Иван Аксаков, сын нашего замечательного писателя Сергея Тимофеевича, любимца самого императора. Уж Иван Сергеич – сама благонадежность, славянофил!»

Жандарм вскочил: «Овечкой-то не прикидывайтесь! А кто первым крамольный стих Некрасова «Человек и гражданин» напечатал? А сочинения опального поэта Полежаева? А «Отцы и дети» Тургенева? А кто в коронационное время в театре демарш учинил? Это ли благонадежность, любезнейший?! Разве можно быть в вас уверенным? Приходится приглядывать, ваши тайные мыслишки наружу выводить!»

Солдатёнков в ярости стиснул кулаки: «Не утруждайтесь, ваше высокородие, я сам вам свои тайные замыслы поведаю! Мечтаю я сделать картинную галерею не хуже, чем у купца Третьякова. И библиотеку собрать такую, чтоб не стыдно было Румянцевскому музею завещать. Еще хочу построить ремесленное прядильно-ткацкое училище, чтоб там ребята профессию получали. Знаю ведь, как нужны специалисты. Я ведь, ваше высокородие, еще в 1857 году вместе с бароном Кнопом и братьями Хлудовыми основал Кренгольмскую текстильную мануфактуру, первую в России по науке оснащенную. Мы тогда без спецов мучились, пришлось из Европы выписывать. А теперь у меня еще Цинделевская, Даниловская, Никольская фабрики мануфактуры – самые известные по стране. Всем им русские специалисты нужны! Еще хочу, чтобы водкой россияне захлебываться перестали, потому и Трехгорное пивоваренное товарищество открыл и о новых пивных заводах думаю. Неужто это все крамола?! – Купец поднял на жандарма разъяренный взгляд. – Да, еще одна тайная мыслишка имеется – построить больницу, оснастить ее по последнему слову техники и положить капитал на ее счет. Пусть все лечатся бесплатно без различия званий, сословий и религий!»

Язвительный голос жандарма прервал его излияния: «Конечно, если денег девать некуда, можно и нищету лечить!» Солдатёнков хрипло вздохнул: «Нужно! И лечить и образовывать… Или это тоже – тайная крамола?!»

И, сверкнув глазами, купец вышел из гостиной.

Ночью он опять не спал. Ворочался, думал. Наутро, чтобы отвлечься, начал просматривать рукописи, представленные для издания, и наткнулся на лекции профессора Ильи Янжула. Тот развивал теорию знаменитого американского миллионера-филантропа Эндрю Карнеги об ответственности богатства. Солдатёнков ахнул: вот даже в далеких Северо-Американских Штатах уже понимают, что богатство – не проклятие, а закономерность развития. Каждый может и должен быть богат. Но каждый богач должен помнить об общественном благе и своими деньгами служить людям. Разве не так живет он, Солдатёнков?! Школы, детские приюты, богадельни, стипендии студентам, помощь художникам, актерам, писателям – ради этого стоит работать. И пес с ней, со слежкой!..

Еще два десятилетия «московский Медичи» работал и приумножал свои богатства. И что удивительно, никогда уже полиция к нему не цеплялась. Больше того, власти пожаловали ему титул коммерции советника и четыре ордена: Станислава двух степеней, Анны 2-й степени и Владимира 4-й степени – редкий случай для простого купца-промышленника. А за вклад в искусство и образование Солдатёнков в 1895 году стал действительным членом Академии художеств в Петербурге – событие вообще небывалое! Все больше времени он проводил на старой даче в Кунцеве, там же в отдаленном домике близ оранжереи проживала и незабвенная Клемане. Весна 1901 года встретила восьмидесятитрехлетнего Козьму Терентьевича бурным цветением. Он часто гулял по окрестностям, простудился, но от помощи «неумех докторов» отказывался. 19 мая его не стало. А ведь, казалось, ничто не предвещало конца – еще накануне вечером купец бродил по комнатам, ворча и гася новомодные электрические лампочки, чтоб деньги не «сжигались зазря». Экономил… Зато в своем завещании Козьма Терентьевич Солдатёнков оставил почти 3 миллиона рублей на нужды города. По его завещанию были построены ремесленное училище на Донской улице и больница его имени, вскоре после революции переименованная в Боткинскую. Никто и никогда из русских купцов не отличался таким размахом благотворительности. Знай Солдатёнкова! Он всегда гнул свою линию, ничьим приказам не покорялся, ни на кого не оглядывался. Что сам решал, то и делал. Недаром в некрологе о нем написали: «И миллионы покорив, не покорился миллионам».

Что до знаменитой художественной коллекции, то она отошла городу, ее шедевры вошли в собрание Третьяковки, редкие книги пополнили Румянцевскую (ныне Российскую государственную) библиотеку. Да и дому Солдатёнкова пришлось послужить Отечеству. В годы войны в нем располагалась Ставка Верховного главнокомандующего. А теперь там приемная министра обороны.

Невероятные приключения в мире «золотого тельца»

Какие только невероятнейшие истории не случаются в мире «золотого тельца» с его подданными – драгоценностями, золотом, деньгами. Жаль только, что за все это обычно расплачиваются люди.

Песок, блестящий на солнце

1848 год в американском штате Калифорния обещал быть простым и даже сонным. Никаких катаклизмов не ожидалось. Впрочем, люди бизнеса, конечно, не дремали. Вот и делец средней руки Джон Саттер вознамерился построить лесопилку, при которой должна быть водяная мельница. Поиски подходящего места он поручил строителю Джеймсу В. Маршаллу. Тот выбрал участок в семидесяти километрах от городка Сакраменто, где река Американ-ривер впадала в реку Сакраменто. В то время городок еще только начинал строиться, был никому не известным и уж никак не претендовал на административный центр штата Калифорния.

В этом тихом местечке Джеймс Маршалл и решил построить лесопилку. Ну а начав строительство, каждый день по многу раз обходил весь участок. Однажды увидел странное зрелище: недавно вырытый песок ярко блестел на солнце. Полюбопытствовав, что же это за диковинка, Маршалл поднял горсть песку и изумился еще более – среди обычных песчинок выделялись довольно крупные блестящие крупинки. Это еще что?!

Маршалл отослал странный песок хозяину. Саттер, как и любой лесозаготовитель того времени, умел вполне успешно делать анализы, ведь ему постоянно приходилось разбираться то с почвой, то с древесиной, определять их болезни, находить насекомых-вредителей. Вот и с необычным песком, присланным Маршаллом, Саттер сумел разобраться. Какова же была его неописуемая радость, когда он понял, что блеск песку придают крупинки чистого золота!

Тут ему бы и промолчать да начать по-тихому поиски золотой жилы. Но Саттер, как честный человек, перед Маршаллом не потаился, объяснил, что за песок тот сыскал, и даже выдал строителю премию за находку. Маршалл, опять же, как водится среди честных людей, пропил ее с рабочими, которых нанял для постройки лесопилки.

Словом, никакую лесопилку не построили, хотя место это навечно вошло в историю как «лесопилка Саттера». Уже через пару недель все рабочие обзавелись лопатами и ковшами для промывки золотоносного песка. Копали, намывали, высушивали день и ночь. Ну а все необходимые инструменты покупали в одной и той же лавке – у старины Сэма Бреннана. Другой-то лавки в округе и не было. У лавочника же была умная голова и авантюрная натура. Он и начал думать, как бы увеличить число промывщиков золота, ведь каждый из них придет к нему в лавку.

Покумекав, хитрый Сэм взял в счет товара несколько мешочков того самого песка, блестевшего на солнце, и рванул с ним в Сан-Франциско, уже большой город к тому времени. Там он столь красноречиво сумел рассказать о золотоносном песке, лежащем прямо под ногами по берегам реки Американ-ривер, что сагитировал несколько сотен человек приехать в их глубинку.

Едва же первые старатели, явившиеся на «лесопилку Саттера», намыли свои первые мешочки с золотом, хитрюга лавочник за собственные средства отвез их в Сан-Франциско погулять на славу и похвалиться добытым золотишком. Немудрено, что город загудел от восторженных слухов, и чуть не половина его жителей ринулась на берега Американ-ривер. Словом, предприимчивый Сэм Бреннан стал про-давцом-оптовиком. И никто не удивился, что именно он, а не какой-то старатель, намывающий золото, стал первым миллионером округи.

Весть о невероятном богатстве калифорнийских мест разнеслась по всей Америке, ну а потом пошла гулять и за океаны. Со всех сторон, со всех континентов в Сакраменто устремились орды старателей, мечтавших разбогатеть сразу и на всю жизнь. Уже через год, в 1849-м, 300 тысяч человек копали землю, намывали золото. Богатели – но, как водится, все тут же спускали подчистую. И снова намывали, богатели и… оставляли все в салунах, трактирах и борделях. Начались драки за участки, обман, преступления и убийства. Мир поразила одна из страшнейших болезней – золотая лихорадка. А в ней, как в любой хронической болезни, все шло с перемежающимся успехом. Что ж, «золотой телец» мало кого доводит до добра. Как писал впоследствии Джек Лондон, людей, которые разбогатели на золоте Сакраменто, можно пересчитать по пальцам, а вот торговцы, обслуживавшие всю эту армию алчных старателей, стали миллионерами через одного.

Находка столетия

Впрочем, случаются золотые находки и со счастливым финалом. Лет через тридцать после Великой калифорнийской золотой лихорадки о ней мало кто помнил. К 1880-м годам американцы уже не мечтали о мгновенном обогащении – работать приходилось в поте лица.

История умалчивает о фамилии наших героев, известно только, что они сами посчитали нужным остаться анонимами. Но то, что произошло, скрыть не удалось.

Однажды в один из многочисленных ломбардов Нью-Йорка обратилась молодая пара. Они только что поженились. На обзаведение новой семьи нужны деньги. Муж, конечно, работал, и даже на «хлебной должности» – банковским клерком на Уолл-стрит, но в силу молодости особых постов пока не занял. Словом, молодожены принесли в заклад единственно стоящую вещь, которая досталась юной супруге в подарок от какого-то дальнего родственника из Европы на свадьбу.

«Конечно, мы понимаем, – вздохнул молодой супруг, – что это не настоящее, то есть не дорогое золото, но очень просим войти в наше положение и дать за него побольше!»

И юноша вынул из кармана завернутое в носовой платок многосвязное ожерелье.

Оценщик равнодушно вздохнул – сколько таких бедолаг он повидал, сколько историй переслушал! Все они уверяют, что выкупят свои заклады уже в следующем месяце, да мало кто приходит. Раньше оценщик был опытным золотых дел мастером, сам изготовлял изделия из золота, ездил даже на обучение к ювелирам Европы. Но когда это было! Все давно быльем поросло. К старости руки стали уже не те, да и глаз неверен. Вот и пришлось устроиться оценщиком в этот ломбард. Все теряется, даже мастерство уходит с годами. А ведь были же когда-то мастера, не ему, конечно, чета – настоящие Мастера с большой буквы. В Европе американец видел невероятные украшения, и ожерелья в том числе. Ах, как изумили его украшения супруги Бонапарта, красавицы Жозефины! Какая работа и мастерство в мельчайших деталях! Там на каждом звене цепочки были выгравированы инициалы «N» и «J» – «Наполеон» и «Жозефина»…

А теперь… Что приходится оценивать на старости лет? Вот ожерельице из золотишка невесть какой пробы – замызганное, грязное…

Оценщик, скривив гримасу, брезгливо поддел пальцем принесенную вещь и вдруг… Нет, не старые глаза увидели – старое сердце распознало что-то уже знакомое, виденное, великолепное, волнующее…

Оценщик схватил лупу – так и есть! На звене давно не чищенного золота проступила буква «N», потом «J». И те же буквы на другом звене, и на третьем – на всех звеньях! Брезгливость на лице старого оценщика сменилась интересом, потом крайним возбуждением: «Эта вещь из коллекции самой Жозефины Богарне!»

Дрожащими пальцами оценщик вытащил с полки справочник, раскрыл, лихорадочно листая: «Вот! Смотрите! Это же пропавшее золотое ожерелье Жозефины! Конечно, надо провести экспертизу. Но я уверен, что не ошибся. Это же находка века!»

Экспертизу, конечно, провели. Даже вызвали ювелиров из Парижа, которые и подтвердили, что это ожерелье, подаренное Наполеоном Жозефине ко дню их свадьбы. Тогда Бонапарт еще не был императором и властителем Франции, потому и подарок был не слишком шикарным. Но историческая его стоимость огромна. После смерти Жозефины ожерелье долгое время считалось утерянным и вот нашлось…

Ну а что же молодожены? Они продали свое сокровище некоему коллекционеру за 20 тысяч долларов. И это была огромная сумма для того времени.

Пресс для кипы бумаг

Врач-рентгенолог Стив Майер усердно обслуживал больных в одной из клиник городка Кантон Северной Каролины (США) в двадцатых годах XX века. И в то время врачей мучили писаниной. У бедняги Стива на столе скапливались груды бумаг. Больше всего он боялся, что однажды сильный ветер разнесет все его записи по комнате и собрать их будет трудно. А ветра в его крае славились силой и могуществом. Но закрывать окна наглухо Майер не мог, ведь в комнате рядом стоял рентгеновский аппарат, и специалисты советовали врачу как можно чаще проветривать свой кабинет.

Как и любой молодой человек, Стив Майер жил не одной работой. Все свободное время он старался проводить с друзьями, вот только рестораны или заграничные путешествия были ему с друзьями не по карману. Но их небольшая компания нашла себе весьма экстремальное хобби, способствующее выбросу адреналина, – молодые люди увлеклись спелеологией и часто спускались в заброшенные карьеры возле города. Иногда друзья находили там красивые камешки, которые раздаривали. У Стива подружки пока не было, и он приносил находки домой. Образовалась уже целая коллекция, но камешки были мелкие. А Стив мечтал найти большой красивый камень, чтобы… класть его, как пресс, на бумаги в своем кабинете. И представьте, такой камень сыскался – крупный обломок какого-то голубого минерала. Когда Стив показал его друзьям, те со знанием дела сказали: «Это что-то типа горного хрусталя». Стив, конечно, поинтересовался: «Он ценный?» Один из приятелей только плечами пожал: «Ну если хочешь заработать два десятка долларов/ продай мне!»

Двадцать долларов – конечно, деньги, но не такие уж и большие. «Пусть камень остается у меня!» – решил Стив и отнес его на работу. В тот же день случился «большой ветер». Вот когда Стив похвалил сам себя – бумаги, на которых словно пресс лежал большой камень, остались в сохранности.

Время шло. Однажды на прием к рентгенологу пришел пациент, который разбирался в камнях, причем профессионально. «Мне кажется, доктор, – осторожно сказал пациент, – что вам нужно показать этот камень настоящим ювелирам. Я, конечно, могу и ошибаться, но на мой взгляд, это – огромный сапфир». Стив ошарашенно поглядел на камень, но совету внял. Каково же было его изумление, когда ювелиры подтвердили, это действительно гигантский кристалл голубого сапфира и масса его невероятна – три с половиной тысячи каратов! А он-то, бедняга, валялся просто посреди стола…